"Я ведь не люблю её, – сказал я себе. – Совсем!"
"Зато она тебя теперь любит, – ответил я себе с усмешкой. – Совсем!"
"Ну и зачем мне эти головняки? Господи, да я с того света вернулся полтора часа назад!"
"Ну вот, видишь? Тебе потребовалось меньше полутора часов, чтобы завоевать сердце красавицы. А это у тебя ещё башка немытая!"
– О, Сём! А ты чё тут?
Я дёрнулся, выходя из транса. Передо мной стоял какой-то чмошный сопляк в вельветовой куртке.
– Тебе чего? – огрызнулся я. – Ты кто?
Лицо пацана сделалось обиженным. Он угрюмо шмыгнул носом, поправил сумку на плече. Сумка дала моему несчастному мозгу встряску. Сумка-то школьная. Значит, ученик. Лет ему, навскидку, как мне. Одноклассник? Да и в лице что-то знакомое… Ах ты ж, блин, надо было так лохануться!
– Гоша, ты? – добавил я тепла в голос. – Извиняй, не признал. Ты так изменился…
С Гошей у меня до последнего были довольно тесные отношения. Не реже раза в месяц мы с ним встречались и выпивали. Зачем выпивали – сами не знали. Ни его, ни меня выпивка не вдохновляла. Но когда двое взрослых мужиков встречаются "просто так, пообщаться", это выглядит как-то нездорово. Вот мы и…
– Чё ты гонишь? – продолжал дуться Гоша. – Чё я изменился?
– А чё ты чёкаешь? – перешёл я в наступление. – Чё, чёкалка отросла, или чё? Дорогой друг чуть не помер, а он – нет чтоб хоть эсэмэску написать, типа, чё как…
– Чё написать? – совершенно офигел несчастный пацан.
– Вот тут ты прав, Гоша. Тут ты совершенно прав. Без мобильной связи мы будем очень серьёзно обламываться. Это ж постоянно придётся встречаться лично, как дикарям, или первобытным людям.
Гоша хлопал глазами. Похоже, я перегрузил его по самые гланды. И решил сбавить обороты, тем более что пар после сцены с Катей вроде как выпустил, отлегло. Рука сама собой потянулась к карману. Так, не тот карман, тут у меня болт. А сигареты – вот они, ага.
Глаза у Гоши округлились.
– У тебя чё, сигареты есть? – сдавленно прошептал он.
– Угу. Хочешь?
– Дурак! Пошли за бункер, увидят ещё…
И мы пошли за бункер. Там я опять залип.
Годы прошли с тех пор, как я покинул родной посёлок. Иногда наезжал, матушку проведать, и потому знал, как тут скоро всё изменится. Вот например эта хреновина. Бункер. Двухэтажная композиция, шедевр совкового концептуализма, сваренный из сурового листового железа, с железной лестницей, по которой нужно подниматься на второй этаж, заходить в тёмное мрачное помещение и вываливать мусорное ведро в вонючую ёмкость, стараясь не потревожить роющихся там бомжей. А потом – где-то раз в неделю – приезжает специальный самосвал. Ради него открывают ворота первого этажа, самосвал заезжает туда жопой, и над ним открываются нижние створки мусорной ёмкости. Весь мусор вываливается в кузов, и его увозят куда-то – может, мусорных гномиков кормить, никогда об этом не задумывался.
– А в будущем его уже нет, – грустно сказал я, глядя на бункер, стоя в сырой жёлтой траве.
В будущем бункер, видимо, сдали на чермет, а вместо него поставили более вменяемый контейнер. Теперь бабулькам не приходилось, трясясь от ужаса, карабкаться по скользким ступенькам. Хотя они, по правде сказать, никогда и не карабкались. Либо просили кого молодого и не дерзкого сбегать, либо тупо оставляли мешок у подножия.
– Кого нет? – спросил Гоша и, не дожидаясь ответа, сказал: – Я этой зимой с перил прыгну, отвечаю!
Я вздрогнул. И что это было? Такой тонкий подъ*б? Я даже заколебался – стоит ли этой змеюке сигарету давать.
А потом вспомнил. Была у нас с Гошей такая веселуха – зимой прыгать с лестницы бункера. Посередине лестница прерывалась небольшой площадочкой – сперва мы с неё прыгали. Потом стали карабкаться повыше. Апофигеем стала верхняя площадка. Прыгая оттуда, по пояс уходишь в сугроб. Веселуха – уссаться можно. А теперь Гоша имел в виду, что он ещё и на перила влезет, плюс метр-метр двадцать, то есть. Отважно, надо признать. Когда стоишь и за перила держишься – есть время подумать, сдать назад, сказавшись больным. А если встал на узенькие перила, то тут уже только два пути: либо слезать, либо падать. Падать, правда, можно вперёд, или назад – затылком об железный порог, или кубарем по ступенькам. Вперёд – лучше, там шансы есть.
– Не, не прыгнешь, – протянул я Гоше сигарету. – Зассышь, точно тебе говорю.
Как сейчас помнил, что – зассыт. И я зассу. И даже Санёк – одноклассник, случайно проходящий мимо и вдохновившийся нашей забавой – тоже зассыт. С перил – это уже очень ссыкотно.
– Сам ты зассышь! – не поверил Гоша.
– Но-но! Видал, как я сегодня чуть из окна не выпрыгнул? Там-то повыше будет.
– Ага! Не выпрыгнул же!
– Слышь, да я с восьмого летал! Веришь?
– Го-о-онишь! – засмеялся Гоша.
Я задумался, поднеся ему огонёк. Рассказать, что ли? Друг мне, пожалуй, понадобится, тем более, к Гоше я давно привык. А что это за друг, если ты ему не доверяешь? А с другой стороны – ну какой он мне друг? Вон, всех интересов – с бункера прыгнуть. Фи!
Гоша курил явно не затягиваясь, но всё равно побледнел и закашлялся. Он, однако, мужественно делал вид, что всё ништяк, и таков и был план. У меня лёгкие уже немного адаптировались, да и голова почти не кружилась, но к вечеру разболится – атас.
– Так чё ты там делал-то, а? – спросил Гоша.
– Где?
– Ну, ты из того подъезда вышел.
– А. Да к Светлаковой заходил.
Гоша закашлялся сильнее прежнего. Я решительно отобрал у него сигарету, нежно притушил о влажную травинку и спрятал в пачку. Пока не найду, в каком магазине согласятся продавать сигареты малолетке, надо их беречь. И так уж осталось… Раз, две, три, четыре…
– Она тебя чё, к себе пригласила? – сипел Гоша.
– Ну, так. – Я грустно глядел в пачку. – Сам напросился – пожрать.
– Да ты чё?! И как там?
Я перевёл взгляд на Гошу. Мелкий, смешной, из небогатой семьи и с характером робким – не лучшее сочетание достоинств. Места, где обитают девушки, были для него какими-то мистическими и загадочными.
– Розовые обои, розовое постельное бельё, на полу – розовый ковёр, на люстре висит розовый лифчик и повсюду разбросаны розовые упаковки с презервативами. А сам-то как думаешь? Хата как хата. Бачок там в туалете… – Я, не выдержав, рассмеялся.
– Сём, да ты гонишь, – заканючил Гоша. – Ну чё, она вот прям реально тебя домой пригласила? Сама Катюха?
Мне надоело жевать эту тупую жвачку, отвечать на тупые подростковые вопросы. Я задумался о Кате. "Сама Катюха", ишь ты. Не настолько уж высоко она у нас в классе котировалась, помнится. В записных красавицах числились Машка и Светка, а Катя – ну, где-то крепкий середняк, что ли. Но было в ней что-то такое, этакое…
– Вот что я тебе скажу, Гоша, – сказал я, выпуская в небо вонючий дым. – Если взрослому мужику нравится взрослая женщина – это норма. Если ему нравится малолетка, обладающая формами и повадками взрослой женщины – это тоже норма, хотя и вне закона. Но если взрослый мужик начинает испытывать чувства сексуального характера к малолетке, которая выглядит, действует и мыслит, как малолетка – это уже грёбаная педофилия и извращение. Катя – красивый ребёнок, и не более того. Пройдёт несколько лет, и она станет совершенно обычной, и никто уже, глядя на неё, не скажет: "сама Катюха", даже ты. Даже я. Поэтому в классе на неё так мало обращают внимания. Всех пацанов влекут девушки, которые уже выглядят как взрослые красавицы. А то, что ощущаем мы – вариант извращения, зачаточное отцовское чувство, помноженное, за неимением лучшего, на половое созревание. Нужно уже сейчас выкорчёвывать из своих сердец эти омерзительные ростки…
– Сём, – перебил меня Гоша, – ты чё, заболел? Чё ты несёшь?
– Сложновато вышло, да? – Я решительно прошагал к лестнице. – Тогда слушай ещё кое-что. Но чтоб никому, понял?