Последняя ночь запомнилась. В полночь сменили Гену с оболтусом Гамлетом. Поругались с баскервилем немного, негромко, пока старшие по трубке докладывали о «сдал-принял». Морозная была ночь, хрустящая, с трескучими выстрелами лопающегося льда. Непривычные новенькие к ледяным подвижкам реки падают, вскидывая автомат – думают, по ним одиночными выстрелами или очередью кто-то стреляет. Просто лёд очень громко лопается в сильный мороз.
На той стороне Реки-границы выли волки, с нашей стороны им отвечали деревенские дворяне. Меня что ли провожают?
Меня тут все знают. Уже седьмая зима. Спина провисла, кости побаливают, да и хватка уже не та. С предпредыдущим инструктором Гошей Кошечкиным, когда зимой ещё дозором по середине Реки ходили, устраивали напротив их фабричной деревни небольшое представление. Обычно показывали ОДЦ – обще-дисциплинарный цикл – «сидеть», «стоять», «лежать», «ко мне», «голос», «служу Советскому Союзу» и в конце команда «жарко». Унизительно выступать перед супостатами, но ничего, привык. Во как умеем! Да и размяться приятно после однообразной ходьбы. По команде «жарко» нужно с разбега с младшего наряда аккуратно сдёрнуть шапку и потрепать её. Хотя я на длинном поводке – пусть поймает меня! А пусть назло врагам себе уши отморозит!
Вражины разных возрастов, как обычно, радостно хлопали и кричали после моего выступления. Дозорная тропа проходила метрах в двухстах от сегодняшней службы. Столько же было до другого берега. Сейчас там нет никакой тропы. Символично.
Но когда-то мы с Фабрикой друзьями были. Фабричные на нашу сторону за хлебом на лодках ходили, а наши колхозные мужики в уборочную к ним за водкой «Ханжой» плавали. У прачки заставы до сих пор там сестра замужем. Говорят, скоро опять дружить с ними против кого-нибудь будем.
Не обошлось без недоразумения. Младший наряда решил пописать. Обычное дело. Через каждый час несения службы обход участка и оправление маленькой нужды. Я-то отмечаюсь почаще. Чтобы знали. Кругом тысячи запахов, и моё письмо тоже столбит территорию. Что пописал, что написал – значит, передал сообщение: кто, где, когда, почему. Почта такая.
Загадка: сорок одёжек – часть на застёжках, часть без застёжек – кто это? Всегда мрачный рядовой Сивка-Бурков придумал. Кто отвечает – хиппи, кто говорит – цыганка, кто говорит – тинэйджер. А это ЧГ – часовой границы зимой.
На солдатскую форму с тёплым фланелевым бельём и свитером (не положен) ЧГ надеваются ватные штаны и на плечи накидывает другие ватные штаны; затем бушлат; потом надевается шуба, лучше кавалерийская: у неё разрез от пояса – удобно ноги оборачивать; на ногах – шерстяные носки (не положены), до семи портянок, валенки; на голове – меннингитка или пилотка (не положены), на ней большая шапка-ушанка. Поверх натягивается белый зимний маскировочный халат из двух половинок: штаны и куртка. На концах рукавов маскхалата пришиты полости-рукавицы для варежек-шубенок из овчины. В шубенках трёхпалые фланелевые рукавицы. У некоторых шубенки на резинках, как у детей и доминационных стариков. На мне-то всего лишь две байковые попоны да двое байковых чулок на верёвочках. Сегодня минус тридцать три, ниже тридцати пяти градусов нас не берут. Люди в самые морозы без собак границу охраняют.
Смотрит младший наряда в небо и пишет. Наверху – звёзды, пониже – редкие огоньки деревушки той стороны. Облегчился, поглядел, что на снегу написал. Глазам не верит – ничего нет, снег чистый как новая фланелевая портянка. И во всех штанах сухо.
Мороз к рукам подобрался. Одну шубенку надел нормально, а вторая оказалось полна информационных текстов. Не сообщение, а посылка какая-то. Так рукавица и осталась на точке, наверное, до весны, до ледохода. На ледяной комок в шубе я свой З.Ы. приписал. Лёд пойдет – все запахи унесёт.
На заставу вернулись пешком – всего-то 15 км, два с половиной часа зимнего ходу.
А нам с Чугой утром куда-то, то ли ехать надо, то ли залезать: то ли на дембель, то ли на гражданку. Так шутит Бурков. Шутки я плохо понимаю и не всегда.
Но про него один боец тоже стишок придумал:
стрижка брижка и завивка волосей
парикмахер наш Бурковский Алексей.
Долгий отъезд
Утром, как положено после службы, поел. Поспать нормально не успел. Только взбил сенную перину, улёгся тороидом, прикрыл нос хвостом, как Чуга позвал:
– Ну, боец, прощайся со своими однокашниками. Пора.
Я прощался только со своими предыдущими вожатыми и инструктором. На шинель у меня выработался негативный рефлекс. Зимой, когда мой вожатый в шинели особенно добр, ласков и печален, у меня возникает когнитивный диссонанс – ну, вот и Он сейчас пропадёт навсегда, уйдёт, бросит. Но не такой острый приступ, какой был у Чары. Я родился в питомнике, там вначале было много воспитателей и никого особенного. А рефлекс такой: хочется бегать за своим хвостом и выть – несовместимые смыслы. Аппетит пропадает. Ничего не хочу. Никого. Только Его видеть, слышать, знать.
От такой невыносимости после второго раза и шаманской болезни я стал собачьим философом, готовым ко всем поворотам судьбы. Как Небесный Пёс.
Сегодня как-то не так.
Чуга повесил мне шею намордник, прицепил карабин поводка и провёл вдоль вольер.
Обормот Гамлет спал: выполз, буркнул и обратно в нагретый домик Тыквы. Прижимисто ему в стандартной конуре. Зато тепло.
Красавица Герда поворчала и повиляла хвостом:
– Навсегда уходишь? Прощай.
Вулкан ушёл в дозор.
Уставшая востроносая Джильда не вылезла из конуры. Её опять бросили.
Трусоватая Скобка только выглянула из своей обсосанной берлоги.
Хотя я предвзят: все девочки – красавицы. А кобели, кроме меня – обормоты, оболтусы, конкуренты и сволочи. Но некоторые из них бывают индифферентны, толерантны и даже дружелюбны. Но редко, несмотря на породистость, воспитание и дрессуру. Но все суки – всегда желанны! Мой вомер знает!
Прощай, мой сетчато-бревенчатый дом!
– Ефрейтор Чуга с пенсионером, давайте быстрей! – поторопил дневальный. Он был в х/б и подпрыгивал от мороза: ему надо было открыть-закрыть ворота заставы – выпустить нас в неизвестный мне мир.
«Газон» был под газом в облаках противного инистого выхлопа. Что прогрессивно – то вонюче. И почему караси так любят запах керосина? Хотя, причём тут караси? Ел когда-то – костлявые, чуть не подавился.
Я об этой машине. Эх, люблю кататься на машине! Особенно на открытой, как кабриолет, на газшестьдесятшестой, в кузове. А этот малыш ГАЗ-69 пропах собаками, погранцами и сортиром. У любой вещи, у любого существа, у любого текста в его жизненной истории случаются роковые события. Этот «козёл» не исключение. Не повезло ему однажды. Водила АПМ-90 решил на нём прокатиться по двору заставы. АПМ-90 – это ЗИЛ 130, громадная железяка с тугими педалями, в кузове которого стоит мощный прожектор. Говорят, белый луч светит на 20 км. Не замерял, не знаю. Но охранял урчащее чудо на точке неоднократно. Однажды обстреляли нас с той стороны, когда мы в луч почти посредине Реки попали. У них праздник был – свой Новый год встречали – и пуляли из всего, что грохочет. И фейерверки как сигнальные ракеты взлетали. Пришлось нам в прибрежные кусты залезать подальше от горизонтального столба белого света в зимней ночи и свистящего грохота с той стороны.
А «козлик» маленький, шустрый и лёгкий. Однажды весной или осенью, не помню точно, грязища кругом, ехали в этом «козле» на дальний участок вероятного нарушения границы, служить ночным ЧГ. Упал бедняга на бок после какой-то колдобины. Вчетвером подняли и поставили на колёса и поехали дальше.
Да, про заставский сортир. Водила прожектора решил прокатиться на джипарике по двору. Сел, поехал и хрясть! – передними колёсами въехал в выгребную яму. С места приёмисто так взял. Педали гораздо мягче, чем у грузовика. Вытащили, отмыли, но запах и воспоминание остались.
Залезли вначале я, потом Чуга, ефрейтор Морж сел на переднее сидение, водила, конечно, уже сидел за баранкой.
Поехали!
В плацкартном вагоне
Вокзал – это помойка запахов. До вагона шагал на двух лапах третьим между ефрейтором Чугой и ефрейтором Моржом, на всякий случай. Заполошился я от неожиданности – кто-то прыгал и махал руками. Рефлексы, рефлексы. Когда я вхожу в раж – бойся меня. Но ошейник крепкий, рука Чуги тверда и намордник как сдерживающий фактор.
– Рядом, балбесина, рядом! – увещевал меня Чуга, – сядем, поедем и будем отдыхать, и дрыхать пять суток. Отоспимся как барсуки.
Ефрейтор Морж нёс два чемодана в левой руке. Народ расступался.
И как это Кай-Каин с Заставы Проверки бдит в таких коммунальных обстоятельствах? На последних Сборах с ним встречались. Такой спокойный индифферентный чёрно-коричневый шоколад с тёплым кремовым подпалом. Банхар, что ли у него в крови? Необычного для нас окраса кобель. Я, говорил, интеллигент и почти академик. Я, говорил, всегда в тепле и хожу среди людей и пустующих сук вынюхиваю. Не «нюхач» он, а наркоман избалованный и извращённый. Специалист по плану, анаше и далее по списку запрещённых к свободному обороту веществ. Интересно, придёт Кай меня проведать и проверить документы? Помладше меня был.
Каином Кая прозвал инструктор. Из питомника двухмесячного щенка взяли в приличное семейство. Старшие в городе, бабушка с внуками и щенком на природе. Отец по выходным учил чему-то молодого пса. На службу он пришёл из семьи уже стойко неадекватным. Точнее, семья от него избавилась. Бабушка с внучатами на даче со щенячьего возраста его воспитывали. Ложечка каши внучке – ложечка Каю, ложечка внуку – ложечка Каю, и теперь Кай ест только с ложки. По ложке два с половиной литра каши с мясом. Три раза в день. Крепкая нервная система у Каина и стойкий условный рефлекс. Флегматик.
Уважаю.
Пьёт только струйную воду из крантика. Как на даче. Попробуй найти водопроводный кран на берегу реки или ручья! Поэтому Кай и служит на заставе проверки.
– Это кури(ца)тся? – Нет, это хавается.
Шутка Заставы Проверки.
***
Вагон был плацкартный, но мне предоставили отдельное купе в нерабочем тамбуре первого вагона. Чуга разместился недалеко – через две двери на боковом сидении.
Обнюхал новое место. Пахло углём, влажной тряпкой, многими другими запахами близкого туалета и бушлатами Чуги и Моржа – моей лежанкой.