Сиреневое счастье

Глава 10. Заветы деда. Дмитрий

Раннее утро было особенным. Дмитрий Иванович никому об этом не рассказывал, но с мая по сентябрь он всякий погожий день ходил по росе. Босиком. Он удалялся вглубь, где не было ни черкесов, ни крестьян, ни любопытных глаз. На полянку, окружённую древними липами.

Ему нравилось, что не нужно было вести умные разговоры и казаться насмешливым и интеллигентным, не приходилось постоянно приглаживать волосы и следить за манерами.

В лесу всё это исчезало.

Ведь капельки воды на траве отражали раннее солнце фиолетовыми и оранжевыми цветами. Роса мочила брюки, и Дмитрий закатывал их до самых колен. А потом, где-то в половине девятого, земля становилась тёплой от лучей. Тогда он опускал штанины, надевал обувь и возвращался в дом Перси-Френч.

Сегодня на обратном пути он много думал.

Дмитрий собирался подарить ей лучший вечер в жизни, а она не явилась. Подумать только! «Женщины не стоят любви. Они глупы и ничего не ценят», — так говорил дед. И ведь был прав. Каждый раз Дмитрий убеждался, что женский пол — самое глупое, что было создано природой. Должно быть, так пошло ещё с Евы.

«Их не понять. Обещаешь любовь — сбегают. Хочешь простой интрижки — опять сбегают. Сами-то знают, чего им надо?.. Вот взять Лизавету, — думал Дмитрий. — Она некрасива, назойлива, но она бы ни за что не пропустила свидание со мной. А Катрин? Ты всегда приходила первой, ты робела, дрожала от стыда и страха, но приходила. И я был доволен. Нет, я совершенно не понимаю: почему она не явилась? Конечно, все женщины странны, но эта… То пугается, как Татьяна у Пушкина, то говорит колкостями. Чуднее я не встречал».

С такими мыслями Дмитрий добрался до скамейки, желая во всём разобраться.

Анастасия всё в той же немодной шляпке, бросающей тень на лицо, и с книгой в изящных руках. Девушка недвижима, лишь ветер вокруг колышет листья, переворачивает желтоватые страницы и касается её тела, приоткрывая щиколотки, обнимая тонкую талию.

Сердце Дмитрия забилось быстрее.

Отчего — он и сам не мог понять. Вся досада вмиг исчезла. Эта девушка снова казалась ему неведомой птицей, которую можно спугнуть любым опрометчивым словом.

— Доброе утро, Анастасия Дмитриевна, — тихо сказал он, подходя ближе.

Девушка не шелохнулась.

— Жаль, что мы так и не сходили вместе, — продолжил он, внимательно наблюдая за её лицом. Пока оно ничего не выражало. — Говорят, была чудесная постановка.

Анастасия сидела совершенно прямая и недвижимая, словно вместо тела — мрамор, хранящий нежную душу, что светится в травяных глазах.

— Кого читаете? — спросил он, садясь рядом и чувствуя, как молчание всё больше давит на него. Дмитрий попытался заглянуть в книгу, но Анастасия повернулась боком, и книга скрылась. — Ежели я вам так не угоден, я могу покинуть вас, — отчеканил он после паузы и пригладил волосы. Мокрая от росы штанина всё ещё липла к ноге. Оттого Дмитрий раздражался сильнее.

Анастасия не ответила и теперь.

— Зачем глумитесь надо мной? — спросил Дмитрий, вставая перед девушкой и опуская её книгу.

Наконец-то Анастасия взглянула на него. Вновь увидел её чарующие травяные глаза, в которых могли бы уместиться все леса мира. Стоит ступить в их бездну, и обратного пути никогда не отыскать.

— Вы меня обидели и продолжаете обижать, — тихо сказала она.

Дмитрий начинал завидовать этой проклятой бумаге, которая владела взглядом и прикосновениями Анастасии. «В другой раз принесу ей ещё цветы, — подумал Дмитрий. — Или кисти, или книги, или всё вместе, лишь бы она не молчала и не сердилась».

— Простите меня, — прерывисто сказал он, поскольку не извинялся уже много лет, с самой смерти деда. — Простите, что обидел вас. Я больше никогда не сделаю этого, — говорил он, злясь и сам не зная, за что должен извиняться.

— А я не хочу прощать. Да и ваш тон мне не нравится, — холодно ответила она.

— Как же?

— А вот так, — Анастасия оторвалась от страницы, которую ни разу не перевернула. — Мне кажется, это вы позвали меня на свидание, разве нет? Распинались тут, навешали мне про природу, человека, а сами не пришли. Бросили меня. Теперь я даже смотреть на вас не желаю.

Дмитрий опешил. Кто кого бросил? О чём она?

— Вы не правы, ведь это я вас ждал, а вы не пришли, в этом нет моей вины, — начал он, но Анастасия перебила.

— Издеваетесь? — резко сказала она, захлопнув книгу. На сиреневой обложке была надпись «А.С. Пушкин. Избранные сочинения». — Я стояла там как дура, промёрзла до костей, и теперь говорите, я виновата? А знаете, вы правы, — Анастасия встала и оправила подол. Сердитое лицо нравилось Дмитрию ничуть не меньше, чем испуганное или равнодушное. — Я сама виновата, что поверила такому лгуну, как вы.

— Я совершенно вас не понимаю. Я ничего не понимаю. Вы сердитесь, что я не пришёл, но это вы не пришли, и сердиться должен я. Почему женщины всегда всё переворачивают?

— А, так вы ещё и женоненавистник! Ну теперь понятно. Вы нарочно позвали, зная, что не откажу, когда так просят, а потом наслаждались своим остроумием. Я права? Конечно права, даже не спорьте. А раз так, то нам не стоит видеться. Попрошу больше не приходить к обрыву, я первая нашла это место и имею праву остаться на нём. Прощайте, Киндяков!

Закончив тираду, Анастасия быстро ушла, как обыкновенно делал сам Дмитрий после встреч с назойливыми девицами.

«Какая перемена, — думал он, сидя на скамейке и придерживая мокрую штанину. — В запуганной птичке — орлица. Давно таких не встречал, наверно, даже никогда». Теперь желание овладеть ею окончательно заполнило все мысли Дмитрия, и он уже подумывал забрать из своей комнаты и старой мастерской все лучшие кисти и краски, чтобы подарить их Анастасии.

Через пару дней он снова прогуливался по роще. На скамеечке у обрыва сидела девушка. Дмитрий обрадовался и ускорил шаг, но вскоре пожалел, что вообще отправился сюда: здесь была Лиза, которая тут же заметила его и быстро встала.

— Ах! Дмитрий Иванович! — воскликнула она, заливаясь краской. — А я вот вас жду. Мне горничная сказала, вы здесь часто бываете.

— Господи, ну за что? — пробормотал он. — Доброе утро, — сухо сказал Дмитрий и хотел было уйти, но Лиза ухватилась за его рукав.

— Я… я хочу говорить… поговорить то есть. С вами. Я очень долго готовилась, и вот теперь готова сказать вам всю правду. Больше не могу молчать, да и зачем? Оставим глупости! К тому же, у меня очень мало времени: я ушла без спросу… — протараторила она. — Дмитрий Иванович, отчего вы даже не глядите на меня? Я вам неприятна? Если бы вы только знали!.. Ах, Дмитрий Иванович! Вы рвёте моё сердце, вы стали моим тираном, вы… — она замолчала на секунду, переводя дух. — Умоляю вас, взгляните на меня.

Дмитрий нехотя поднял взгляд и увидел на совершенно красном лице огромные глаза, полные страдания и мольбы, будто он и в самом деле тиран, а она его жертва, умоляющая о пощаде. Лиза дышала прерывисто, словно обежала всю рощу и теперь никак не могла прийти в себя.

— Я собирался прогуляться. Один.

— Зачем ходить одному? Пойдёмте вместе. Я столько хочу рассказать, я так долго решалась! А когда решилась, никак не могла отыскать вас. То вы уехали в город, то бродите по лесу, то читаете, запершись в кабинете — так мне всегда отвечают в доме Екатерины Максимилиановны. Я уже почти отчаялась, но вот вы сами пришли ко мне, — с этими словами она сильнее сжала пальцы на его руке. — Так вот, — быстро продолжила Лиза, — я хотела спросить вас, почему вы не хотите меня видеть? Почему всегда сбегаете, как только я появляюсь? У Ставрыгина вы сразу оставили карты и вышли, сказав что-то непонятное, как вы любите. Да, вы, Дмитрий Иванович, говорите так умно и заковыристо, то есть возвышенно или там… по-театральному, не знаю, но вот только я вас порой совсем не понимаю, да и не только я: Семён Семёнович посмеивается над вашими речами, только ему не говорите, не выдавайте меня, а то он не станет передавать вам мои письма. Вы их ведь читали? Но это потом, это не так страшно, если мы будем супругами, а будем мы замечательными супругами, мы сможем исправить и это, впрочем, я вам всё это уже писала сотни раз, и вы всё это знаете… А ещё… а ещё, — задыхаясь, говорила она, — я бы хотела…

— Совершенную любовь? С тихими вечерами, прогулками вдоль прудов, с кучей детишек?

— Ах! Дмитрий Иванович! — восторженно воскликнула Лиза и протянула к нему руки, как бы говоря: «Я согласна! Хоть сейчас!»

Дмитрий долго смотрел на неё, на эту глупую и беззащитную девчонку, перечитавшую книжек. Вся она трепетала, ожидая ответа, и одно его слово могло спасти её, а могло уничтожить. Сейчас он имел власть над её сердцем и мог запросто свести её с ума, а после оставить одну, как Верочку, что надоела своей пустотой, как Катрин, что вечно просила «настоящей любви, а не этой низости», как тех, чьи имена он уже позабыл. Он снова видел себя на сцене театра, где играл главную роль.

«Женщины не стоят любви», — всплыла из памяти фраза деда. Ему бы так и ответить, ведь Лиза совсем не в его вкусе, с ней даже играть не хочется, но что-то мешает, что-то носится в голове и повторяет, отбивает такт, стучит, как дятел: «Стоят. Стоят. Стоят». Почему? Непонятно. Но голос всё настойчивей, всё упрямей повторяет, и Дмитрий видит образ возвышенной, изящной, таинственной Анастасии, которую хочется разгадать, ухватить, пока она не исчезла, и ему начинает казаться, что голос прав.

— Но получите вы, Лизавета, совершенно другое. Позвольте описать вам наше будущее, — сказал он, взял её под локоть и повёл по тропе вдоль обрыва. — Вы обрюзгшая мать большого семейства, носитесь с детьми и няньками весь день, по вечерам досаждаете мне разговорами о своём несчастье. Я тру виски и утешаю вас, говорю, что вы по-прежнему молоды и красивы — лгу, разумеется, — а вы только и делаете, что плачете и ревнуете меня, например, к некой Анастасии. Это лишь спустя пару лет. Через десять я вас вовсе оставлю: променяю на карты или уеду с концами в столицу, если вы останетесь здесь, или в Симбирск, если будете там. Либо вовсе отправлюсь в странствия, к горам, например. Вы будете с детьми, няньками и разбитым сердцем. Хотите подобное будущее?

— Ах! Зачем вы так? — проговорила Лиза, едва сдерживая слёзы.

— Да прекратите же ахать, это раздражает.

Лиза замолчала и посмотрела ему в глаза.

— Я не понимаю, — сказала она, растягивая слова. Подумав, Лиза с дрожью в голосе спросила: — В-вы в-вл-люблены в кого-то?

— А вы?

— Ах! Н-не юлите, Д-д-м-митрий Иванович, — жалобно попросила девушка и добавила уже более ровным голосом: — Вы р-разобьёте мне сердце, но это лучше в-вечного обмана.

Дмитрию стало жаль её. Все театральные образы исчезли. Разве он объяснил непонятно? Он вздохнул, ещё раз посмотрел на эти умоляющие глаза и медленно проговорил:

— Лизавета, не глупите. Дождитесь своего настоящего «героя романа». Я вам не нужен, — сказал он и ушёл, ни разу не обернувшись.

Он чувствовал себя героем, спасителем юной неопытной души, который не требует никакой платы. Упиваясь собственным великодушием, он вспомнил про письма, которые должен был передать Ставрыгин. «Неужели настолько подлец, что стал обманывать несмышлёную Лизу?» — подумал Дмитрий Иванович, однако тут же позабыл и о Лизе, и о Ставрыгине, поскольку добрался до дома, где подавали обед.

Глава 11. Медвежья душа. Мари

Мария Петровна вместе с Василием Фёдоровичем отправилась в деревню. Она располагалась недалеко от барского дома, вправо по тропинке, а у поляны с земляникой – вниз.

Тут не было ни родника с купелью, как у них, ни большого холма для хранения мяса. Местные не пили родниковую воду, лишь из Волги. Марию Петровну это удивляло, но наводить свои порядки она тут не собиралась. Всё равно скоро уезжать.

Крестьянские избы выглядели точно так же, как много лет назад, когда её ещё ребёнком водили в деревню. Из стройных рядов, спускавшихся к реке, выделялся лишь один домик: до того ветхий и покошенный, что, казалось, его мог сдуть малейший порыв ветра. В нём-то и жила старушка.

Мари осторожно наступила на полусгнивший порог, и он заунывно заскрипел. Василий Фёдорович открыл дверь, и изнутри пахнуло духотой, прелостью и особым запахом старости, который невозможно описать. Вдоль закопчённых стен висели иссохшие травы, в тёмном углу шипела кошка, кто-то тихо стонал. Смерть уже стояла под мутными окнами.

Старушка, лёжа на узкой лавке и щурясь, прохрипела:

— Мишка, эт ты?

— Пожаловала дочь твоего барина, — ответил Василий Фёдорович и этим перепугал несчастную: та замешкалась, попыталась встать и едва не упала с лавки.

— Не надо, — вмешалась Мария Петровна. — Отдыхайте. Давай уйдём?

Она хотела добавить, что ей нехорошо тут и очень душно, что лучше не стоит, но её перебили.

— Батюшки, и впрямь барышня! — воскликнула полуслепая старуха, вытягивая вперёд руки и ощупывая воздух. — Я вас по голосу узнала-с. Здоровьичка вам, барышня.

— Мы хотим послушать одну из историй, — перебил её Василий Фёдорович, брезгливо оглядываясь и подавая Марии Петровне стул. Та совсем пожалела, что согласилась.

— Какую же? Их мно-ого у меня, — сказала она, кашляя.

— Да любую. Хоть ту, что про медведя-оборотня.

Мари осторожно опустилась на ветхий стул у самой стены. Он скрипнул, но не разрушился. Василий Фёдорович сел в углу. «Его совсем не смущает?» — подумала Мари, отодвигаясь от паутины.

— Грустная это сказка, — вздохнула старушка, оживилась и села кряхтя. — Ну, слушайте-с, раз угодно.

Когда-то жил один человек. Был он таким бедным, что не мог кормить даже себя, потому ни жены, ни детей не было. Задолжал соседям, и те стали то угрожать ему, то советы разные давать — у кого какой характер, видишь ли.

Сказали ему как-то нарубить побольше дров да и продать в городе. Мужик-то начал было, но бросил: таскать брёвна ой как не хотелось: всё спина болела. Он бы и жил себе как раньше, но сосед его — Егорка — подкараулил мужика и втолковал ему по голове-то, что долг надо бы вернуть. Тогда придумал мужик — Петрушкой его звать — на зверей охотиться. Вот тока зайцы быстро бегали, птицы быстро летали, а мужик был совсем не быстрый. Стал он ловушки делать. Где верёвку привяжет, где в кустах подкараулит, помаленьку научился ловить. Половину сам съедал, а половину за долги давал. «Что же это такое? — говорил он после охоты. — Денег нету, семьи нету, а теперь и сил нету!» Говаривал так, злился, да не менял ничего: ленивый был, Петрушка-то.

Один раз наткнулся на зверька мёртвого. Был он маненький, худенький, но шёрстка так и блестела на солнце, будто из золота какого. Шкурка была чёрная, мягкая, гладкая, и до того она мужика подивила, что принёс зверька в деревню: другим показать.

Смотрели все. Дети-глазопялки с вопросами лезли, девки мимо пробегали, а сами поглядывали, мужики бороды чесали, а бабы хохотали: «Добытчик! Крысу бы принёс, и то больше».

— Тебя не спросил! — крикнул тогда мужик и поплёлся домой.

Избёнка-то его была совсем плохая, даже пополоше моей: сквозь стены-то ветер выл, полы все сгнили, воняло…

Тут старуха тяжело вздохнула и погладила худую огненно-рыжую кошку, которая теперь сидела у неё на коленях. «Может, поблизости есть пустой дом, — подумала Мария Петровна, — переселить бы её».

— Жилище это от матери с отцом осталось. Те были работящие, и все их любили. А вот мужик наш таким не был. Всё он пытался сделать хитростью да смекалкою. Это бы и ничего, вот только ни хитрости, ни смекалки у него не было. Была лень одна.

Положил он зверька-то на стол и стал думать, глядючи на шёрстку чёрную. Думал, что бы сделать, но тут в дверь постучали. Да так, что мужик вздрогнул.

— Выходи! — крикнули с той стороны. — Выходи, Петрушка! Худо будет!

Мужик притаился: авось уйдут.

— Избу снесу, коль не вылезешь!

Петрушка нехотя поднялся и дверь открыл. Влетел Егор.

— Мало было?! — сказал, напирая на мужика. — Не понял ты?

Петрушка попятился и вытянул руки.

— Понял всё, понял я.

— Раз понял, тогда на кой крысу припёр? Мы о чём говорили? — он стукнул кулаком по столу, где зверёк лежал.

— Что я должен всё вернуть.

— А как? — спросил Егор, покраснел весь от гнева.

Мужик сглотнул и промолвил:

— Охотой.

— А добыча где?

Тут Петрушка не выдержал.

— Да разве ж я виноват? Нет зверей в лесу! Нашёл дохлую тушку, принёс сюды, — показал на стол, где лежал зверёк. — Что же мне делать-то? Не на медведя ж идти!

— Пойдёшь, коль я решу. Завтра же и пойдёшь, и медвежонка принесёшь, — уже спокойнее сказал Егор. — Снимем шкуру и отвезём в город. И с этого твоего, — он махнул на тушку своей ручищей. — Всё понял?

Егор поднял кулак перед самым носом Петрушки. Тот кивнул.

Петрушка всю ночь ворочался. Тока заснёт — видит медведей. Больших, зубастых, когтистых. Они всё на задние лапы встают и ревут, и от рёва их само сердце сжимается у Петрушки, и дрожит он, и просыпается.

Так он мучился до рассвета, а когда солнце встало, пошёл в лес. Слонялся от дерева к дереву, медвежат выискивал и богу молился, чтоб не встретить их. Петрушка-то наш хорошо-о помнил историю одну, где медведь деду-то его ногу отгрыз. Оборачивался Петрушка и вздрагивал, рогатину сжимаючи, а рогатина-то досталась ему от того самого деда, что когда-то медведей бивал.

Так, стало быть.

Петрушка-то наш устал выискивать да и присел под деревом-то. Задремал и увидал мать с отцом.

Кивают они ему да руки протягивают. Мать ладонь на щеку положила, и была она мокрая да холодная — эт он сам потом сказывал. Петрушка потрогал её, и ладонь ушла. Вместо неё шуба пришла. Мягонькая да пушистенькая. Он укрылся ею и уж в сон провалился, но тут рыкнул кто-то. Петрушка наш вздрогнул, глаза открыл.

Сидит медведь, медвежонок, махонький такой, а всё равно страшно. Ещё и рычать пытается. Петрушка наш от страха вскочил и пусти-ился-я бежать. Бежит, а у самого мороз по спине дерёт.

С того-то дня мужик всяку ночь медведей видел, ни живой ни мёртвый ходил, и такого его Егор мучил, грозился шкуру с него снять.

— Не пойду, хоть прибей! — кричал Петрушка и пужался всё больше: и медведя, и Егора. А разок Егорка так поколотил его, что Петрушка набрался духу и в лес пошёл.

Идёт, жара вокруг, а у него зуб на зуб не попадает. Ищет он медвежонка, трясётся со страху, меж деревьев бродит, да молится Господу Богу нашему.

Старушка перекрестилась и вздохнула, глядя полуслепыми глазами в сторону иконки. Мария Петровна тоже вздохнула: неприятно ей было слушать, как несчастного сосед обижает, кроме того, Мари никак не могла понять, зачем Василий Фёдорович привёл её сюда. «У меня portrait не окончен, а я здесь. Ещё и спина затекла», — подумала она и взглянула на жениха. Он сидел на ветхом табурете, смотрел в мутное окно и, должно быть, о чём-то размышлял, теребя в пальцах трубку. Старушку он, кажется, совсем не слушал.

— Искал он, искал, да и нашёл на свою беду. Медвежат нашёл. Глядел он на бурый мех, и виделась ему каждая шерстинка копейкою. Получалось так много, что хватило б и на избу, и на жену, и даж на дитё. Петрушка думал, что его б все зауважали за дух его крепкий да за богатство, а Егор извинялся бы ещё.