– Дядя Иван, дядя Иван! – из-за дуба высыпала ребятня и облепила Ивана Царевича кружком. – Расскажи сказку.
– Нет! – рявкнул на них Иван Царевич. Сердиться по-настоящему он не умел, и дети, разумеется, не поверили ему, потому как знали младшего царевича словно облупленного.
– Ну расскажи! – затянула кроха в коротком, видавшем виды сарафанчике и платочке в горошек.
– Оставите вы меня в покое или нет? – захныкал Иван Царевич, жалостливо глядя на хлеб с салом.
– Расскажи! – топнул ногой старший брат крохи в холщовых, оборванных у самых колен штанах и драной, замызганной рубашонке.
– Да, да! Расскажи, – загомонили остальные, и, не дожидаясь согласия, расселись на травке, обхватив коленки руками и вперив любопытные глазки в Ивана Царевича.
– Что с вами поделаешь, – тяжко вздохнул тот, отложил снедь в сторонку и задумался. – Про что же вам рассказать?
– Про курочку Рябу! – выпалила кроха.
– Да, да! Про курочку, про Рябу, – загомонили остальные, а брат крохи, самый старший из детей, только наморщил веснушчатый нос.
– Да сто раз уж сказывали. Другую давайте.
– Нет, Рябу, Рябу хотим! – не согласились с ним остальные, и мальчишка только грязный нос с досады утер.
– Ну, Рябу так Рябу, – сдался Иван Царевич и призадумался. – Только то будет другая сказка.
– Да ну? – недоверчиво уставился на него мальчишка, а остальные только рты пораскрывали.
– Вот тебе и «ну», – передразнил нахального мальчишку Иван. – Значит, дело было так: жила-была курочка Ряба, а при ней жили дед с бабой. Жили не тужили…
– Я же говорил: та же самая, – отмахнулся мальчишка.
– Не нравится – не ешь, – бросил ему Иван Царевич и облизнулся на сало. – То есть не слушай.
– А что мне еще остается? – буркнул тот, надувая щеки.
– Значит, жили они, не тужили. Вдосталь у них всего было: и хлеба, и лука, и сала… – мечтательно вздохнул Иван Царевич и прикрыл обед краешком платка – от соблазна и назойливых мух. – Но хотелось им отведать яичка, а курочка, будто назло, никак не хотела нестись. И упрашивали ее старики, и уговаривали…
– И снесла она им золотое яйцо, – грубо оборвал его мальчишка. – Размером с тыкву!
Иван Царевич замолк и недобро зыркнул на него.
Мальчишка притих.
– …но никак не неслась курочка, – продолжил Иван Царевич свой сказ. – Все тужилась, тужилась и вдруг…
– Ба-бах! Яйцо выпало – и всмятку! А от Рябы одни перья остались, – закончил вредный мальчишка и поднялся с травы. – Пошли домой, – потянул он за рукав сестру.
– Не пойду! – уперлась кроха, выдрав из чумазых пальцев рукав и поправив его. – Ты мешаешь дяде Ивану сказывать.
– Ну и… черт с вами, – мальчишка отошел подальше, встал спиной к Ивану Царевичу и уставился вдаль.
– Мы слушаем, дядя Иван, – кивнула кроха. – Продолжайте.
– Так вот, – пожевав губами, продолжил Иван Царевич, косясь на мальчишку, – тужилась она, тужилась и вдруг – яйцо!
– Я же говорил, – презрительно хмыкнул мальчишка не оборачиваясь и сцепил руки за спиной. – Золотое.
– Серебряное! – повысил голос Иван Царевич.
– Ух ты, – обрадовались дети, – и вправду новая сказка.
– Фи! – сказал мальчишка, но при этом выставил правое ухо.
– Обрадовались дед с бабкой: наконец-то яичницу поедят.
– И правильно, – поддакнула кроха, – на что это серебро?
– Вот дуреха! – хохотнул мальчишка. – Да на него можно тыщу яиц накупить. Или даже мильён.
– Не мешай! – одернула его сестра.
– Обрадовались, значит, схватили яичко, положили на тарелку и давай его колотить чем ни попадя. Дед кулаком бил-бил – всю руку себе отбил. Бабка скалкой била-била, да только обломала ее. Пришла внучка и давай яйцо мисками да горшками колотить – всю посуду поуродовала-помяла, а яйцо целехонько. Позвали кошку. У кошки, как известно, острые и крепкие зубки. Грызла она то яйцо, грызла, да только все зубки себе пообломала. Притомились они, расселись на лавке, смотрят на злополучное яйцо и не знают, что с ним делать. И тут прибежала мышка, хвостиком махнула и – хрясь! – хрустнул хвостик. Огляделись тогда все они по сторонам: в доме бардак – не приведи господь. Все разгромлено, целого осталось – кот наплакал, и разревелись они. Плачет бабка, плачет дед, нянча отбитый кулак, плачет кошка – куда ей теперь без зубов-то, – плачет внучка, не в чем кашу боле варить да тесто месить.
– А мышка? – всхлипнула кроха. – Мышка что?
– Мышка тоже плачет, хвостик веточками обложила, тряпочкой замотала и плачет горючими слезами. Одна курочка Ряба сидит в своем уголке и посмеивается: на чужое яйцо не разевай роток.
– А-а-а! – заголосили дети, утирая слезы. – Мышку жалко!.. А мне кошку, кошечке ведь больнее… Мышке больнее!.. Нет, кошке!.. Чего привязался со своей драной кошкой?.. А чего ты со своей облезлой мышкой?..
Бац!
Хрясь!
– А-а-а! Дядя Иван, а Микола дерется!
– А чего она… со своей мышкой привязалась?
– Ну, тихо вы, тихо. В общем, я там тоже был, кой-чего пил…
– По ногам текло, – влез мальчишка, ехидно оскалившись.
– Цыц, ты, охламон! – погрозил ему Иван Царевич. – В общем, вот и сказочке конец, а кто слушал – молодец! Все, можете идти по домам.
Ребята тут же успокоились и, вытирая слезы и поглаживая свежие синяки, нехотя поднялись с земли и потянулись в сторону деревни.
Наконец-то! Иван Царевич поспешно развернул платок, поднял бефф-брот, едва не захлебнувшись слюной, в другую руку взял зеленый лук и открыл рот.
– Цареви-ич! Ива-ан? Ау! – раздалось вдалеке.
– А, чтоб тебя! – выругался Иван Царевич. Нет, видно, не суждено ему сегодня отобедать по-человечески.