Fide Sanctus 2

Он сухо сказал, что «ничего не имеет против». Но фактически расклад не изменился. В общагу мне нужно было… отпрашиваться. Он не хамил, не протестовал, но когда я собиралась домой, выглядел до того холодным и недовольным, что я колебалась: а так ли уж мне необходимо сегодня поспать в общаге? И решала, что не «так уж». Казалось, он жутко меня осудит; решит, что я «бегу из отношений»: как решал Дима. В последнее время я вспоминала Шавеля всё чаще. Не с теплом или ностальгией, нет. С настороженным опасением.

А что, если мать права?

– Нет, милая, – шептала Верность Себе. – Ты не «волк-одиночка». Просто кому-то уединение нужно реже, а кому-то – чаще.

Лучше всего мою потребность в периодах уединения, пожалуй, понял бы… Олег. Вот кто был отдельным сортом тревоги; нарывом на теле спокойствия. От него исходила энергия светлого разума; смелой, сильной души. С ним хотелось… разговаривать. И это сводило сердце такой виной, по сравнению с которой вина за любовь к уединению казалась ребячеством.

…Экран Самсунга замигал звонком. «Sanctus». Верность Ему зарыдала в голос, улыбаясь до ушей. Верность Себе массировала виски и считала до ста.

– Малыш, – хрипло сказала трубка. – Я помню, что сегодня ты хотела побыть одна, но… хочу за тобой заехать. Минут через десять. Получится ведь?

Серьёзно? Мы договорились, что я приеду завтра после пар. Завтра!

Этот вопрос отобрал последние силы, которых я так и не накопила за бесполезное «наедине с собой». Дождь всё бил по жестяному плацу: в ритме опытного диджея. Мелодично и монотонно.

– Прямо сейчас? – бессильно спросила я. – Что-то случилось?

– Нет. То есть да. Я хочу… поговорить. – Его голос звучал так, словно ему было кошмарно плохо.

– Уж наверное, снова хуже, чем тебе! – язвительно крикнула Верность Себе.

– А если случилось что-то серьёзное? – с трагическим укором прошептала Верность Ему. – Лучше пожертвовать уединением, чем после корить себя за неуступчивость!

* * *

«С кем ты подрался?» Я спросила это дважды, но он не ответил – только бросил: «Потерпи».

Недалеко от машины пузырилась под дождём река. Ливень не только не перестал, но и усилился. Казалось, скоро в городе будет сумасшедший спрос на каноэ. Свят угрюмо смотрел на дворники и не спешил объяснять форс-мажорное рандеву. И это бы злило – если бы на злость были силы.

Вложив в этот жест всю смиренную нежность, что наскребла по сусекам, я накрыла его ладонь своей, будто говоря: «Я с тобой». Верность Себе тоскливо смотрела на неоконченный рисунок костёла под тучами. Свят прерывисто вздохнул и наконец с видимым усилием сказал:

– Я хотел поговорить о твоём… дне рождения.

Казалось, он прокручивает слова через мясорубку: с таким трудом он их выдавливал.

– О моём дне рождения? – с недоумением переспросила я.

– Он через неделю, а у меня… нет на него денег. На подарки, сюрпризы, классный сюжет дня и… прочее. Рома очень урезал выдачу. Теперь есть только на еду и учёбу.

И из-за этого он оборвал мой долгожданный день уединения? Сказать это завтра уже было бы не судьба? Да и о чём вообще речь? Я хоть раз говорила, что рассчитываю праздновать на его деньги?

Ладно. Стоп. Ему наверняка дорогого стоило вот так напрямую это сказать.

– Так я ведь… – сбивчиво начала я. – В смысле? На мой день рождения есть деньги у меня. Я не…

На его лице проступила злость: будто он сейчас меньше всего хотел слышать, что для меня «Ромины деньги» и не были ценны. Я подняла брови и уставилась в мокрое лобовое стекло.

– А ещё он дал выбор. Машина или квартира. И завтра нужно отдать…

Так вот почему он такой злой.

– Ты выбрал квартиру, – сухо перебила я, глядя на свои ногти.

– Конечно. Даже подумать не могу о том, чтобы…

– Я понимаю. – Я склонилась ближе, еле выжимая из себя это благородное понимание. – Помнишь, я говорила, что езжу в родной город так редко, как могу? Мой дом здесь. Мне нечего там делать.

Он прижал губы к центру моей ладони: с такой жадной нежностью, что заныло сердце.

– Это отец ударил? – пробормотала я, глядя на ссадину в углу его глаза.

Она была похожа на укус пчелы под корочкой: до того опухла кожа.

Свят кивнул и качнул головой в духе «подумаешь». Тоже приучен обесценивать свои страдания. Лояльность внутри подросла и расправила крылья. Да. Это так. Ему сейчас и правда «хуже».

Пожалуй, всё-таки огромная удача, что мой отец ушёл, когда мне было четырнадцать.

– Они закрывали меня в ванной без света, – вдруг сказал он, и его глаза стали похожи на чёрные колодцы. – Это было ужасно. Когда долго плачешь в темноте, уже не понимаешь, есть ли у тебя руки, ноги. Эта темнота голову окружала, как… мусорный пакет. Она будто ела меня. Трудно объяснить. Это началось уже в Гродно. Мне было шесть. – Слова сыпались из него жарким артобстрелом: будто он совершенно не пропускал их через мозг. – И однажды было так страшно, что я… отключился словно. Не сознание потерял, а будто память. Вернулся в момент, когда мать уже открыла и со слезами кричала: «Зачем ты это сделал, а?!» А вокруг – на полу, на раковине – рвота и кровавые пятна. Я, в общем, тогда взял ножницы и начал… ладони надрезать. И физическая боль… отрезвила, что ли. С тех пор наступил перерыв в этих наказаниях. Даже наружную защёлку в ванной, помню, сняли. Но иногда всё равно закрывали: подпирая какой-то мебелью дверь. Совсем перестали только лет в девять. Наверное, из-за той рвоты у меня тошнота и рвота стали спутниками страха. Страшно – тошнит. Страшно до безумия – рвёт. Я эту тошноту для себя называю «страшнотой». Коротко и ясно.

Я молчала, глядя на нитку, что торчала из шва в рукаве куртки. Так вот откуда эти порезы. Так вот зачем ему нужен ночник. Так вот почему он так злобно себя вёл тогда, в туалете пиццерии. Дико боится доверять, а потом узнать, что люди этого не заслуживали; повторить детскийвывод.

Но снятый наружный замок… Вот что звучало странно. Это было похоже на родительское разногласие по поводу «можно или нельзя закрывать»; и снимая защёлку, один из родителей будто хотел быть уверенным, что второй в его отсутствие точно это не провернёт.

– Удивительный эффект у физической боли. Я это делал и потом. И взрослым. Но учти, я не псих.

Всё моё детство состояло из боли – но её не хватило, чтобы решиться на селфхарм.

Что сказать, чтобы это прозвучало не свысока; не обиходно?

– Помнишь День студента? – наконец начала я, снова глядя на мокрое лобовое. – И что я сказала в коридоре? «Ты не бóльший псих, чем я». И ничто не заставит меня думать иначе.

С площади донёсся звон колоколов. Улыбнувшись, Свят повернул ключ в замке зажигания и ткнул в две кнопки на панели. В лицо полетел тёплый воздух. Каждое его движение в адрес машины было демонстративно равнодушным. В уме он явно уже отыгрывал по ней тоскливую панихиду.

Откинув голову на сиденье, я устало разглядывала его подёрнутое дождливым сумраком лицо. Казалось, он был бы не прочь расплакаться, но считал, что мужчину это не украсит. А возможно, давно выплакал все слёзы, что касались этих людей.

В голову так упорно лезли мысли о детстве собственном, что я была готова смотреть их семейный фотоальбом – лишь бы отвлечься; не думать про маму-Свету и папу-Стаса. Я столько могла бы о них рассказать… Но видела, что не должна; что он приехал жаловаться сам, а не слушать жалобы чужие.

За стёклами Ауди почти стемнело; окутанный дождём и избитый ветром, мой «день наедине с собой» клонился к закату – а горевать об этом не было сил. Зачем-то, наверное, всё это было нужно.

– С декабря я не резал руки. А в январе сделал это только раз: когда ты сказала, что всё кончено, и уехала на каникулы. Всё совсем по-другому, когда ты со мной. Я не хочу так больше. Понимаешь?

Его прикосновения были нежными, но эти слова звучали… жутко.

– Но я же… не бинт… – простонала Верность Себе. – Не йод! Не яркий ночник!

– Бездушная, невыносимая дура! – крикнула Верность Ему. – Он так в тебе нуждается!

На набережной уже горели фонари, и их лучи касались его бровей и ресниц так выигрышно, словно он заключил с фонарями бессрочный контракт. Сейчас он не был похож на того, кто лишал меня дней в уединении и заставлял бояться своего недовольства. Сейчас это был одинокий и растерянный человек, за ночь с которым я ещё в ноябре отдала бы пару лет жизни. А теперь он здесь. И доверяет мне настолько, что препарирует своё сердце, назначив меня понятой. Всё так, как я мечтала.

Почему же теперь не получается сполна ценить это?

– Малыш. – На его щеках горели красные пятна. – Я придумаю, где заработать.

Он опять делал страдальческий вид, что это мне ценны эти чёртовы деньги; не слышал моих слов. Зная, что нужно делать, я потянулась ближе, обняла его за шею и уткнулась в неё губами. От него пахло подсохшей кровью и дождём; терпким, грустным апрелем.

Ладно. Все грустят накануне дня рождения. Это всё поэтому. Это поэтому.

– Я никогда не рассчитываю на чужие деньги, – с упрямой монотонностью повторила я. – Я предпочитаю рассчитывать только на свои. И машина мне тоже до сиреневой звезды.

– Малыш. – Он тяжело вздохнул. – Я хотел подарить что-то значительное. Не символическое, а…

– Да и ладно. Я ведь тоже не подарила тебе на день рождения ничего значительного.

– Ну, нет. Ты забыла, где родились мои двадцать?

Желудок заныл; воспоминание о сексе под душем было слишком живо. И всё же…

– Я не подарок, – неожиданно для себя отрезала я. – Я такой же человек, который хотел этого.

– Ну перестань, – с укором в голосе бросил он.

Что «перестать»? Возражать? Возражать, что я «не подарок»? Быть «не подарком»?

– Это «перестань» значит «и так ужасный день, а ещё ты перечишь – но я слишком добр, чтобы просить перестать громче и злее», – определила Интуиция, поджав губы.

– Ничего такого оно не значит, – отрезала Верность Ему.

– А вот я бы подарил тебе и больше. Подарил бы свою жизнь, – со смутным укором сказал Свят.

Мне захотелось спрятать лицо в ладонях и зарыдать.

Рвалась я оплакивать маленького Свята или жалела себя? «Себя»? Почему?!

Он говорит то, что от него хотела бы услышать любая!

По рукам плясали фонарные блики, преломлённые мокрыми стёклами, – но это только собирало в горле ещё больше слёз. Везёт фонарям. Они всё ещё могут светить.

– Вер. – В его голосе звучала тихая, но напористая ласка. – Ты пойми. Ты самое настоящее, что было у меня в жизни. Ты смысл всего. Я не хочу без тебя ни минуты. Я жутко нуждаюсь в тебе. Чувствую, будто… моя душа, моё благополучие, счастье… полностью в твоих руках.

Всё пространство под сердцем затопила виноватая нежность. Мне стало стыдно за каждый час, который я хотела провести одна. Может, это и правда жестоко? Может, он прав? Может, каждый для того и ищет по миру свою единственную отраду, чтобы больше никогда не рваться к «отдельности»?

Он прав. Да. Пусть прав. Но почему его признания вызывают столько горечи?

Всё это было слишком. Этот день; этот дождь; этот рассказ. Больше не получалось бороться со смрадным бессилием в теле. Я с тоской уставилась на реку, что бурлила пузырями дождя. И в тот же миг Интуиция глухо закричала; меня опять – в новом приступе дежавю – окатил изувеченный страх.

Наша весна и так тонула в ливне – а я вдруг поняла: главный ливень впереди. И его не избежать.

Никак; никому; ни за что.

Примечания