Когда я встречу тебя вновь. Книга 1: Любить нельзя забыть
— Соглашусь. Но ты у нас уникальная личность. Может, у тебя все наоборот?
— Чем же я уникальна?
— Тем, что тебе может понравиться умный занудный тип, который не прочь поговорить о высоком. А конференция — это сборище умников и зануд. Ты уже познакомилась с таким на конференции? Из-за него ты снова хочешь участвовать?
Я высвободилась из рук Юли. Еще на первом курсе она заподозрила меня в неравнодушии к Шандору — после того как я восхитилась его умом и речью. Мне пришлось оправдываться, что никаких романтических чувств я к нему не испытывала. С тех пор я восхищалась им втайне и ни слова не сказала подруге ни о встрече в библиотеке, ни о том, что было потом. Не собиралась открываться ей и сейчас. Она снова вообразит, что я влюбилась, и не дай бог ее подозрения дойдут до Шандора. С ним и так нелегко, и не хотелось добавлять ему настороженности домыслами подруги.
— Пойдем домой, — сказала я. — Жутко хочу есть.
Я повернулась и пошла к лестнице. Подозрения Юли меня забавляли. Не то чтобы она была совсем не права — повод для моих стараний был, — но не влюбленность. А разве Юля поверила бы, что я просто хочу дружить? Тем более сейчас, когда ее воображение разыгралось пуще прежнего.
— Лиза, мы же подруги. Поделись со мной, что творится в твоей голове?
— Юля, я поделилась, а ты мне не веришь.
— Потому что я тебя слишком хорошо знаю.
—Мне интересна тема Великой Отечественной войны, поэтому хочу участвовать. И моя соседка меня поддержала. Это хороший повод рассказать о подвигах ее отца. Возможно, меня напечатают в сборнике, и я подарю его ей. Тете Вале будет приятно.
Мы спустились вниз в фойе и подошли к гардеробу. Встали в очередь.
— Ах! — воскликнула Юля. — Я поняла!
Сразу несколько человек обернулись в нашу сторону. Юля сообразила, что привлекла лишнее внимание, оттащила меня от раздевалки, и так, чтобы никто не слышал, спросила:
— Ты влюбилась в Дмитрия Сергеевича?!
Я пару секунд смотрела ей в глаза, переваривая вопрос и ту серьезность, с какой он был задан, а потом прыснула со смеху.
— Что смешного? Разве так не бывает? Студентки часто влюбляются в своих преподавателей. А Дмитрий Сергеевич очень импозантный мужчина, да еще с такой фамилией.
— Он старше моего отца, как ты могла такое подумать?
— Ну, знаешь… Тех, кто младше твоего отца, ты тоже не особо жалуешь.
В этот момент к раздевалке подошел Аслан с двумя другими парнями и заметил меня.
— Лиза, привет. Как дела?
Юля отпустила мою руку и с любопытством посмотрела на молодого человека. Затем перевела взгляд на меня, и стала пытливо искать признаки волнения в моих глазах.
— Привет, Аслан. Все отлично.
— Слышал, у вашего факультета будет еще одна конференция, ты участвуешь?
— Возможно. Я еще думаю.
— В любом случае, желаю удачи.
— Спасибо.
Аслан забрал свою куртку и двинулся на выход. Юля приподняла брови, ожидая моих комментариев.
— Это физик. Он участвовал в прошлой конференции. Это все. — Юля продолжала молчать и пытливо смотреть на меня. — Он предлагал сходить с ним в кафе, я отказалась. Сказала, у меня есть парень.
— И кто этот парень?
— Кроме Марка никого у меня нет, а про Марка ты все знаешь. Я так говорю, чтобы не клеились.
Я подошла к гардеробу и протянула свой номерок.
— Можно мне прийти на конференцию и послушать, как ты выступаешь?
Я улыбнулась. Юля продолжала проявлять подозрительность. Ее присутствие не входило в мои планы, но отказать ей, означало подтвердить ее догадки. Но над решением этой проблемы я хотела подумать позже.
***
Прошла неделя после конференции. Шандор вернулся в прежнее состояние — не замечал меня. Это и огорчало, и подстегивало к достижению поставленной цели. С предвкушением ждала конференции, представляя, как удивлю его своим присутствием.
Ходила в библиотеку, подбирала литературу к докладу, делала выдержки. В один из вечеров наведалась в гости к тете Вале, принесла булочки, которые испекла мама. Мы выпили чай, и женщина снова поделилась воспоминаниями об отце, дала его письма и вырезки из газеты. Я обещала вернуть все в целости и сохранности.
Составила план доклада, прикинула, какой будет объем и последовательность изложения. Все складывалось так легко, что порой мне становилось страшно. Отчего прежде у меня были трудности с письменными работами? Почему сейчас все так ясно и понятно? У меня был хороший учитель? Не исключено, ведь во многом я руководствовалась рекомендациями Шандора. И чтобы убедиться, что я на верном пути и тревожусь напрасно, я поспешила сделать первые наброски доклада и показать их Дмитрию Сергеевичу.
У нас закончилась одна лента, и в этой же аудитории мы ожидали начала следующей. Как и во всем университете, стены кабинета были окрашены голубой краской, из окон на них отбрасывались тени деревьев, колыхавшихся на ветру.
Рядом со мной сидела Юля, а перед нами — Лена с Егором. На соседнем ряду Денис Кравченко посмеивался над Сашей Мигуновым, который уставился в тетрадь и лихорадочно бегал глазами по строчкам. Денис предположил, что сегодня Саша станет «жертвой» Лисицкой — потому и теребит свою тетрадь так пытливо, готовясь к занятию. Мы поддержали его смехом и тоже принялись подтрунивать над Сашей.
Его волнение было понятно каждому в группе. Лисицкая Екатерина Сергеевна, аспирантка, вела у нас семинары по истории России и была немногим старше нас. Мы быстро заметили, что она весьма неравнодушна к парням. Спрашивая их по материалам лекций, она менялась в лице: оценивала не только ответы, но и то, как они держались под ее взглядом. Объекты ее внимания постоянно менялись, и каждый раз мы гадали, кого она одарит своим томным взором на следующем семинаре.
Денис продолжал шутить, и я с любопытством поглядывала на Юлю, которая заливалась смехом над его шуточками и не скупилась на собственные. Эти двое всегда были душой компании, и я гордилась тем, что могла назвать их своими друзьями. Внешне Денис напоминал богатыря из русских народных сказок, был рыхлого, но не толстого телосложения, очень активен и легок на подъем. Его оттопыренные уши, длинный крупный нос, карие круглые глаза и обаятельная улыбка не могли оставить никого равнодушными. И именно такого человека я называла харизматичным.
Я помню, как после первого курса мы ездили на ознакомительную практику на раскопки, и там Денис проявил себя во всей красе, играя у вечерних костров на гитаре и напевая походные песни. Мы отмечали у него приятный баритон и часто позволяли ему исполнять песни сольно, не желая портить звучание его голоса своим неидеальным вокалом. Он умел поддержать и взбодрить, особенно перед экзаменами, и если было что-то нужно, он голову себе расшибет, но поможет.
Денис первым реагировал на все просьбы Юли, связанные с выходными мероприятиями. Можно сказать, он был вторым старостой в группе, помогая Юле в решении организационных вопросов по проведению досуга, и она была благодарна ему за такую помощь. С чем это связано я поняла лишь спустя два года, когда моя подруга рассталась с Петей.
В начале третьего курса Денис заметил перемены в настроении Юли и спросил меня, в чем дело, не случилось ли чего летом. О расставании с Петей Юля никому не рассказывала, и я не знала, вправе ли выдавать ее тайну. Но будь я на ее месте, мне бы не хотелось, чтобы подруга делилась моими бедами с кем-то еще. Поэтому я сказала Денису только, что Юля переживает трудное время, и лучше не выпытывать причину ее настроения, а просто помочь — шутками, заботой, вниманием. Больше он ни о чем не спрашивал. Я решила, он затаил обиду за недоверие, но ошиблась. Напротив, он последовал моему совету и окружил Юлю заботой. Он стал ее тенью — и я поняла, что он в нее влюблен. И, вероятно, не первый год.
Несколько месяцев я присматривалась к ним, особенно к Юле. Мне казалось, что благодаря Денису она снова стала собой, и я думала, что она полюбила его. Подруга не спешила открыться, и я спросила сама. Впервые Юля с трудом подбирала слова. Она знала, что Денис в нее влюблен, — он признался ей открыто, — но ее сердце молчало, и ей было стыдно и досадно. Ранить его отказом было горько: он так много для нее делал. Но строить отношения на благодарности она не хотела — считала это нечестным.
Насколько ее отказ ранил Дениса, я не знала. Внешне он не показывал ни обиды, ни печали, держался с ней по-дружески, и никто посторонний даже не догадывался, что он на самом деле к ней чувствовал. Но еще два года я надеялась, что Юля разглядит в нем то, чего не замечает в других, и ответит взаимностью. Пока этого не случилось. А мне так хотелось, чтобы они были вместе!
Вдруг Егор встал и на всю аудиторию предложил:
— Дорогие одногруппники, а не пойти ли нам завтра в кино?
Ребята, словно только и ждали такого предложения, воодушевились и стали спрашивать Егора, что идет в кинотеатрах. Из фильмов, заслуживающих внимания, оказалось только два — «Титаник» и «Ганнибал». Ребята оживились и поддержали идею Егора, но мнения разделились. Девчонки преимущественно хотели пойти на Ди Каприо, а парни — на Хопкинса. И только Шандор оставался безучастным, уткнувшись в свою тетрадь. Как обычно, он сидел на последней парте около окна.
— Лиз, ты со мной? — вновь опустившись на скамью, спросил Егор.
Со мной? Куда его опять понесло?
— У меня другие планы на выходные.
— Да брось! Скоро начнется сессия и некогда будет по кино ходить. Соглашайся. Разве ты не в восторге от смазливого Ди Каприо?
Я поморщила нос.
— Я не очень люблю кино. Театр мне нравится больше. Действия в нем происходят здесь и сейчас, и это я считаю наиболее ценным.
— Хорошо. Я пойду с тобой в театр, если ты сходишь со мной в кино. Только выбери жанр.
— Эй, — помахала между нами Лена, сжимая скулы, — мы вам не мешаем? Идем в кино или нет?
Ребята стали всерьез обсуждать выход в кино, размышляя, в какой конкретно день и на какой сеанс лучше пойти.
Я посмотрела на Шандора. Казалось, он не видел и не слышал нас, находясь в другом, параллельном мире. Такой одинокий, в стороне ото всех, точно изгой. Мне было непонятно, почему он держится в стороне и не присоединяется к обсуждению. Наверняка ему было что предложить — что-то более культурное, чем поход в кино.
Я вспомнила, как он отреагировал на мое предложение неделю назад. «…ни сегодня, ни завтра, ни в этой жизни». Нет, кино это последнее, что могло его заинтересовать. Или дело не в кино, а в компании?
— Лиз! — услышала я Егора.
Вероятно, он не в первый раз позвал меня, а я не откликалась, и он обратился уже громче.
— Что ты выбираешь — «Титаник» или «Ганнибала»?
— Кто сказал, что я иду в кино? Я не хочу.
— Ну нет, — протянул Кулагин, — у нас разделились голоса, не хватает твоего. Он решающий.
— Неужели та часть, что выбрала «Ганнибала», пойдет на «Титаник», если мой выбор склонится к Ди Каприо? И наоборот? Не лучше ли выбрать тот жанр, который понравится всем?
— Ничего интересного кроме этих двух фильмов сейчас нет, — подвел итог Егор.
— Я выбираю «Титаник», но сама не пойду.
Мой голос не оказался решающим: часть ребят отказалась идти на Ди Каприо, и поэтому голосование не имело смысла.
Егор предложил Юле пересесть на переднюю парту, а сам занял ее место. Сел так близко ко мне, что одна его нога едва ли не обнимала мою.
— Лиз, ты разобьешь мне сердце, если не пойдешь.
О, нет, началось. Лена отвернулась, и я поняла, что снова началась «молчанка». Юля, делай ставки.
— Кулагин, прекрати, я не хочу в кино.
— Может быть, ты не хочешь идти со всеми? Пошли только со мной.
Правая рука Егора скользнула по скамейке за моей спиной.
— О боже, как ты догадался? — подыграла я ему.
Краем глаза я заметила взгляд Шандора — мимолетный, будто случайный. Его лицо стало жестче. Похоже, ему не понравилось, что Егор сидит так близко и почти меня обнимает. Я чувствовала, как рука Егора скользила по спине. Мелькнула мысль, что Шандор ревнует, но я тут же ее отогнала. Слишком самонадеянно думать, что Шандора может волновать что-то, кроме книг и тетрадей.
Егор продолжал настаивать на своем, и я молилась, чтобы Лисицкая скорее вошла в кабинет. Кулагин становился чересчур назойливым.
— Хорошо, я пойду в кино. На любой сеанс, только давай оставим эту тему.
— Отлично!
Егор выкрикнул так громко, что все обернулись к нему. Даже Шандор поднял глаза.
— Она согласилась! Я самый счастливый человек на свете!
В конце концов, мы пошли на «Титаник». В субботу, двадцать восьмого апреля. Собралось пятнадцать человек из двадцати трех возможных, и этой дружной компанией, состоящей в основном из девчонок, мы вошли в кинотеатр. Всем мест в одном ряду не нашлось, и мы разбрелись по залу.
Егор выбрал место рядом со мной. Хорошо, что не в последнем ряду. Он купил попкорн (причем, один на двоих), газированную воду, и мы расположились по центру. Позади нас места заняли Лена и Юля, и соседство с ними меня порадовало. Чересчур навязчивым становился Егор в последнее время. Его шутки стали плоскими, а вольность рук выходила за рамки дружеских пожатий. Я устала от флирта. Пустая никчемная болтовня вызывала скуку, и я мечтала насытить жизнь другими, более увлекательными событиями.
Кулагин сделал все, чтобы я пожалела о своем решении. Весь сеанс он отпускал сальные шуточки, мурлыкал мне в ухо банальные комплименты, и однажды я ощутила его губы на своей шее. Его поведение меня раздражало, и пару раз я порывалась уйти, но Егор не позволил. Он демонстрировал жестами, что «больше не будет так себя вести», и на какое-то время действительно оставлял меня в покое. Но вскоре забывался, и все повторялось. Никогда три часа, проведенных в его компании, не казались мне такими долгими, как сегодня.
Когда фильм закончился, я оказалась первой, кто мчался на выход. Егор предложил подвезти меня, но я отказалась. Он стал мне неприятен, и я, не очень деликатно с ним попрощавшись, поспешила с Юлей на автобусную остановку.
Она пыталась шутить, сравнивая меня с Золушкой, бегущей с бала. Однако я была не в том настроении, чтобы воспринять ее юмор, а потому тему с Егором мы закрыли. Я рассчитывала — навсегда.
Глава шестая
Когда говорила Егору, что в субботу у меня другие планы, я не лукавила. Дома собирались праздновать день рождения отца. Мама со скрипом отпустила меня в кино — ей была нужна помощь: накрыть на стол. Чтобы хоть как-то загладить вину, я с вечера приготовила пару салатов. Отец накануне замариновал мясо. И как только я поднялась на пятый этаж, меня встретил аромат специй, от которого жалобно заурчал желудок.
Я заскочила домой и включила в коридоре свет.
— Мама, папа, я дома.
Из кухни вышел отец. Он уже принарядился, и, чтобы не испачкаться, надел один из маминых фартуков. Светло-серые брюки и белая рубашка, идеально отутюженные, превосходно сидели на его фигуре. Накануне отец постригся и выглядел моложе своих пятидесяти лет. Я бы не дала ему больше сорока пяти. Даже несмотря на морщины, которые появлялись на его лице во время улыбки. Возможно, его молодили светлые волосы, в которых едва замечалась седина, и отсутствие лишних килограммов в теле. Для меня он был самым красивым мужчиной в расцвете лет, и я с гордостью выслушивала комплименты в свой адрес, когда мне говорили, что я как две капли воды похожа на отца. У него были тот же широкий лоб, те же голубые глаза, тот же небольшой вздернутый нос, те же губы, что и у меня. Даже улыбка мне досталась от него. Он был чуть выше среднего роста, коренастого телосложения, и с мягким тембром голоса, который так убаюкивал меня в детстве.
— Как кино? — спросил отец.
— Сюжет затянувшийся, можно было бы уложить его и в полтора часа.
Отец улыбнулся. Я поцеловала его в гладко выбритую щеку, еще раз поздравила и извинилась за свое отсутствие.
— Все хорошо. Мы справились и без тебя.
На стеллаже зазвонил телефон, и отец взял трубку. Кто-то из коллег позвонил, чтобы его поздравить, и он рассыпался в благодарностях за теплые слова, звучащие на другом конце провода.
В гости мы пригласили Марину Федоровну, подругу мамы, ее сына Марк Савельева, за которого мама меня сватала, пару друзей и коллег отца, а также наших соседей с четвертого этажа: родители дружили с ними много лет.
Мама и Марина Федоровна познакомились в институте, на пятом курсе. Тетя Марина как раз вернулась из академического отпуска — на два года она брала паузу после рождения сына. Мама к тому времени только родила меня. Обе с детьми на руках и быстро нашли общий язык. Помог и мой отец: он был педиатром и стал лечить не только меня, но и Марка.
Наше общение с Марком началось в те далекие дни, когда я была совсем крохой, и первые семь лет жизни я считала его своим братом. Не родным, конечно. Двоюродным. А наши мамы родные сестры. Мы постоянно были вместе, и это казалось естественным. О том, что мы не родственники я узнала незадолго до своего семилетия, когда подслушала разговор наших матушек, мечтавших, чтобы однажды мы поженились. Я вышла к ним из укрытия с вопросом о возможности такого союза между близкими родственниками, и тогда они объяснили, что Марк мне не брат, а просто друг и ничто не препятствует нашему браку, когда мы станем взрослыми. В нашей с Марком жизни после этого ничего не изменилось, но ко мне закралась грусть. Словно я потеряла брата.
И после этого я стала просить у родителей братика или сестричку, чтобы заполнить образовавшуюся пустоту. Они говорили, что просят аиста услышать мою просьбу, но прошли годы, а я так и осталась единственным ребенком в семье. Я смирилась с судьбой и даже стала радоваться, что одна у родителей. Уже не представляла, как смогла бы делить их любовь с другими детьми.
В детстве я посещала много разных кружков: рисование, плавание, французский язык, — но дольше всего я задержалась на танцах. Туда нас отдали вместе с Марком. Мне было тогда одиннадцать лет, Марку тринадцать. Чтобы добиться каких-то результатов, нужно было начинать заниматься бальными танцами еще в детском саду, а мы пришли довольно поздно. Больших достижений за нами не числилось. Мы ездили на танцевальные конкурсы, побывали за границей, но победителями никогда не были. Мы не расстраивались, получая удовольствие от самих танцев, а не от их результатов.
Я училась на втором курсе, когда Марк попал в автомобильную аварию. Мы сильно перепугались, но худшее, что с ним случилось — это перелом ноги. На пару месяцев он вышел из строя, а я не захотела менять партнера и с занятиями было покончено. Когда Марк встал на ноги, он попытался вернуться в танцы, но особого рвения не проявил, и тоже бросил. Так эта страница жизни оказалась для нас перевернутой.
Мне было около шестнадцати лет, когда я впервые поцеловалась в губы — моим учителем стал Марк. Савельевы пришли к нам в гости, и пока взрослые сидели за столом в зале, мы с Марком уединились в моей комнате. Разместившись на диване, мы болтали о новом увлечении Марка. Он встречался уже с третьей девушкой, и делал это втайне от своей мамы, которая запрещала водить девиц домой. О причине мы догадывались. Тетя Марина желала видеть в доме только меня. Но Марк все равно умудрялся приводить девушек к себе, пока мать отсутствовала.
Я просила Марка не делиться подробностями этих встреч, покрываясь красными пятнами от смущения. Эта дурацкая особенность моего организма забавляла Марка, и он нарочно смаковал каждую деталь. Тогда же он поинтересовался, было ли что-то у меня, и удивился, что я даже всерьез не целовалась.
— А тебе хочется попробовать? — был его вопрос.
— Мне не с кем.
— А как же я?
— Ты мне как брат.
— Мы оба знаем, что это не так. Никакого греха в этом нет.
— А как же твоя девушка? Что она скажет, узнав, что ты целуешься с другими?
— Мы ей не расскажем.
Марк плотнее придвинулся ко мне, одна его рука скользнула к моей шее.
— Давай я тебя научу. А то встретишь суженого, он начнет тебя целовать, а ты не знаешь, как ответить. Чтобы ему понравилось.
— Я думаю, мой суженый захочет сам меня всему научить.
Я попыталась высвободиться из рук Марка, но делала это не слишком настойчиво. На самом деле мне было любопытно попробовать, но я бы скорее откусила себе язык, чем призналась в этом.
Губы Марка были совсем близко к моим, я чувствовала его дыхание. Он нежно захватил мою нижнюю губу и стал ее слегка засасывать. Аккуратно, будто пил воду через трубочку. Его губы мягкие и нежные. И так странно чувствовать их на своих губах. Он и раньше целовал меня коротким дружеским поцелуем, но вот так — по-взрослому — с почти братом…
Надо представить, что это не Марк, а кто-то другой. Но кто? Мне же никто не нравился. Воображать Юлиных ухажеров даже в мыслях считала неприличным, да и не в моем они вкусе. Но кого же тогда? Как выглядит тот, с кем бы мне хотелось целоваться? Я четко представляла его внутренние качества, его характер, но как он должен был выглядеть внешне? Внешность не важна, но представить кого-то было надо!
Не думайте, что прежде чем я ответила на поцелуй Марка прошло много времени. На самом деле не больше десяти секунд, ведь мысли так скоротечны, и порой столько ерунды способно прийти в голову, пока ты делаешь одно моргание глазами. Я смогла-таки вообразить себе высокого брюнета с крепкой фигурой и сильными руками. Кажется, он был похож на какого-то актера из бразильского сериала, который смотрела моя мама. Да и пусть! Лучше уж представлять его, чем Марка. Да, так-то лучше. Даже захотелось обнять и крепче прижаться к его груди. Чтобы услышать биение его сердца. И я сделала это.
Ох, и что же произошло с моим партнером? Он осмелел и напрягся от страсти. Ну, наверное, от страсти. Я почувствовала, как что-то твердое уперлось мне в бедро, и даже не имея сексуального опыта поняла, что это. Он навалился на меня и прижал к спинке дивана. Рука скользнула к моей груди поверх майки, а между зубов я ощутила поползновения его языка и воображение вмиг покинуло меня. «Мыльный» герой исчез, и передо мной вновь мой «почти брат».
Я оттолкнула Марка от себя.
— Не надо.
— Тебе не нравится с языком?
— Нет. Это уже слишком.
— Но поцелуи с языком так возбуждают.
— Марк! Мы — друзья, забыл? Спасибо за урок, я все поняла.
Он все еще не выпускал меня из своих рук.
— Давай еще разок, — сказал Марк, — для закрепления. Обещаю, что без языка.
— Ты увлекся.
— Ты красивая девушка, как не увлечься. Могу и не тому тебя научить...
Он опустил глаза на мои груди, ложбинка между которыми виднелась сверху майки.
—Все остальное не для тебя. Отпусти.
В тот момент в комнату зашла мама, которая хотела пригласить нас к столу. Представленная ее взору картина — я в объятьях Марка — наверняка, пришлась ей по душе. Она тут же смущенно вышла, и из-за дверей озвучила цель своего прихода. Я рассмеялась, представляя, как она будет делиться с тетей Мариной увиденной сценой. Это должно было прибавить им уверенности, что все идет по плану.
После того случая я целовалась с Марком еще один раз. Он тогда был подавлен, а я не знала, как выразить сочувствие, чтобы оно выглядело убедительно и ободрило его. Поцелуй — единственное, что пришло на ум. Я поцеловала его в щеку. Он повернул голову, посмотрел на меня страдальческим взглядом, и недолго думая, приник к моим губам жадным и отчаянным поцелуем. Так, наверное, уходящие на фронт прощались со своими женами. Я не оттолкнула его, а позволила себя целовать, и сама отвечала на поцелуй. А перед глазами все тот же бразильский актер. Но ощутив под своим затылком диван, я ужаснулась. Марк повалил меня и стал стягивать одежду. Это вмиг отрезвило меня, и я уперлась ему в грудь. «Нет!» — вскрикнула я, и это подействовало на него как холодный душ. Марк встал с дивана, отошел к окну и долго пытался восстановить дыхание. Потом обернулся, виновато улыбнулся и попросил прощения. Он был не в себе, и, если бы не душевные переживания, этого бы не случилось.
А причиной этого состояния Марка был его отец.
Владимир Петрович, статный мужчина с невыразительными глубоко посаженными глазами, всегда вызывал у меня странные чувства. Но прежде всего — пугал. Своим прищуренным взглядом, холодным голосом и крепко сжатыми губами. Он постоянно находился в размышлениях и даже смотрел как будто бы не на нас, а сквозь нас. Не помню ни одного случая, когда бы он улыбнулся или рассказал смешную историю. Он был немногословен и строг, и я не понимала, как Марк мог любить такого человека.
А Марк его любил. И не боялся. Во всяком случае в детстве. Отец часто находился в командировках, приезжал домой на неделю или две, иногда на месяц, а потом снова уезжал и мог отсутствовать до двух месяцев. Любое свидание с ним Марк воспринимал как праздник. Едва отец переступал порог дома, Марк кружил вокруг него, рассказывая, чем были наполнены дни в его отсутствие, что он за это время смастерил и, конечно, как он по нему скучал. Мужчина сдержанно выслушивал радостные щебетания сына, когда-то хвалил его, в другой раз хмурил брови и ругал. Марк не обижался, а прислушивался к словам отца, старался исправиться и быть хорошим мальчиком.