Гриша поднял на меня удивлённый взгляд. Ага, ага, знаю, я обычно тише воды ниже травы, и никаких у нас с Гришей пересечений не было ни разу. И тут вдруг. Ну что тебе сказать, пацан? Привыкай к неожиданностям, оно в жизни пригодится.
Я протягивал руку. И Грише пришлось её пожать.
– Здорово, – буркнул он. До чего же мерзкая рожа!
Я широко улыбнулся:
– А чего не встаёшь? Под себя наложил?
– Чё?!
Он попытался подняться, но зацепился за парту коленкой и только нелепо дёрнулся. Я улыбнулся ещё шире:
– Да не парься, я ж шучу, нормально всё. Ишь ты, здоровенный какой! – Левой рукой я хлопнул его по плечу. – Сколько подтягиваешься?
– Двенадцать, – ответил Гриша, совершенно сбитый с толку. Послать на х*й суицидника с нестабильной психикой он опасался – мало ли. Виноватым потом останется.
– Ого, красава, – кивнул я с уважением. – Я только раз. Чё нужно делать, чтобы стать таким крутым, как ты?
– Я? А, ну… Это…
Тут я краем глаза заметил движение и увидел, что в класс вошла Катя.
– Ладно, забей, потом поговорим, – оборвал я Гришу, который уже вот-вот готовился родить мудрую мысль.
За тем, как мы с Катей движемся навстречу друг другу, весь класс наблюдал, затаив дыхание. Катя явно чувствовала себя не в своей тарелке от этого внимания, хотя мне обрадовалась. Я буквально почувствовал, как у неё ускорился пульс, взгляд потеплел, щёки порозовели.
Нет, для страстного поцелуя на глазах у всего класса я ещё не достаточно оборзел. Пожалуй, отмотаем назад и начнём с начала.
– Привет, – сказал я. – Ты одна сидишь?
– Привет. Нет, я – с Леной… – Она обернулась и посмотрела на одну из парт среднего ряда.
– Точно? – расстроился я.
Замес заключался в том, что я понятия не имел, где сижу сам. В разные периоды жизни я сидел то один, то с кем-то, чаще всего – с Гошей. То учителям было плевать, и все рассаживались, как им было угодно, то вдруг начинали играть учениками в тетрис и постоянно всё перетасовывали по своему усмотрению.
– Я могу пересесть, – улыбнулась Катя.
– Слушай, отличная идея. Давай ты пересядешь – а я сейчас. Договорились?
Оставив удивлённую Катю, я подошёл к учительскому столу и уселся за него. К этому моменту в классе собрались уже почти все мои одноклассники, и они безмолвно смотрели, как я достаю из сумки блокнот, открываю лежащий на столе классный журнал и начинаю что-то переписывать оттуда.
– О, ты чё делаешь? – раздался голос сбоку.
Я медленно поднял взгляд и увидел Гошу, который только пришёл.
– Фамилии переписываю. И имена, – объяснил я.
– Зачем?!
– Чтобы убивать, Гоша. Чтобы убивать. Не задавай глупых вопросов. Иди садись, а то я тебе двойку нарисую.
– А почему на моём месте сидит Светлакова?
– Потому что нам с тобой нужно посидеть отдельно и проверить свои чувства. Ферштейн? Всё, вали, потом поговорим.
10
Насколько скучно учиться в университете, я помнил прекрасно. Но я умудрился напрочь забыть, КАК скучно учиться в школе! В универе можно было, на крайняк, поспать, или почитать чего-нибудь, разложив на коленях. Здесь же было такое чувство, как будто сидишь посреди поля боя в окопе. Над головой то и дело бомбы свищут, пули жужжат. И надо не только грамотно прятаться, но ещё и в тему отстреливаться, чтобы враг не увидел в тебе лоха, который не умеет воевать.
И всё это время не покидала одна простая мысль: господи, ну на хера мне это счастье, а?! Даже присутствие рядом Кати не сильно доставляло. Толку-то, когда такое творится!
Я заглянул к ней в тетрадку, игнорируя Екатерину Михайловну, которая, плюясь гадючьим ядом, блажила на очередного обсирающегося у доски недоумка. Катя писала ровным красивым почерком и, насколько я мог судить, писала правильно. В принципе, складывать-умножать дроби – большого ума не надо.
– Ковалёв! – визгнула на меня Михайловна.
– Я! – вскочил я на ноги, вытянувшись по стойке смирно.
Класс тихонько заржал. Коротенько так, чисто чтоб галочку поставить: ржали, мол. Дольше на занятиях у Михайловны ржать было опасно для жизни.
Секунду мне казалось, что Михайловна не выдержит и скажет что-то про головку от известного органа, но она ограничилась тем, что потребовала выйти к доске.
– Ишь ты, сидит! – прокаркала она, пока я шёл к доске, изгвазданной мелом. – У Светлаковой прям спит в тетради!
– А он у неё не только в тетради спит! – сдавленным голосом высказался какой-то отважный самурай, презревший самое смерть.
– У-у-у-ух ты ж, ка-а-ак! – с невольным восторгом протянул я и медленно повернулся на голос. Фигасе: чувство юмора в восьмом классе! Да ещё какое – с подтекстом!
– Игнатьев! – завопила Екатерина Михайловна. – Встать!
Коля Игнатьев – длинный, нескладный парнишка, который, тем не менее, ходил в "авторитетах", нехотя поднялся. Я смерил его взглядом. Здоровенный, зараза. На такого лучше с арматурой выходить. Один на один – без шансов, уроет. Я сегодня в ду?ше хорошо себя рассмотрел и пообщупал. Вы**ываться, прямо скажем, особо нечем.
Однако честь дамы нужно защитить. Вотпрямщас, в срочном порядке, пока Михайловна надувается, готовясь разразиться яростным визгом в сторону Игнатьева. Класс уже не ржал – все просто усохли разом, вцепившись мышцами анусов в стулья, даже не надеясь, что буря пролетит мимо, и малодушно рассчитывая хотя бы жизнь сохранить, а уж руки-ноги – хрен бы с ними. Кате было хуже всех. Она отчаянно покраснела. Н-да, ситуация…
Ничего умного мне в голову так и не пришло. Поэтому я захлопнул учебник и прицельно метнул его в Колю. Попал – лучше не придумаешь – корешком прямо в рожу эту дебильную. А пока он охреневал – не столько от удара, сколько от неожиданности, – я сказал:
– Не смей, твою мать, глумиться над чувствами, до которых тебе – как до принципа неопределённости Гейзенберга!
Сказал – и собой загордился. Пусть будущее у нас и дурацкое, но там, благодаря интернету, даже первоклашкам, по-моему, уже стрёмно не знать про Гейзенберга, Шредингера, квантовые взаимодействия, теорию струн и прочее. Это сейчас, в самом начале двухтысячных, быть тупым считается почётным. И Коля – эталон. Скоро (если уже не) "Бумер" выйдет и поднимет у таких вот дегенератов эрекцию, которая после "Бригады" стала было увядать. А до винрарного "Глухаря", где всю эту мразоту тупую отстреливают и сажают, ещё пилить и пилить нашей цивилизации…
– Ковалёв! – тут же переключилась на меня Михайловна. – Эт-т-то что за выходки?!
Она уже просто перекипала. Взяв указку, как уголовник – заточку, она в два шага приблизилась ко мне, опасно полыхая глазами сквозь стёкла очков. Я готов был обосраться, но язык сработал быстрее, чем мозг, или прямая кишка:
– А я щас в окно выпрыгну!
Михайловна замерла. Михайловна побледнела. Я совершенно случайно угодил ей в такое наиболезнейшее место, что аж самому плохо стало. Тут нужно немного предыстории, которая как раз всплыла у меня в памяти.