Сиреневое счастье
Она оглядывалась на каждом шагу, словно ожидала, что на неё вот-вот нападут. Альбом и краски прижимала к груди, как в тот раз, когда убегала. Ступала медленно и осторожно, будто шла не по лесной тропинке, а по раскалённым камням.
Незнакомка, не дойдя до скамейки, вздрогнула и очередной раз оглянулась. Дмитрий потушил трубку и едва дышал, девушка его не заметила. Она взяла карандаш и быстрым движением спрятала в карман сарафана. К букету не прикоснулась, а села с краю, чтобы не задеть его. Дмитрий вздохнул. «Ну что за женщина?» — подумал он и выбрался из укрытия.
Он подошёл к ней и, вытащив трубку, тихо кашлянул. Незнакомка, казалось, ничего не услышала, поскольку продолжила рисовать всё тот же пейзаж, что и неделю назад. Дмитрий кашлянул громче, и она обернулась. На этот раз он ясно увидел лицо, обращённое прямо к нему, и травяные глаза, роднившие незнакомку с лесом. Дмитрий хотел разглядеть их получше, но заметил, что к испугу девушки добавился немой вопрос. Надо было срочно что-то делать, пока она не сбежала, и Дмитрий сконфуженно поклонился, пригладив и без того гладкие волосы.
— Доброго дня, сударыня, — сказал Дмитрий.
— Доброго, — ответила девушка, и Дмитрию показалось, что этот голос ему только послышался: до того он был тих.
Он снова пригладил чёрные волосы и посмотрел на рисунок.
— У вас горизонт кривой, — сказал он и сам не понял, что за чепуху говорит, ведь горизонт был абсолютно прямой.
Незнакомка отвернулась, ничего не ответив. Её напряжённое тело готово было вскочить со скамейки в любой миг. Потому Дмитрий осторожно начал:
— Вчера я напугал вас, прошу прощения.
Девушка молчала, добавляя на деревья тень. Рука чуть дрожала.
— Этот букет для вас, — он поднял сирень и сконфузился: цветы завяли. Тут, как назло, девушка обернулась и увидела его с полумёртвой сиренью и, должно быть, с ужасно глупым видом. Губы дрогнули в слабой улыбке. Она снова занялась рисунком. Дмитрий счёл это за согласие на его присутствие и сел рядом, бросив букет под скамейку.
— Давно рисуете? — спросил он, набивая трубку.
Незнакомка кивнула.
— Я тоже люблю искусство, — продолжил он. — Должно быть, слышали об известном меценате Дмитрии Ивановиче Киндякове, так вот, это я.
Он ожидал увидеть хотя бы удивление, что такой известный человек бродит по роще, а не принимает гостей в величественных залах и галереях, но незнакомка совершенно не отреагировала на его имя. Что ж, разговорить её будет не так просто. Хотя, возможно, она лишь боится его известности?
— Вы не сердитесь, что я напугал вас, сударыня? Кстати, не скажите ли своего имени? Звать столько прекрасную девушку безымянной сударыней для меня непозволительно.
— Киндяков, говорите?
— Так и есть.
— Тогда я Садовникова. Анастасия.
— Как? Вы Анастасия Дмитриевна? Совершенно удивительно, что он ни разу не упоминал о вас. И возраст… сколько же вам лет?..1
Анастасия бросила на него непонимающий взгляд, и Дмитрий тут же опомнился.
— Прошу извинить меня. В любом случае о вашей матери я не стану спрашивать, не беспокойтесь.
Она задержала на нём взгляд травяных глаз, от которых повеяло чем-то загадочным и древним, отчего Дмитрию стало не по себе и он поёжился.
— Вы очень странный человек, Дмитрий Иванович Киндяков, — тихо промолвила она.
— Не боитесь сидеть в лесу и рисовать? Кстати, как вы прошли без билета? Его ведь нет?
Дмитрия давно это интересовало. Екатерина Максимилиановна окружила рощу земляным рвом и наняла черкесов, которые охраняли древний лес от чужаков. Пройти сюда можно было лишь по особому билету.
Анастасия усмехнулась и покачала головой.
— Я хорошо знаю этот лес, и билеты мне не нужны. А чего мне следует пугаться, по-вашему? Меня испугали только вы.
Возвращаясь домой, Дмитрий твёрдо решил, что эта девушка, должна стать его, кем бы она ни была. Хоть она актриса, хоть дочь Садовникова, да хоть куртизанка!
Глава 5. Лиза и Ставрыгин. Дмитрий
Дмитрий Иванович пришёл к Ставрыгину, как делал уже много раз. Дмитрий часто говорил, что играет в карты скорей из привычки, сложившейся в столице, чем из любви к ним. В Москве бывало до того нечем заняться, что со временем он приноровился к игорным домам и забрал эту привычку в родной Симбирск, где любителей разложить картишки было намного меньше, но зато играли они со всем азартом, на какой только способны жители провинциального городка.
— Готовы, Дмитрий Иваныч? — спрашивал Семён, с прищуром разглядывая карты.
— А готовы ли вы, Семён Семёнович? — парировал Дмитрий, свысока глядя на противника.
— Как вы официальненько со мной. Небось в столицах привыкли, пока не сбежали, — отвечал Ставрыгин, и игра начиналась.
Дворяне сидели часами, раскладывая карты, выпивая изысканные вины, обсуждая политику России и, конечно, проигрывая друг другу.
В этот вечер к Семёну Семёновичу пришла Елизавета Искоева, сопровождаемая братом. Лиза, в жизни ни во что не игравшая и только следившая за действиями брата, поставила пару рублей на бубновую даму и выиграла. Она удвоила ставку, загнула угол дамы и снова выиграла. Когда это повторилось в пятый раз, а у карты были загнуты все углы, Ставрыгин полушутя-полусерьёзно воскликнул:
— Лизаветушка, вы нас обанкротите! Особенно Дмитрия Иваныча. У него сыновнее невезение.
Она покраснела и опустила глаза. Ей стало ужасно неловко. Ни в тот вечер, ни после Лиза больше не играла: так смутили её слова Семёна Семёновича, что она в самом деле решила, будто одной картой может лишить Дмитрия Ивановича всех денег, чего ей совсем не хотелось делать. Дмитрий Иванович казался ей самым приличным человеком в этом доме, не считая, конечно, брата и её саму. Себе такое приличие и даже благородство она объясняла тем, что Дмитрий Иванович не бранился, а лишь хмурился, когда проигрывал, говорил мало, насмешливо и порой так умно, что Семён Семёнович подшучивал над его речью.
В конце, когда Дмитрий Иванович уже уходил, Ставрыгин сказал:
— Бывай, Васильев.
«Ах, как это необычно!» — подумала Лиза и загорелась мыслью обязательно узнать, почему же Дмитрия Ивановича так назвали.
Когда он услышал эту фамилию, сжал челюсти и вышел, ни с кем не попрощавшись.
Эта загадка добавляла её возлюбленному шарма, и Лиза не могла не потерять голову. Весь вечер она думала о нём, а ночью, когда все в доме легли, зажгла свечу у кровати и записала все свои мысли. При этом сердце её быстро и мелко стучало, перо выпадало из влажных рук, а лицо горело то ли от пламени свечи, то ли от внутреннего огня.
Утром Лиза пришла к брату и стала просить его о помощи.
— О чём ты говоришь? Ах, да ты с ума сошла, сестрица! — вот и всё, что он ответил. Лиза умоляла отнести Дмитрию Ивановичу любовное послание, но брат лишь смеялся, и ей ничего не оставалось, кроме как довериться единственному, кто мог помочь.
— Я так беспокоюсь! Ах, вы бы только знали! Я люблю его, я хочу быть с ним, понимаете? — говорила, краснея от стыда и собственной смелости, Лиза, а Ставрыгин слушал и кивал.
— Для такой прелестненькой барышни, — сказал он в конце, — я сделаю всё на свете. Не беспокойтесь, милая моя Лизонька. Давайте ваше письмецо, я передам его сегодня же. Будьте уверены, что об этом не узнает ни одна душа.
С того дня по субботам Лиза относила ему стопку любовных писем, адресованных Дмитрию Ивановичу. Ставрыгин же внимательно прочитывал каждое из них и складывал в ящик.
Глава 6. О природе и человеке. Дмитрий
Через неделю Анастасия пришла на то же место. Её непонятные, точнее отсутствующие, манеры и чересчур откровенные и совершенно немодные наряды умудрялись сочетаться с молчаливостью и любовью к искусству. Такое противоречие заставляло Дмитрия постоянно думать об Анастасии, разгадывать её загадку, разбираться в ней, как в головоломке. «Так актриса она или всё-таки нет? — размышлял он, вспоминая её причудливые платья и обнажённые колени, которые она ничуть не смущалась показывать. — Впрочем, даже если и куртизанка, то удивительная. Необыкновенно возвышенная натура».
Однако, кое-что он понял сразу. И это в нужный момент могло ему пригодиться.
На этот раз Дмитрий застал её за кормлением птиц. Альбома при Анастасии не оказалось.
— Что за чудо? Вы без красок? Неужели больны? — спросил он, подходя ближе и кланяясь.
Девушка обернулась и кивнула в знак приветствия.
— Любите птиц?
Она кивнула и отдала им остаток хлебных крошек и зёрен.
— И вам совершенно не жаль денег, добытых вашим нелёгким трудом?
Анастасия удивлённо на него посмотрела и наконец ответила:
— А вам не жаль на меня времени?
Дмитрий вскинул брови и по привычке пригладил и без того гладкие волосы.
— А вы непростая барышня. Недаром дочь Садовникова.
Он специально назвал эту фамилию, чтобы проверить, не солгала ли она в тот раз и не выдаст ли свою ложь стыдливым румянцем, но Анастасия лишь усмехнулась и села на скамейку. Дмитрий устроился рядом, закуривая трубку.
— И не жаль вам денег на табак?
Дмитрий вытащил трубку, посмотрел на неё и покачал головой.
— А на птиц жаль? Мне кажется, вы недолюбливаете природу.
Дмитрий обратно сунул трубку и довольно улыбнулся: должно быть, тема задела Анастасию.
— Хотите поговорить о природе? Что ж, пожалуйста. Вы можете подкармливать птиц и зверушек, но попрошу вас, Анастасия Дмитриевна, не забывать о Дарвине. Помогая слабым, вы не даёте природе избирать сильных и достойных дать потомство. Так что же: вы помогаете природе или мешаете ей?
— А вы?
— То есть?
— Вы отравляете самого себя, помогая природе в естественном отборе. Тогда кем становитесь вы: сильным или слабым, который должен погибнуть? И если трубка доведёт вас до больницы, где вам скажут, что вы сами виноваты в том, что стали слабым звеном в природе, каково вам будет? Понравится?
— Вы не правы. Я человек, а не птица.
— Тем хуже. Человек изгнан из природы, он недостоин стоять рядом с птицей.
— Да вы философ! — воскликнул Дмитрий, поражаясь её странным размышлениям. — Однако, даже если в ваших словах и есть доля правды, у человека всегда остаётся общество. Оно недурно заменяет природу. Неужели вам его мало? Хотите, я представлю вас среди наших дворян?
— Оно мне не нужно. Мне нужна природа, а в ней все создания хотят жить, а не умирать с голоду. Я же пытаюсь им помочь.
— А мне поможете? Я ведь тоже часть природы и, должно быть, заслуживаю вашей помощи, как думаете?
— Человек изгнан. Мы никогда не вернёмся домой, — ответила Анастасия со вздохом.
«Ну и барышня! — подумал Дмитрий. — Как же её подтолкнуть-то? И к Ставрыгину такую не приведёшь. Нет, этому развратнику нечего видеть Анастасию. Правильно, никакого общества».
— Однако человек когда-то был её частью. На правах бывшего члена природы я прошу вас о помощи.
— О какой?
— Совершеннейший пустяк. Будьте так добры, скрасьте один мой вечер походом в театр. В пятницу, если вы свободны.
Анастасия молчала. Пели сытые птицы, шелестели ярко-зелёные листья в столетних дубах, далеко внизу шумела Волга, а Анастасия молчала так долго, что Дмитрий начал сомневаться: не поспешил ли он? Хотел прочесть ответ на её лице, но оно не выражало совершенно никаких эмоций: Анастасия вся застыла, словно надела мраморную маску или даже обратилась в статую. Явно актриса.
— Что ж, если не хотите, я пойму, — сказал он, вставая.
— Я не знаю, — выдохнула она. — Мы ведь даже не знакомы, — проговорила она с лёгкой дрожью в голосе. — И мне кажется, что это… как-то поспешно.
— Вы не правы: мы знакомы.
— Я о вас ничего не знаю, как и вы обо мне.
— Тогда я представлюсь, — он отошёл на пару шагов и вытащил трубку. — Перед вами Дмитрий Киндяков2, дворянин, надворный советник и потомственный масон, — торжественно объявил он, представляя себя на сцене столичного театра.
Девушка грустно улыбнулась, и мрамор наконец исчез.
— Масон и дворянин? — повторила она, качая головой из стороны в сторону. — Какой же вы обманщик.
Обманщик? Да, он нередко лгал, особенно женщинам, но не сейчас. Дмитрий всегда гордился своим знатным происхождением, своим именитым родом, который некогда водил знакомства с Пушкиным и Карамзиным. Он — потомок тех великих людей, что воевали и бились за свободу других, в итоге же поплатились своей собственной3. Он — потомок тех, кто основал в роще громадный масонский храм, своим величием поражавший всех приезжих и местных. И разве может Дмитрий солгать здесь?
— Почему вы не верите? — оскорблённо спросил он.
— Мне кажется, вы ведёте себя очень странно. Пугаете меня, ходите по роще во фраке, называетесь Киндяковым… Поймите, я не хочу играть ни в какие игры, я слишком устала для этого, а в роще я отдыхаю. Не лишайте меня этого, пожалуйста.
— Буду ждать вас в пять у дверей театра. Билеты у меня. До встречи.
После этих слов Дмитрий поклонился и быстро ушёл, пока девушка ничего не ответила. Похоже, он недооценил Анастасию. Не все барышни легко достаются.
Впрочем, тем интереснее.
Глава 7. Мысли. Фиделия
Фида сидела в партере рядом с новым знакомым. Шла видоизменённая комедия Гоголя «Ревизор», в которой чиновников одели в современные костюмы и каски вместо шляп, а дочь городничего больше походила на неформалку, чем на благородную девицу. Актёры кричали и носились туда-сюда, показывая пошлости и откровенную ерунду, никак не связанную с классической постановкой. Фиде хотелось уйти, и небеса услышали её желание.
Театр стал рушиться.
Сперва упала громадная люстра. Закричали люди. Треснули стены. Трещина побежала вперёд, к самой сцене, и унесла её в подвал. Зрители вскочили и помчались к выходу. Началась давка.
Резко у всех выросли огромные животы, которыми они напирали друг на друга. Одна такая мадам толкнула Фиду к бывшей сцене. Фиделия упала и никак не могла встать, а вокруг один за другим появлялись человекоподобные монстры, хотевшие растоптать её.
Наконец Фиду поднял Дмитрий, единственный, кто был похож на человека. В тот же миг театр опустел. Они стояли на обломках некогда роскошного места, вокруг которого стал расти лес. Деревья появлялись из каждой сломанной вещи. Лес казался дружелюбным, в нём не было пошлых сюжетов и глупых людей, здесь царили гармония и принятие. Фида хотела ступить в этот райский сад, но Дмитрий удержал её за руку. Его лицо стало меняться. Миг — и на неё смотрел человек из далёкого прошлого. Теми же травяными глазами, как у неё самой.
Страшно. Безумно страшно стоять вот так у разрушенной стены, из которой тянутся руки. Хватают, тянут в глубь, откуда слышится противный пьяный голос: «Фиде-е-елия, где же ты?! Я пришёл спасти тебя!»
А отец просто глядел. Ни слова, ни жеста.
Фиделия закричала и проснулась в холодном поту. Такие сны ей виделись после встречи с Дмитрием, и из-за этого она с каждым днём становилась всё беспокойнее и рассеяннее. На работе не слышала клиентов, те жаловались на неё, Фиду ругали, она обещала быть внимательнее, но не справлялась.
В пятницу Фида взяла отгул. Проснулась в пять утра от очередного кошмара. На этот раз Дмитрий оказался отцом, который бросил её посреди пустынной дороги и уехал.
Фиделия заварила душицу, которая всегда помогала успокоиться. Внутренняя дрожь, высокая температура, боль в животе и ещё куча надоедливых симптомов появлялись всякий раз, когда Фиде предстояло что-то важное или страшное. К мучительным ощущениям в теле добавлялись пугающие мысли, от которых голова трещала по швам.
Ведь дело в том, что у неё никогда не было мужчины. Не оказалось за её двадцать три года ни одного, кому она бы позволила приблизиться. Даже взять за руку, не говоря ни о чём другом.
Да, она пыталась. Было время, года два назад, когда Фида занялась личной жизнью. Зашла на сайт знакомств, сходила на пару встреч. Но их было нелепо даже вспомнить. Один, с длинными волосами, всё придвигался поближе на лавочке и глядел так, будто хотел проглотить. Был и другой. Джентльмен в глубокой депрессии. Выглядело маняще и готично, пока Фида сама вдруг не прониклась идеями всеобщей бессмысленности. Потом она избавилась от них, но осадок остался.
Конечно, встречались и весьма приятные молодые люди. Инженер, любитель спорта. Но с ним не нашлось ничего общего. Был и мальчик младше её, который очень-очень понравился. У Фиделии появилось вдохновение и новые картины, но вскоре она отрезвела и решила, что он не подходит.
Словом, все её попытки длились не больше пары дней или недель.
И, к тому же, ей хотелось любви платонической. А мужчины ждали или требовали от неё совершенно иной.
Зато Дмитрий казался другим. Интеллигентный, красивый, благовоспитанный — он, как верила Фида, никогда бы себе не позволил никаких намёков и тем более грубостей, какие приходилось терпеть от клиентов или ухажёров. Ведь Фиделия была очень красива, и она знала это. Как и то, что нравилась мужчинам благодаря своей скромности и молчаливости, которая казалась им загадочной.
Однако, всё это нисколько не мешало ей пугаться всякого малознакомого кавалера.
Мысли о том, что Дмитрий всё-таки может оказаться маньяком, а этот день — последним в её жизни, сводили с ума. Они были нелепы, но избавиться от них не получалось.
«А если он и есть то счастье, что я столько ждала?» — спрашивала себя Фида и при этом касалась рисунков, кистей, кювет с акварелью, альбомов, переходила к ночникам, что подарил отец, трогала детские фотографии и механический карандаш, вдыхала запах старых шишек и гербария, обнимала мамину одежду, что до сих пор висела в шкафу и уже стала её собственной, и при этом неосознанно прощалась. Когда Фида поймала себя на этом, она вышла из дома, чтобы не обезуметь до пяти вечера.
Ноги сами привели к роще, которая уже успела измениться.
Глава 8. В лесу и у театра. Фиделия
Деревья, низкие на прошлых выходных, теперь стали высокими и могучими. А ещё их украшали чьи-то рисунки. Некоторых же деревьев и вовсе не было. Овраги оказывались в новых местах, прежние же завалили ветки и мусорные мешки, и лишь тропинки оставались всё теми же венами, ведущими в сердце природы.
Фиде нравилось идти по лесу, а не по городу. Даже до беседки Гончарова, куда можно было попасть по улицам, она добиралась мимо родника и озера. А теперь, когда жила совсем рядом с Лесом, она ступала по разным тропинкам.
Особенно необыкновенной была та, что вела через мшистый родничок. Когда-то на нём краской написали «Разин», и Фиде казалось, что это в память о том самом Стеньке, что ходил здесь давным-давно и прятал свой клад. Отсюда можно было пройти к Волге через стрельбище, а можно было попасть к барской купели, где, как слышала Фида, пили сами Киндяковы, жившие тут сотню лет назад.
«Странный он, Дмитрий, — подумала Фиделия, вспомнив его слова о дворянах, о меценатах и прочем. — То ли шутит надо мной, то ли с причудой. А всё-таки что-то в нём есть… Обыкновенные ведь мне не по душе».
Фида провела рукой по дубу, к которому прислонилась после первой встречи с Дмитрием. На коре по-прежнему оставались засечки от топора, из которых сочился сок. На месте раны толпились жуки и осы, упивавшиеся кровью дуба. Дерево истекало и, казалось, медленно покидало бренный мир. Впрочем, ветви его по-прежнему тянулись вверх, словно не желали видеть горестную землю. Об ствол дерева головой тёрлась огненно-рыжая кошка, которая вскоре исчезла.
Фида села на бревно, лежавшее рядом, и мыслями вернулась в детство.
Она всегда ждала свой день рождения, в который мама и папа устраивали пикник. Рано утром собирали рюкзаки с едой и посудой, отправляясь в небольшой поход. Они шли по роще, разглядывали цветы, угадывали птиц и так добирались до полянки, вокруг которой росла земляника. Срывали её руками и ели, и она была гораздо вкуснее той, что торговали на рынке. Потом расстилали большое покрыло и доставали бутерброды. Начинался обед. Мама с папой о чём-то спорили, смеялись и загорали, а Фида бегала по колючей траве, ела ягоды и смотрела на облачные замки, что плыли по небу, становясь тортами и бисквитами, на солнышко, что мягко согревало, на далёкий лес и на маму с папой. Ей казалось, что всё, чего она когда-либо хотела, есть прямо сейчас, и большего не нужно.
Когда солнце начинало припекать, они собирались и шли к Волге, чтобы освежиться. Осторожно спускались по скосу, заросшему сиренью и травой, выходили на ровную дорогу посёлка. Уже отсюда слышался шум воды. Ступали ещё немного и выбирались на каменистый берег, усыпанный кислыми яблоками с заброшенных садов. Могучие синие волны омывали землю, речная пена окатывала камни, брызгала на лицо и уползала обратно. Вдали зеленел левый берег, казавшийся бесконечно далёким. Здесь они проводили пару часов, пока Фида не начинала проситься домой.
Фиделия вздохнула поглубже, улыбнулась воспоминаниям, которые теперь казались по-настоящему счастливыми, встала с бревна и отправилась обратно.
Пару часов она фотографировала картины и зарисовки, чтобы показать их директору кафе и, если повезёт, договориться о выставке. Фида так и видела привычные серые стены, украшенные её картинами. Пейзажи соседствуют с натюрмортами, скетчи уживаются с крупными работами, везде царит гармония и покой. Пьяные перестают дебоширить, даже самые неотёсанные и грубые из них восхищаются кистью художника. «Но кто же это сотворил?» — спрашивают они. «Наша Фиделия, наш талант», — гордо отвечает директор, а Фида смущается, кивает и думает, что мир наконец принял её.
Мечты целиком поглотили Фиделию, но стоило закончить со снимками, как беспокойные мысли вернулись с новой силой.
— Я ведь его не знаю, — говорила она вслух, расхаживая от кровати до ванны. — Киндяков, как же! Не то псих, не то маньяк, вот он кто, — Фида кивнула отражению, припомнив первое впечатление и ночные кошмары. — Лучше бы сбежала, как тогда. И зачем приспичило меняться? — спросила она у фотографии родителей. — Это всё вы. Если б жили нормально, у меня бы не начались все эти бзики. Ты, — Фида ткнула пальцем на отца, — оставил нас с матерью из-за какой-то художницы. А ты сошла с ума от этого. Будь вы нормальными, я бы училась в художке и давно выставляла картины. Но вы всё загубили. Вы всё испортили, — Фида покачала головой и повесила фотографию обратно. — Господи, да что со мной не так?! — вопросила она, глядя в потолок. — Почему у всех всё хорошо, а я даже на свидание не могу пойти?! А хотя знаю. Отлично знаю. Вы разобраться не могли. Меня ты толкала, чтоб он с развода забрал бумажку, а ты всё не мог сказать, что не любишь её. Просто не любишь. И всё. Что просто жалко бросать с ребёнком. Оба трусы!
Фида ощутила, как в горле встал ком, а глаза стало пощипывать. Она подошла к окну, чтобы подышать, успокоиться, посмотреть на мир. Но не помогло. Она разревелась так, как давно не плакала.
Ещё сильнее разболелась голова, так что Фида пошла заваривать очередную порцию душицы. От травы стало клонить в сон. Фиделия задремала и проснулась в четыре. Ровно через час она стояла у входа.
Из такси выходили люди. Женщины выглядели так, словно надели всё лучшее, что оказалось под рукой. Девушки и юноши делились на две категории: одни носили вечерние наряды, другие же приходили в рваных джинсах и футболках. Мужчины в основном носили деловые костюмы, и всё бы ничего, если б не их цвета. Напротив Фиды стоял джентльмен в фиолетовом пиджаке и таком же галстуке, в кислотно-розовой рубашке и, конечно же, в джинсах. Поблизости бродил старичок в тёмном пальто и дачной шляпке в красно-чёрную полоску. За спиной у него висел походный рюкзак. Казалось, он никак не мог определиться, куда хочет пойти: в театр или на пикник, оттого подготовился и туда, и туда.
Такие эстеты встречались и на работе, и в маршрутках, но театр отчего-то кишел ими, и Фида с детским любопытством разглядывала этих людей, стараясь ни о чём не думать.
Когда наскучило, она стала представлять, что вот сейчас придёт Дмитрий в своём фраке, возьмёт её под руку, и они войдут внутрь, а Фида будет смущаться и опускать глаза, когда в гардеробе спросят: «Вам на одну вешалку повесить?»
Раздался третий звонок. Постановка началась, все были внутри, а Фида оставалась зябнуть на улице. Ветер насквозь продувал тонкую ткань материнского платья, и кожа чувствовала каждое его прикосновение, отзываясь мурашками. «Похоже, я простыну», — подумала Фиделия, согревая дыханием ледяные пальцы.
Глава 9. Лето начала XIX века. Мари
Мария Петровна и Василий Фёдорович приехали в Симбирск, чтобы обвенчаться. Мари говорила: «Мне думается, что так мы будем счастливее, ведь это город, где мы оба появились на свет божий, он сделает наш брак robuste et fort4». Она действительно так думала, однако не менее важной причиной была холера, подступавшая всё ближе к Москве, в которой они жили. Именно поэтому оба приехали сразу же, как получили приглашение Льва Васильевича Киндякова, дядюшки Мари, который звал их, чтобы они позабыли тоску, нашедшую после смерти Петра Васильевича, папеньки Мари.