Двойная эмиграция
— Нам оружие нужно. Любое. И патроны к нему.
И замолчала, опустив глаза.
— Попробую, но не знаю, смогу ли что достать, нам ведь оружие иметь не положено. Врачам положено иметь пистолеты, но они им ни к чему — в сейфе лежат, не взять… Однако я постараюсь, вдруг что подвернётся.
Я сразу всё поняла: и про мужичка этого в гражданском, и про Наталью. Партизаны. И, как ни странно, была очень довольна. Я радовалась, что сестре хватило смелости не сидеть без дела, ожидая чудесной развязки, а самой встать на защиту родного села. Это она и её односельчане здесь хозяева, а не пришлые немецкие офицеры и их помощники.
Счастливая карта
С тех пор я стала размышлять, где достать оружие. Конечно, оружия в госпитале было полно, но оно всё учитывалось: когда привозили раненых солдат, то их вещи (в том числе и оружие) сразу сдавались на хранение в кладовую. А форма, если ещё находилась в потребном состоянии, поступала в прачечную и после стирки тоже исчезала в недрах этого хранилища.
В кладовой работал строгий пожилой немец, который все вещи нумеровал и складывал в специальные картонные коробки. К каждой коробке он приклеивал бирки с учётными данными бойцов, чтобы при выписке всё вернуть в целости и сохранности. В случае смерти солдата его документы и награды отправлялись в штаб, а вещи оставались храниться на складе и при необходимости передавались другим военнослужащим. В кладовой, конечно, хранилось и много оружия, но доступа туда не было…
Дней десять, наверное, уже прошло, а я ничего не могла придумать. И вот подвернулся случай — привезли раненого офицера. Когда его доставили в операционную, я находилась там одна — другие медсёстры и врачи были заняты: кто на операции, кто на обходах, кто помогал принимать раненых в других корпусах. Я торопливо мыла и обрабатывала инструменты, протирала специальным раствором стол и весь инвентарь, готовясь к следующей операции.
Изредка поглядывала на офицера. Он лежал на носилках, поставленных на низенькую кушетку, — санитары без ведома врача не решились переложить его на операционный стол. Сначала офицер хотя и тяжело, но всё-таки дышал, а затем на какое-то время затих.
Заподозрив неладное, я бросила свои дела и подошла к нему поближе, чтоб проверить, жив ли он, и, если понадобится, сделать ему укол. В этот момент он вдруг открыл глаза и с такой силой ухватил меня за руку, что я вскрикнула от боли и рванулась в сторону. Офицер дёрнулся всем телом от моего рывка и полетел с носилок на пол. Носилки вслед за офицером тоже свалились с низкой кушетки, накрыв его собой.
Я бросилась к застонавшему от боли немцу, внезапно воскликнув по-русски: «О, господи!» — и, отшвырнув в сторону носилки, стала затаскивать офицера обратно на кушетку. Не знаю, почему у меня в тот момент вырвались слова на русском, а не на немецком языке — возможно, во время ночных посиделок с сестрой снова успела привыкнуть к русской речи. Я не на шутку испугалась, в душе надеясь, что офицер, находясь в полубессознательном состоянии, всё же не расслышал моего восклицания.
Кое-как затянув офицера на кушетку и старательно поправив на нём сбившуюся военную форму, я вздохнула с облегчением и присела на краешек кушетки, переводя дух… Офицер наконец задышал ровно, даже как-то осторожно, словно прислушиваясь к чему-то. Я успокоилась. И тут он чуть слышно прошептал:
— Русская?..
Я затаила дыхание… Он снова произнёс:
— Русская? Я же слы-шал…
Я взглянула на него. На меня в упор смотрели два хитро прищуренных глаза. Не знаю почему, но я призналась:
— Да, русская…
— Возь-ми нож, — он опять зашептал, а в груди его вдруг что-то заклокотало, и тогда я увидела, каких усилий стоит ему каждое сказанное слово.
— Зачем?!
— Бер-ри, го-во-рю!
Я вскочила с кушетки, бросилась к хирургическому столику, схватила скальпель и, метнувшись обратно, наклонилась над офицером.
— Режь! — прошипел он.
— Что-о?!
— Под во-ро-том режь!.. Там карта… На ней о-бо-зна-че-ны места с оружием и бое-при-па-са-ми… — он уже с трудом выговаривал слова, язык отказывался подчиняться, речь была настолько нечленораздельной, что я едва понимала, о чём он лопочет. Он словно бредил…
В дальнем конце коридора раздались голоса, я поняла, что это врачи нашей смены возвращаются с обхода. Я рванула воротничок на кителе немца, а он как будто очнулся от моего рывка и снова зашептал клокочущим голосом:
— Пе-ре-дашь пар-ти-за-нам че-рез На-таль-ю… край-ня-я ха-та села... Кх-х-х-х…
Вздрогнул всем телом, потом широко открыл глаза, громко выдохнул и обмяк на кушетке…
В полуоторванном воротничке униформы нащупалось что-то гладкое. Я быстро вытащила ЭТО оттуда. В руках оказался плотно скрученный в трубочку листок тонкой бумаги, которую выдавали солдатам и офицерам для личных нужд, они писали на ней письма родным, а иной раз даже скручивали из неё папироски. Все знали, что в немецкой армии введены жёсткие ограничения на курение и солдатам выдаётся не более шести сигарет на день. Но все также знали, что особо ловкие солдаты и офицеры умудряются где-то нелегально доставать табак…
Я мигом сунула ЭТО в карман передничка и, чтоб вошедшие не заметили моего смятения, принялась поднимать всё ещё валяющиеся на полу носилки. Тут открылась дверь и в операционную вошли, что-то бурно обсуждая, врачи и медсёстры…
Пристроив носилки в углу операционной, я, опережая вошедших, рванула обратно к офицеру, а он лежал на кушетке, широко открыв глаза и улыбаясь счастливой улыбкой — то ли от радости, что, умирая, выполнил свой долг, передав мне важные сведения, то ли от воспоминаний о селе, так и не названном им в своей последней фразе…
Но я уже догадалась, что за село такое, и что за хата крайняя, и что за Наталья в той хате живёт. Всё поняла. И ещё у меня теперь была карта. Лишь мельком глянув на неё, я сразу сообразила, что это топографическая карта, а не простой рисунок. На ней была подробно изображена местность и нанесены какие-то объекты.
Дальше мне разбираться было некогда… Я поняла, что не могу после этого оставаться в госпитале, помогая немецким солдатам, не хочу спасать их жизни и оберегать покой. Довольно! Зачем я здесь?! Зачем стараюсь услужить людям, которых уже давно не уважаю и не ценю? Зачем выхаживаю солдат, чуть не погубивших мою сестру? В голове крутилась лишь одна назойливая мысль: «Они мне чужие!» Она не давала мне покоя, выматывая и изнуряя меня. Я едва смогла дождаться окончания дежурства, уже не стараясь убедить себя в обратном, как это делала раньше, мысленно повторяя, что и мои сыновья тоже немецкие солдаты и, возможно, тоже нуждаются в моей помощи. Ничего не помогало — мне не терпелось сбежать из госпиталя. Во что бы то ни стало! Видимо, в тот миг что-то надломилось в душе и никак не хотело срастаться…
Я даже поймала себя на мысли, что пытаюсь обвинить в случившемся своего мужа Александра, убедившего меня переехать из Петербурга в Мюнхен. Я же страшилась этого переезда и согласилась, лишь поддавшись уговорам супруга.
«Эх, — сокрушалась я, — если б мы не переехали в Мюнхен, не пришлось бы мне сейчас ухаживать за немецкими солдатами, а нашим детям не надо было бы стрелять в русских. Мы с мужем и детьми находились бы по другую сторону фронта, и конечно, воевали. Я лечила бы и охраняла покой русских солдат, а не немцев. А мои сыновья защищали бы СВОЮ Родину, шагая в одном строю — плечом к плечу рядом с моим братом, сыновьями Натальи и её Егоршей».
Тут я осознала, что давняя обида на супруга начала расти, превращая мою любовь в какое-то другое странное чувство. Что это за чувство, я понять не могла, но назвать его любовью уже не старалась…
Побег
Без капли сожаления я той же ночью покинула госпиталь, хотя прекрасно понимала, что в нём без особого риска для жизни, в полном спокойствии, сытая, обутая и обогретая, могла бы ещё долгое время исполнять свой сестринский долг.
Натянув уже не раз служившие верой и правдой высокие немецкие сапоги и так полюбившийся мне добротный немецкий плащ, сунув в сухарную сумку накопленные съестные припасы и свои документы и прихватив, как обычно, скальпель, я двинулась в сторону села. Не дождавшись очередной непогоды и почти забыв про осторожность, я так спешила, что не заметила, как в лесу нарвалась на немецкий патруль…
…Эти два солдата выскочили из леса на тропинку прямо за моей спиной. Было полнолуние, и на мгновение я почувствовала, как что-то тёмное надвинулось сзади, затмив яркий свет висящей на небе луны. Секунда, и они ловко с двух сторон ухватили меня под руки, приподняв над землёй. От такого прыжка в высоту я ойкнула, больно прикусила язык и обмякла, повиснув на их крепких солдатских руках. Они остановились, я начала озираться по сторонам, но один, повернув меня лицом к луне, грозно глянул и коротко спросил на русском языке: «Куда?» Другой вслед за ним повторил, чеканя слова: «Куда бежим?!»
Я растерялась — я была вовсе не готова к этому нападению. Мечтая обрадовать сестрёнку важной новостью про карту, я забыла про угрожающие мне опасности и не придумала, что соврать патрулю, если меня вдруг поймают. Разумеется, они не знали в лицо всех медсестёр нашего госпиталя и сразу приняли меня за нарушившую комендантский час жительницу села, помогающую партизанам, или вообще за партизанку. А зачем тогда я с такой скоростью мчусь ночью в сторону села?! Конечно, партизанка! Значит, меня надо непременно арестовать за нарушение комендантского часа и доставить в комендатуру для допроса!
И как же велико было их удивление, когда я, стоя как вкопанная, не отвечала на их вопросы, словно вообще не понимала русского языка. Тогда они заговорили со мной по-немецки, и тут я, опомнившись, замахала на них руками и тоже по-немецки с лёгким «привкусом» баварского акцента стала объяснять, что я сестра милосердия из госпиталя, меня отправили за целебным сухостоем, из которого мы готовим настойки для раненых, чтобы укреплять их иммунитет. И я уже насобирала кое-какой травы (для убедительности я подняла повыше свою сухарную сумку), но неподалёку в овраге растёт трава, которая помогает заживлять раны, потому что обладает антисептическими свойствами…
— Почему вы вышли ночью?
— Так за этой травой надо идти только в сухую погоду, пока нет дождя и пока не нагрянули сильные морозы, потом она уже плохо помогает. А без неё возвращаться вообще никак нельзя — врач будет недоволен. Мы все поочерёдно к тому оврагу за сухими целебными травами ходим, когда дождя нет…
Солдат снова повторил:
— Почему ночью?!
— Так её только ночью и можно собирать — в полнолуние! Так она свои целебные свойства сохраняет. Мы только ночью её и собираем…
Я болтала и болтала, боясь замолчать, наполняя свою речь медицинскими терминами и стараясь запутать немного обалдевших от моего красноречивого монолога солдат…
— В каком корпусе служите, кто главный комендант? — нетерпеливо перебил меня солдат.
— Я даже имя главного врача нашего отделения назову и документы свои покажу, если потребуете, — ворковала я по-немецки, доставая из сумки свой пропуск. — Нас только с документами и отправляют, чтоб вопросов никаких не было. Все об этом оповещены, не знаю, почему вас не предупредили…
— Я жду!.. — снова перебил меня солдат.
Назвать и госпиталь, и корпус, и главного коменданта, и главного врача нашего отделения, и перечислить большую часть врачей и медсестёр, если это потребуется, не составляло никакого труда. Конечно, я старалась отвечать на вопросы вежливо, подчёркивая, что действительно тороплюсь, и тут же защебетала, что мне очень уж надо спешить, чтоб отвар из трав до завтрака успеть приготовить. Иначе врачи недовольны будут и придётся известить руководство о том, что патруль помешал сбору трав…
Меня отпустили, так и не проверив поклажу. Это меня спасло. Отбежав от солдат метров на десять, я оглянулась и дружески помахала им рукой. Они стояли и смотрели мне вслед, что-то обсуждая. Один из них тоже приподнял руку, махнув в ответ…
Я осторожно пробралась через овраг к хате сестры и, как обычно, через маленькую потайную дверь прокралась внутрь. Сестры в хате не было. Не зная, что делать, я немного посидела в сенях, теряясь в догадках, куда она могла исчезнуть. В плохое верить не хотелось, поэтому, немного поразмыслив, я решила подождать до утра.
Понимая, как велика вероятность того, что встретившие меня в лесу патрульные доложат руководству о нашей встрече, я окончательно решила не возвращаться в госпиталь. «Если сестра к утру не вернётся, то следующий день проведу в земляном погребке под кладовой, а потом ночью отправлюсь в лес на поиски партизан», — подумалось мне.
Сбросив мимоходом плащ и сапоги, я спрятала в погребок принесённые продукты. Немецкие сапоги и плащ могли меня выдать, и я нашла в шкафу кое-какие вещи сестры, переоделась в них, а свои схоронила среди зарослей кустов в овраге, в который мы с сестрой когда-то скинули убитых немцев. Вернувшись в хату, я прямо в Натальином пальтишке и в платке уселась на пол у сундука в дальнем углу горницы, который не просматривался с улицы, и стала ждать сестру.
Прождав Наталью около двух часов, я задремала… Меня разбудил не на шутку разбушевавшийся дождь, настойчиво барабанящий по крыше Натальиной хаты. В горнице было довольно холодно — я замёрзла, сидя на полу, поэтому прямо в верхней одежде забралась на кровать и тщательно укуталась одеялом, нырнув под него с головой…
Проснулась я от каких-то странных звуков: казалось, что кто-то ходит по горнице. Чуть приоткрыв глаза, я разглядела силуэт человека. Это была не Наталья, а какой-то незнакомый мужчина. Я затаилась. Он поднял с полу и прощупал Натальины сапоги, оставленные мной у самой кровати, потом наклонился и чуть-чуть приподнял одеяло, как будто рассматривая меня в темноте. Затем аккуратно несколько раз дотронулся до одежды, словно проверяя, не холодно ли мне. Я лежала ни жива ни мертва. Человек постоял-постоял, потом почти неслышно вышел из хаты. Я тихонько спустила с кровати ноги, натянула сапоги и, стараясь не шуметь, отправилась следом за ним. Выйдя в сени, затихла, прислушиваясь к звукам и шорохам на улице. Около крыльца кто-то шептался. Я прислушалась.
— Говорю тебе, спит она!
— Сходи снова проверь!
— Зачем проверять-то?! Что я, Наталью не знаю! Пальто точно её! И платок этот она не снимая носит! Спит она! Да и одежда сухая! И волосы сухие! И тёплая она!.. — продолжил он мечтательно. — Я трогал! А с улицы она холодная и сырая была бы! Дождь смотри какой лихой был! И одежды сырой в хате нет, и сапоги сухие, я даже изнутри потрогал.
— А кто же тогда от нас так шустро в лес убегал?! Неужели не она?!
— Не, не она это! Обознались мы! Да и не успела бы она из лесу вперёд нас до своей хаты добежать! Не Наталья это была! Точно!
— А кто?!
— Может, какая другая жинка из соседней деревни?! Просто на Наталью похожая…
— Ну, не знаю… По мне, так это точно Наталья! Зараза партизанская! Пойду-ка я сам теперь проверю, вдруг ты обознался!..
Я осторожно, пытаясь не шуметь, стала пробираться обратно из сеней в горницу, чтоб спрятаться от непрошеного гостя под одеяло, и уже почти достигла своей цели, но нечаянно зацепила в темноте рукой стул, он загремел… Изо всех сил стараясь подражать сестре, я, так же как и она, нараспев заворчала: «Ой, те-э-э-мень! Ой, не-э-э-видаль!» После этого мне ничего не оставалось, как отправиться обратно в сени, пошаркивая ногами, чтобы сделать вид, что это Наталья бродит по хате. Выйдя в сени, я громко прошуршала к кадке с водой, которую Наталья зачастую называла «дижа». Погремев посильнее ковшом по деревянному краю, я налила ведро уже немного подмёрзшей воды и занесла его в горницу. Стараясь всё делать как можно громче, я надеялась отпугнуть непрошеных гостей. На дворе ведь ночь, неужели они наберутся наглости снова зайти в дом?!
Не зашли. Поверили.
Я снова легла спать. Наталья жива — это главное! А всё остальное — утром…
Проснулась я от ощущения, что кто-то опять стоит рядом со мной. Я затаилась…
— Кто здесь?! — услыхала я Натальин голос и высунулась из-под одеяла…
На меня смотрело дуло винтовки. Уже светало. За дулом виднелась растрёпанная голова испуганной, но решительно настроенной Натальи.
— Сестрёнка, не стреляй! Это я!..
Почти до рассвета мы сидели и обсуждали, как нам быть. Сначала я рассказала сестре о посещении её хаты полицаями и их ночном разговоре у крыльца. Потом поведала ей о своём решении и о добытой карте. Наталья задумалась, затем забрала у меня карту, вышла в сени и где-то её припрятала.
В селе оставаться было опасно — списки жителей хранились у старосты и в немецкой комендатуре, да и полицаи знали всех жителей в лицо. В поисках партизан периодически устраивались обходы всех хат, и любой подозрительный человек тут же доставлялся в дом старосты или, что ещё страшнее, в немецкую комендатуру для допроса. Какое-то время я сумела бы укрываться в Натальином погребке под кладовой, но полицаи могли обнаружить меня и там. Значит, во что бы то ни стало надо было попасть в партизанский отряд. Но партизаны посторонним не доверяли, боясь провокаторов, поэтому сначала необходимо было каким-то образом завоевать это самое партизанское доверие…
Карта, которую я достала из-под воротничка кителя умершего немецкого офицера, должна была открыть мне путь в партизанский отряд. Только вот верны ли сведения, которые в ней указаны? Надо было их проверить. Поэтому мы с сестрой решили, что несколько дней я проведу у неё, а она передаст мою карту кому следует. Если карта и на самом деле окажется важной, тогда партизаны сами известят нас о своём решении…
Нора
Рано утром в погребке под кладовой мы начали рыть нору — на случай облавы. Нору решили вырыть под большой деревянной бочкой, стоящей в самом углу «хитрого» погребка. Бочка эта до войны служила для засолки овощей, а сейчас в ней находилось всякое тряпьё, чтобы в случае бомбёжки, укрывшись в погребе, можно было обитать не на земляном полу, а постелить приготовленную для этого случая старую одежду. Так делали все жители села — не потащишь же во время бомбёжки в погреб подушки да перину! Хоть самим бы успеть укрыться!
Немцы или полицаи, если обнаруживали в погребах какую-нибудь одежду, не обращали на неё внимания. В случае облавы они просто прокалывали тряпьё штыками: если оружие или кто живой укрыты под ним — сразу ясно станет…
Ещё предусмотрительная Наталья держала в погребке и свои документы — на случай, если вдруг село станут бомбить. Их она хранила в небольшой жестяной шкатулке, пристроенной в едва заметной нише справа от входа.
Бочка с тряпьём была не очень тяжёлая, поэтому нам не составило труда её отодвинуть. Я накладывала землю в большое ведро, а сестра поднимала землю наверх и аккуратно выкидывала в густые кусты около оврага. Мы понимали, что оставлять свежевырытую землю в погребке нельзя — немцы, в случае чего, сразу догадаются, что здесь кто-то что-то рыл. Нора получилась небольшая, я помещалась в ней только-только, свернувшись калачиком. На большую у нас не было ни сил, ни времени — каждую минуту могли пожаловать непрошеные гости. Мы прикрыли нашу норку какими-то досками и куском толстой рогожи, а потом закатили на неё обратно бочку с тряпьём.
С чувством выполненного долга мы вылезли из погребка и уселись пить «чай», тихонько разговаривая. Теперь мы не боялись быть застигнутыми врасплох. К слову сказать, жители села нашли множество способов, как заранее узнать о приближающихся непрошеных гостях. Двери запирать было нельзя, но услышать незваных гостей можно было издалека: кто-то из соседей специально цинковые вёдра на огород навешивал, чтоб гремели, когда калитка открывается; некоторые умельцы эти вёдра прямо в траву прятали — к калитке поближе, чтоб гремели посильнее, когда калитка их заденет; другие ловко петли на калитке подтачивали, чтоб скрипели погромче, а иные и ступеньки на крыльце подрубали, чтоб стучали, когда кто-то на это самое крыльцо ступал… Изощрялись все, как умели! Поэтому в случае облавы шум и скрип в притихшем с начала оккупации селе были слышны на всю округу…
Ночью Наталья выходила на несколько минут, я слышала, как она с кем-то шепталась в сенях. После этого сестра ни на минуту не отлучалась из хаты, только частенько выглядывала в окно… Так мы прожили три дня. На четвёртую ночь к нам пожаловали странные гости — три пожилых деда в овчинных тулупах. Ночами и правда стало холодать — видимо, они от холода в тулупы кутались. Один — добродушный такой, всё время шутил.
— Ну, где тут у нас проживает немецкая гражданка?! Ну-ка, документики предъяви. Правда прям из Мюнхена к нам пожаловала?!
Я растерялась, а сестра захлопотала, наливая в кружки кипяток и приговаривая:
— И зачем ты, Степаныч, её пугаешь-то?! На ней и так лица нет!
А потом, повернувшись ко мне, с улыбкой сказала:
— Ты его не бойся! Он всегда такой шебутной. Но он добряк. Не бойся, он свой!
Так я попала в партизанский отряд…
Партизаны
Жизнь в партизанском отряде была суровой: обитали партизаны в землянках, вырытых в непроходимой лесной глуши (чтоб подальше от немцев), спали на холодном земляном полу, застеленном полувлажной одеждой, мылись редко, ели скудно. Приходилось всё время экономить продукты, так как доставлять их в отряд было опасно.
Ещё большей проблемой была обувь. Партизаны всё время были в движении — приходилось передвигаться по лесным кочкам, болотам, пескам. Чтобы сохранить обувь, надлежало регулярно просушивать её либо у костра, либо просто на ветру. Мы ухаживали за ней как могли, но проблем это не решало — в лесу, несмотря на ранние холода, было очень сыро. Да и чтоб сохранить скорость, партизаны нередко забывали об осторожности: в лужу — значит в лужу, в грязь — значит в грязь…
Случалось, доходило до того, что пришедшие с задания бойцы передавали свою видавшую виды обувь товарищам, идущим на следующее задание. Ни на какие размеры никто не обращал внимания — главное, чтоб обувь не была мала… Немецкие сапоги и ремни считались важными трофеями и очень выручали партизан. Ремни использовались для изготовления носилок, волокуш, годились также для доставки хвороста, дров и других хозяйственных целей… Они были прочные и эластичные, поэтому служили хорошим подспорьем для жизни в лесу.
Ещё и зима-то толком не наступила, а бойцы уже с нетерпением ждали прихода весны — время холодов длилось томительно долго. Холод и сырость стали злейшими недругами — союзниками немцев. Победа над врагом казалась чем-то неосуществимым, однако все твёрдо знали, что до последних сил, до последнего патрона в винтовке, до последнего вздоха будут бить проклятого супостата!
…Мы приспосабливались к жизни в лесу как могли, но не унывали. Частенько, сидя вечером у костра, подшучивали, что напоминаем древних людей, охотящихся с копьями на мамонта и добывающих огонь из кремня. И, как ни странно, суровая жизнь нас нисколько не пугала — человек может привыкнуть ко всему. Эти лишения: холод, голод, сырость, антисанитарию — всё можно пережить. Мы старались не думать о гибели.
Но страх быть разоблачёнными сопровождал нас всегда. Нет, он никоим образом не был похож на страх за свою собственную шкуру — это было другое. Огромная ответственность за своих товарищей, жизни которых ценились намного дороже, чем собственная. Мы старались всё время быть бдительными и очень осторожными, ведь малейшее неверное движение могло привести к гибели отряда. И всё время находились в странном напряжении, ожидая облавы или провокации с немецкой стороны. Не особо доверяли даже своим, при сомнительном случае могли расстрелять любого…
В партизанском отряде было множество правил, пренебрегать которыми было нельзя — эти правила помогали выживать.
Так, зная, что немцы — народ «трепетный», в дождь воевать или сидеть в засаде не любят, партизаны старались этим пользоваться. Вылазки в близлежащие сёла за продуктами, одеждой, инвентарём и другой кухонной утварью, горилкой, которая требовалась для обработки ран, или прочими вещами, определённо, устраивались дождливыми ночами, когда легче всего сбить со следа немецких собак.
И ещё партизаны никогда не забывали выставлять патруль. Вопрос о патруле обсуждался каждое утро — с ним была связана наша безопасность, поэтому расстановку патрульных продумывали очень серьёзно.
Во-первых, патрульных выставлялось не менее трёх человек на одном посту — чтоб не уснули или чтоб в случае облавы первый сумел добраться и предупредить постовых, что находились справа, второй — тех, что слева, а третий мчался прямиком в партизанский отряд. В этом случае оставался шанс, что хотя бы один из трёх патрульных известит своих товарищей о грозящей опасности.
Во-вторых, таких патрулей по периметру вокруг нашего отряда выставлялось не менее двенадцати (причём выставлялись они как бы тройным кольцом — на разном расстоянии от места расположения отряда).