Рыжий клоун. Роман

— Ладно, ладно, я всё понял, — усмехнулся директор, выписав ещё один чек. — Ты, Лелэ, можешь вить из меня верёвки.

— Я пользуюсь своим даром крайне редко, Рудольф, — кокетливо проговорила она.

— Я это ценю, дорогая, — улыбнулся он, протянув ей ещё один чек. — Это для Бебэ.

— Благодарю, — пропела она и подтолкнула Шарля к двери.

— Мы баснословно богатые люди! — воскликнула она, когда кассир выдал ей наличные. — Можем бросить всё и убежать на край света. Но… — она стала очень серьёзной. — Мы этого никогда не сделаем, потому что мы — люди чести, хоть и носим клоунские наряды. Мы не имеем права подводить Рудольфа Велзера. Он очень добрый малый и очень-очень несчастный человек, — Лелэ вздохнула. — Ладно, идём. Душераздирающих историй я сегодня не стану тебе рассказывать, потому что тебе ещё вести Матильду в синематограф.

— А можно обойтись без этого похода? — с надеждой спросил Шарль, заранее предвидя ответ Лелэ.

— Нет, — категоричным тоном заявила она.

— Лелэ, ты же знаешь, как мне не нравится эта толстая Матильда, — захныкал Шарль. — Люди будут показывать на нас пальцами и хихикать.

— А ты разве не привык к тому, что над тобой смеются? — спросила она, нахмурившись. — Считай себя героем сцены, королём цирковой арены. Будь выше толпы. Запомни, милый, всё, что происходит за пределами Шапито, такой же цирк. Просто ты не знаешь последовательность номеров и количество артистов, занятых в программе. Просто будь готов исполнить свой любимый трюк в любую минуту. Понятно? — она щёлкнула его по носу. — Улыбайся, дорогой, за нами следят.

— Кто? — оглянувшись по сторонам, спросил Шарль. Лелэ поднялась по ступеням, раскрыла дверь балаганчика и ответила:

— Вечность… Мы все когда-нибудь предстанем перед Всевышнем. Мы все дадим Ему отчёт за свои дела, слова и даже мысли. Поэтому, не мысли зла. Пусть твоя душа будет чистой и лёгкой, как перышко. Ведь на весы вечности положат не наши тела, а наши души.

— Лелэ, не рановато ты принялась читать нравоучения малышу? — поинтересовался Бебэ.

— Не рановато, — ответила Лелэ, усевшись к зеркалу.

Бебэ повернулся. Грим был полностью стёрт с его лица. Узнать клоуна Бебэ в этом человек с волевым подбородком, крупным носом, крупными далеко посаженными глазами в обрамлении густых ресниц и мохнатых бровей было совсем непросто.

— Главное, не будь клоуном в реальной жизни, сынок, — сказал Бебэ, глядя в глаза Шарля. — Для лицедейства есть арена. Для действующих лиц — сцена. Всё остальное — обычная жизнь, повседневность. Она может быть удивительной, если ты сам наполнишь неповторимостью каждый миг. Любуйся, влюбляйся, целуйся, наслаждайся тем, что имеешь. Живи радостно, не грусти из-за пустяков.

— Тебе легко так говорить, тебя никто не заставляет идти в кино с «красавицей» Мати-тильдой, — посетовал Шарль.

— Сынок, посмотри на это с другой стороны! — воскликнул Бебэ. — Смотри!

Он схватил под руки Лелэ, принялся её кружить, роняя табуреты, расшвыривая набросанную на полу одежду, приговаривая:

— Вы так аппетитны, булочка моя, Матильда! Я проглотить готов вас тот же час. Сейчас, сейчас, сейчас, я повяжу салфеточку на шею, налью себе стаканчик чаа-а-аю и… — Лелэ вырвалась и отбежала в сторону. Бебэ принялся наступать на неё. — Матильда, вы куда? Матильда, я скучаю… По вашим формам, по изгибу рук… — Лелэ обвила его шею и потерлась белой щекой о его щеку. Он попытался высвободиться из её объятий. — Матильда, ну зачем вы так со мной? Зачем вы так? Вот так?

— Я так веду себя из-за того, что вы — дурак! — ответила Лелэ. — Такие глупости болтают лишь шуты и клоуны, как ты.

— Ты, между прочим, тоже клоунесса, — улыбнулся Бебэ. — А маленький Бенош — ещё гибрид, хоть он уже очень знаменит, что получает приглашенья от дам почтенных, дам седых и глупых девочек смешных… Ну, ладно, шутки в сторону, что будем делать дальше?

— Дальше? — Лелэ села перед зеркалом. — Дальше начнётся жизнь без всякой фальши, без лицемерия и лжи…

— Я упаду сейчас от счастья, держи, Бенош меня, держи, — закатив глаза, воскликнул Бебэ и рухнул на руки Шарля.

Потом они отправились в дорогой магазин, выбрали для Шарля строгий тёмный костюм, рубаху, шейный платок и дорогую булавку. Глядя на себя в большое во весь рост зеркало, Шарль не мог решить, кто он: смешной клоун, мальчишка беспризорник, цирковой актер или…

— Вы — лорд, милорд, или барон? — заглянув за ширму, поинтересовалась Лелэ.

— Я… Шарль Бенош, — проговорил он, чуть приподняв подбородок. — Я — принц датский Гамлет.

— Браво! — воскликнула Лелэ. — Я так и думала. Шуты и короли — люди одного ранга, одного сословия, поэтому они всегда рядом. Король без верного шута — никто. А шут? Он — зеркало огромное, в котором все пороки становятся заметней во сто крат. Ты разве этому не рад?

— Чему? — не понял её слов Шарль.

— Тому, что ты, мой мальчик — шут. Ты — зеркало толпы, к которому идут, идут, идут, чтоб на свои пороки посмотреть… — ответила Лелэ.

— Мне надоело быть шутом, — нахмурился Шарль.

— Поговорим об этом перед сном, — подтолкнув его к двери, сказала Лелэ. — Пора, тебя Матильда заждалась. Некрасиво заставлять барышню томиться неизвестностью.

— Надеюсь, наша с Матильдой связь сегодня будет прервана навеки, — проговорил Шарль, хмурясь. — Надеюсь, она сама поймёт, что я не простая птичка, мечтающая свить гнездо, а одинокий странник, господин ин-ког-ни-то, — он посмотрел на Лелэ. — А ведь я, в самом деле, ничего о себе не знаю, кто я? Кто мои родители? Почему я остался один? Что заставило меня бродяжничать? Из моей детской памяти стёрто почти всё. Хотя… — он задумался. — Иногда во снах всплывают какие-то странные картинки прошлого. Моего или нет, не знаю. Мне снится богатый дом, свечи в канделябрах, слуги в белых перчатках, кружева на манжетах, яркий деревянный паровозик, оловянные солдатики, большой плюшевый медведь, с которым тепло спать. В камине горит огонь, кто-то читает сказки. Сон окутывает меня. Я не вижу лиц, не вижу людей, слышу негромкие голоса, но не понимаю, о чём идёт разговор. Похоже, что люди говорят о чём-то таинственном. Эту тайну мне ещё рано знать. Рано, потому что я — маленький. А потом… потом становится поздно, слишком поздно. Паровозик пылает в камине, листы, вырванные из книг, разбросаны по полу. Пропал большой плюшевый медведь, без него стало холодно, жутко… Бессонные ночи в каком-то заброшенном доме среди сотни таких же бездомных, бесприютных, голодных, худых мальчишек, как и я. Почему мы здесь? Почему? Ответить некому.

— У тебя ничего из прошлого не осталось? — спросила Лелэ, взяв Шарля под руку.

— Ничего, — ответил он и улыбнулся. — Ничего, кроме родинки в виде запятой на правом предплечье. Глядя на неё, я всё время думаю о том, что запятая лучше точки, потому что после неё должно быть продолжение. Значит, у меня тоже будет продолжение…

— Я бы сказала, хорошее продолжение, — подмигнула Лелэ. — Ты непременно сыграешь роль принца датского, мой мальчик, только тебе нужно учиться.

— О, ты снова за своё, — высвободив руку, проговорил Шарль. — Не желаю. Не хочу. Всё. Точка. Точка, а не запятая. Прошу тебя, Лелэ, не заводи больше таких разговоров.

— Ладно, — сказала она. — Только, заруби себе на носу, что на роль принца никто не возьмёт самозванца, — она щёлкнула Шарля по носу. — Если ты мечтаешь о хорошем будущем, то нужно трудиться, много, добросовестно трудиться, запомни, сынок.

— Я и так тружусь, — буркнул он. — Тружусь целыми днями, а вредный директор, не желает повышать мне жалование.

— Потому что он не считает наше с тобой ремесло великим трудом, — сказала Лелэ. — Бегать по сцене и смешить публику может каждый. Каждый. Нет особой хитрости и премудрости в том, чтобы кривляться, обезьянничать и хохотать над всякой чепухой. А вот заставить публику заплакать, найти такие слова, чтобы мороз по коже, чтобы слёзы градом, сможет не каждый. Мало кто сможет. Такие люди — редкость. Большая редкость, — она вздохнула. — Я знаю, Шарль, ты сможешь быть другим. Ты изначально другой. Тебе не место среди нас, в нашем балагане.

— Ты прогоняешь меня, Лелэ? — Шарль побледнел.

— Нет, нет, милый Бенош! — обняв его, воскликнула она. — Я не гоню тебя. Я никогда не прогоню тебя, никогда. Разве можно прогнать сына? Нет. Я хочу, чтобы ты подумал над моими словами. Посмотрел на всё вокруг другими глазами. Глазами принца датского, если хочешь, — она улыбнулась. — Пойми, Шарль, привычный уклад жизни изменить не просто, порой это невозможно сделать, порой не нужно, например, как нам с Бебэ. А вот тебе это сделать необходимо. Ты не клоун, не шут, ты утончённый мальчик с манерами аристократа. Ты знаешь, я безумно рада, что появилась эта девочка с бантами и музыкальным именем Си-мо-на. Да и фамилия Стовассер, звучит, как сто галлонов счастья.

— Почему? — удивился Шарль.

— Да потому, что вассер — вода, которая нужна нам всегда, — ответила Лелэ.

— Как бы этот вассер нас всех не утопил, — подал голос Бебэ, который плелся позади, подбрасывая ногой камешки, попадавшиеся на дороге, и сердился, что его не замечают. Лелэ и Шарль остановились. Бебэ посмотрел на них и продолжил свою мысль:

— Богатый дядя краны перекроет, водичка потечёт в другое место, — он принялся трясти руку Шарля. — А ведь у нашего Беноша есть невеста Матильда Вельзер…

— Ладно, не дури, — хлопнула его по лбу Лелэ. — Мальчику и без того несладко. Ему придётся идти под руку с Матильдой, а это…

— Большое человеческое счастье, — улыбнулся Бебэ, взяв Лелэ под руку. — Ты, Шарль должен гордиться тем, что тебе оказана такая великая честь. Улыбайся, перестань сердиться.

— Хорошо, — надев на лицо шутовскую улыбку, ответил Шарль.

— Матильда упадёт в обморок, увидев тебя, — похлопал его по плечу Бебэ. — Удачи, сынок.

Они оставили Шарля возле домика директора цирка и ушли. Шарль постучался, вошёл. Увидев его в таком наряде, Матильда наотрез отказалась идти с ним в кино.

— Что случилось? — растерянно спросил Шарль. Его растерянность была искренней. — Почему ты не хочешь пойти со мной в синематограф?

— Потому, что вы хотите выставить меня на посмешище, — выкрикнула она.

— Нет Матильда, нет, — проговорил Шарль. — Я узнал, что ты расстроилась из-за девочки, и решил как-то искупить свою вину. Таким образом, я решил извиниться перед тобой.

— За что? — усмехнулась она. — За то, что ты ни разу не носил меня на руках? Ещё бы, ты боялся надорвать пупок.

— Вовсе нет, — улыбнулся Шарль. — Хочешь, я тебя подниму на руки прямо сейчас?

Он сделал шаг, подумав, что опростоволосился. Что будет, если он не сможет поднять на руки эту толстуху?

— Вот ещё, что выдумал. Не смей ко мне приближаться, — взвизгнула она, подумав, что он уронит её на пол и начнет хохотать своим противным клоунским смехом. А она зальётся слезами от боли, обиды и унижения. А потом все в цирке будут шептаться за её спиной, обсуждая эту нелепую сцену. Нет уж. Такого удовольствия рыжему клоуну она не доставит. Она сама сейчас над ним посмеётся.

— Убирайся отсюда, пока не треснули по швам твои новенькие брюки, — громко сказала Матильда, ткнув Шарля в грудь. Он пошатнулся и уселся на пол.

— Я тронула тебя кончиками пальцев, а ты… — она звонко рассмеялась. — Вот это да! Вот так сюрприз! Да это же наш новый номер… Па-па! Папа, иди скорей сюда. Смотри, как я отшила ухажера!

Рудольф Велзер появился в дверном проёме так быстро, словно всё это время подслушивал за дверью и ждал удобного момента, чтобы явить свой лучезарный лик.

— Поверженный Гектор, — усмехнулся он, глядя на сидящего на полу Шарля. — Матильда, ты гений. Этот номер можно показывать публике. Ты станешь самой, самой, самой знаменитой амазонкой. Мы придумаем тебе соответствующий наряд, а Гектора оденем в шкуры. Что скажешь?

— Мне остаётся крикнуть: браво! Брависсимо, Матильда! — Шарль захлопал в ладоши.

— Довольно, — нахмурился директор. — Какой ты Гектор. Ты — надутый спесью мыльный шарик. Шлёп, и пропал, и нету. Пустое место. Вставай, чего расселся здесь? Иди, рядись в своё тряпьё, лепи свой красный нос громадный, бели лицо белилами, малюй глаза и рот, чтобы смеялся наш народ. Запомни, зря я денег не плачу. И так с лихвой с меня сегодня получили. Достаточно. Скажи Лелэ, чтоб завтра не приходила за гонораром. Не дам.

— Спокойно ночи, — проговорил Шарль и вышел. Дверь за его спиной громко хлопнула. Он улыбнулся.

— Итак, в финале нашего романа — многоточие. Посмотрим, как дальше будет развиваться действо, лицедейство. Смеяться будем после, если захотим… Ну, а глупцам поспешный смех простим.

Понедельник в цирке был выходным днём. Шарль мог делать в этот день всё, что пожелает. Он долго валялся в постели. Слышал шум за окном, позвякивание посуды, негромкие разговоры Бебэ и Лелэ, но вставать не хотел. Он нежился в мягком пространстве полусна-полуяви, где всё было по-иному. Всё от рождения до сегодняшнего понедельника. Мысль о девочке Симоне заставила его открыть глаза.

— Навестите меня в пансионе мадам Ля Руж, — зазвучал в его мыслях её голосок.

— Интересно узнать, какая она, эта мадам Ля Руж, — подумал Шарль и поднялся. Он позавтракал, надел новый костюм и отправился в пансион навещать Симону Стовассер.

Дорога петляла среди зелёных холмов, на которых белыми пятнами просвечивали домики с плотно закрытыми ставнями. Безлюдье. Звенящая тишина. Даже птиц не слышно. Только звук шагов Шарля нарушает молчаливое спокойствие этих мест, тишайшее безмолвие полотна, залитого солнечным светом. Шарль уже начал подумывать о том, что девочка пошутила, что никакого пансиона мадам Ля Руж не существует, что пора возвращаться назад, в привычный мир многоголосой какофонии. Но дорога резко вильнула вправо и уперлась в бронзовые, кованые ворота, за которыми находился дом. Не дом — башня, увитая плющом. Чуть поодаль невысокое строение с глубокими тёмными глазами окон и открытой террасой.

Из дверей навстречу Шарлю — явление очень красивой, очень высокой дамы с громадными карими глазами в оправе густых ресниц на смуглом лице с терракотовым румянцем. Голос — звук виолончели:

— Добрый день, мосье. Вы приехали навестить свою кузину?

— Я пришёл посмотреть на вас, — чуть было не выпалил Шарль, но вовремя спохватился.

— Да, я хотел бы увидеть Симону, — он улыбнулся. Она пригласила его войти, сказала помощнице:

— Паула, позовите мадмуазель Стовассер, — посмотрела на Шарля с неподдельным интересом. Он, привыкший к множеству глаз в него нацеленных, смутился от её взгляда, покраснел, потупил взор.

— Мне следует предупредить вас, мосье…

— Шарль, — представился он.

— Мосье Шарль, мы не позволяем нашим воспитанницам покидать пансион по понедельникам, — её голос вливался в его уши нежнейшей музыкой.

— Говорите, говорите, — мысленно умолял её Шарль, не решаясь поднять глаза. Он видел длинное шоколадное платье, из под которого выглядывали элегантные блестящие туфельки с закругленными носами.

— В последнее воскресенье каждого месяца мы разрешаем воспитанницам бывать в городе. Но к шести часам они должны вернуться обратно. Мы отвечаем за своих воспитанниц. Они живут здесь до двадцати лет, а потом… потом выходят замуж. Но Симоне ещё рано думать о замужестве… Она ещё маленькая, — дама отошла к окну. Немного помолчала. Повернулась. — Хорошо, что вы приехали. Господин Штанцер редко навещает Симону, — дама взяла Шарля под руку и повела за собой по длинному зелёному коридору. — Симона моя лучшая воспитанница. Она очень одаренная девочка. Знает наизусть всего Шекспира, прекрасно музицирует, вышивает, рисует, играет на фортепиано. Вы должны гордиться своей кузиной, мосье Шарль. А вот и она.

Шарль поднял голову. Из глубины зелёной комнаты навстречу ему шагнуло странное существо в длинной до пола чёрной юбке, чёрной блузке с манжетами, похожими на тиски, капкан воротника сжимал тонкую шею девочки. Чёрные тупые носы грубых туфель выглядывали из-под подола. Волосы были гладко причёсаны и стянуты на затылке тугим узлом. Не разобрать какого они цвета — тёмно-серые, тёмно-коричневые, чёрные. Лицо бледное. Глаза испуганные. Удивлена.

— Вы? — рот полуоткрыт. Хотела что-то ещё добавить, передумала.

Шарль смотрел на неё, не мигая. Не узнавал. Это вовсе не та девочка-ангел с огромными вишнёвыми бантами, румяным лицом и ясными весёлыми глазами. Это — не Симона. Эта девочка выглядит старше. Она намного серьёзнее той малышки. Она другая. Он её видит впервые. Он шёл не к ней. Шарль не успел ничего сказать, дама подтолкнула его вперёд.

— Что же вы, мосье Шарль, так растерялись? Мне показалось, вы смелый человек, — в голосе ирония. — Не ожидали увидеть девочку в таком странном одеянии? Что поделать, такая нынче устрашающая мода для пансионерок.

— Добрый день, господин Шарль Бенош, — девочка протянула ему руку. Подобие улыбки возникло на её лице. Голос глухой. Чужой, далёкий.

— Симона, вы можете погулять в саду, — сказала дама и ушла, шурша своей шоколадной юбкой.

— Симона, это, правда, вы? — шёпотом спросил Шарль.

— А это, правда, вы, Шарль? — спросила она. Он кивнул Она улыбнулась.

— Я не думала, что вы приедете. Вернее, думала, о вас, но была уверена, что вы ни за что не приедете. А вы приехали…

— Я не приехал, а пришёл, — он улыбнулся. — Откуда у бедного актера деньги на экипаж?

— Вы выглядите настоящим денди, — сказала она. — Я вас сразу не узнала. Я ждала рыжего клоуна, а вы… Вначале я подумала, что дядя Шварц прислал кого-то из своих клерков. Я растерялась, рассердилась. Зачем он это сделал? Зачем здесь нужны чужие люди? Что я буду делать с посторонним человеком? О чём мне с ним говорить? Я хотела прогнать вас, то есть этого чужого клерка, но не успела раскрыть рта, мадам Ля Руж назвала ваше имя. У меня отлегло от сердца. Можно, я вас обниму?

Он ещё не успел ответить, она прижалась к нему всем телом, замерла, отстранилась, прошептала:

— Объятия — прикосновенья душ. К твоей груди я прижимаюсь И в твой, непознанный мной мир, Тропою тайной отправляюсь.

Пойдёмте гулять в сад, — взяла Шарля за руку, повела за собой.

Тропинка, по которой они шли, взобралась на гору. Там в листве пышной ивовой зелени пряталась ажурная беседка.

— Смотрите, как здесь красиво, — проговорила Симона, улыбнувшись. — Вон там внизу ручеек с ледяной водой. Всегда ледяной, даже в жару. Я однажды нырнула в него прямо в платье. Специально. Хотелось проверить, правда ли вода ледяная.

— Ну и как? — с любопытством посмотрев на неё, спросил Шарль.

— Ледяная, зубы сводит, — сказала она, поежившись. При свете солнца Симона стала другой. Чёрный цвет подчёркивал бледность её лица с утонченными чертами. А волосы оказались не серыми, не каштановыми, золотыми. Тогда в цирке он не разглядел их из-за огромных бантов. Теперь бантов не было, был тугой узел на затылке, который делал Симону старше.

— Когда я счастливая вынырнула из воды, меня наказали, — улыбнулась Симона. — Целую неделю я провела в башне, поросшей плющом. Сидела у окна и представляла себя зачарованной принцессой, которую должен спасти рыцарь на белом коне. Непременно рыцарь, непременно на белом коне, — она рассмеялась, чуть запрокинув голову. — Я так расфантазировалась, что даже огорчилась, когда Паула сказала, что я свободна, что могу отправляться в свою комнату вниз. Мне так не хотелось вниз. Мне было так хорошо наверху рядом с облаками, что я решила совершить ещё что-нибудь запретное. Я прибежала сюда и… — она посмотрела на Шарля. — И поняла, что здесь на холме ничуть не хуже, чем в башне. Здесь даже лучше, потому что здесь — свобода. И ещё отсюда можно увидеть то, что нельзя увидеть из башни. Вон там, справа — распятие. Бронзовое распятие, отполированное руками воспитанниц. Все желают прикоснуться к ногам, рукам, телу Спасителя. Но мне больше нравится толстый Ангел, который прячется среди яблоневых и вишнёвых деревьев. К нему никто никогда не ходит. Он очень-очень старый, хотя на вид совсем молодой, моложе нас. Он круглый трехлетний малыш. И ещё, он совершенно одинокий. Такой же одинокий, как я. Хотите на него взглянуть?

И, не дожидаясь ответа, помчалась вниз с холма. Шарль помчался следом. Ему захотелось звонко рассмеяться. Ему никогда ещё не было так хорошо и весело. Ветер свистел в ушах. Откуда-то издалека соловьиной трелью разливалась над садом музыка природы. Симона замерла, как вкопанная. Шарль рядом. Напротив них белый трёхлетний карапуз с крыльями. Белый гипсовый овал лица, пронзительный взгляд безжизненных глаз, пухлые губы.

— Нравится? — переводя дыхание, спросила Симона, крепко сжав руку Шарля.

— Для тебя — да, для себя — нет, — ответил он. Симона раскраснелась от быстрого бега. Волосы выбились из гладкой прически, образовав два красивых завитка на висках.

— Скажи, почему ты меня позвала сюда? — спросил он, разглядывая её одухотворенное лицо.

— Мне показалось, что ты так же одинок, как этот Ангел, как я, — она повернула голову, посмотрела ему в глаза. — Ты, маленький рыжий клоун, стоял на большой арене, публика хохотала, а мне было совершенно не смешно. Мне казалось, что ты — Ангел, забытый всеми трёхлетний карапуз со строгим взглядом безжизненных глаз. Я думала, вот смолкнет музыка, уйдут зрители, цирк опустеет, ты останешься совсем один… Мне намного проще. Нас здесь, в пансионе, много.

— Я тоже не одинок, — сказал Шарль. — У меня есть друзья-клоуны Бебэ и Лелэ.

— Но, несмотря на это, ты — одинокий человек, разве не так? — она посмотрела испытующе, выпустила его руку из своей руки. Отпустила. Освободила

— Смотря что считать одиночеством, — улыбнулся Шарль, удивляясь прозорливости этого ребенка. Ему, в самом деле, было нестерпимо одиноко среди многолюдья.

— Я говорю про одиночество души, — пояснила она. — Сейчас я его не чувствую. А ты?

— И я, — ответил он.

— Значит, ты захочешь прийти сюда ещё раз, — сказала она, улыбнувшись.

— Наверно, — проговорил он, тронув пухлую руку Ангела.

— Симона, пора возвращаться, — прогремел с холма строгий голос.

— Пора идти, — вздохнула Симона. — Паула зовёт.

— А кто она такая, эта Паула? — поинтересовался Шарль.

— Паула — фрейлина воспитательница. Она следит за нами, заставляет надевать эти непроницаемые, торжественно-погребальные наряды. У нас даже ноги чёрные, — Симона приподняла подол, показав Шарлю ногу в чёрном грубом чулке. — Я не люблю Паулу. Она злая и жестокая.

— А мадам Ля Руж? — поинтересовался Шарль, вспомнив кареокий, проникающий в глубину сердца, взгляд.

— Я её боюсь, — призналась Симона. — Боюсь её красоты. Её нежного голоса. Её испытующего взгляда. Порой мне кажется, что она не та, за кого себя выдает. Она словно играет какую-то роль, прячет своё настоящее лицо, свои чувства за маской непроницаемой холодности. Так же, как ты, надеваешь маску рыжего клоуна, чтобы стать шутом, чтобы спрятать своё благородное лицо от всех и даже от себя.

— Симона! — голос Паулы раздался совсем рядом.

— Пойдём, — Симона сжала руку Шарля. Вновь взяла его в плен. Завоевала. Вверх они шли медленно. Молчали. У ворот она посмотрела ему в глаза, сказала негромко:

— Приходите ещё, если сможете, — выпустила его руку. — Да, забыла сказать, вам очень к лицу наряд молодого аристократа. До свидания.

Развернулась, убежала. Шарль распахнул ворота, задержался на минуту, думая о том, что не хочет уходить из этого удивительного места, из этого тишайшего безмолвия в свой многоголосый балаган. Но оставаться здесь нельзя. Здесь живут только юные воспитанницы в чёрных платьях-капканах.

— Мосье Шарль, могу я попросить вас оказать мне небольшую услугу? — голос-виолончель зазвучал откуда-то сбоку. Шарль обернулся. Мадам Ля Руж смотрела на него и загадочно улыбалась.

— Прошу вас, передайте, пожалуйста, этот конверт господину Шварцу Штанцеру. Это отчёт, финансовое письмо. Он его давно ждёт. Посыльный приедет только завтра, а вы…

— Конечно, я выполню вашу просьбу. К тому же я, как раз, направляюсь в гости к дядюшке, — проговорил Шарль. В глазах дамы блеснули огоньки любопытства. — Сегодня мы ужинаем в «Тиррас».