Лекарство (#1)
С трудом перевожу дыхание. Мысль о дяде тревожит затягивающуюся рану, но это не та боль, что выворачивает наизнанку. Это приятная боль. Боль воспоминаний.
– Знаю, ты не доверяешь Старейшине и считаешь, что он без спроса влез в твою жизнь. Но он сделал это, чтобы спасти всех сиринити, включая тебя. Иногда, чтобы спасти человека, приходится стать для него тем, кого он возненавидит. Думаю, Кристиан давно с этим смирился.
Его слова меня немного успокаивают, а упоминание дядиных заслуг заставляет задуматься: стоит ли пойти по его стопам, помогая сиринити? Быть может, это не такая глупая затея, как мне показалось? Дядя Ник поступил бы именно так. Как и Эми. А я веду себя как полная эгоистка.
– Все настолько серьезно? – Меняю я тему. – Я про вашу болезнь.
– Ты даже не представляешь.
– Но ведь есть и положительные стороны. Тебе больше семидесяти, а ты выглядишь лет на двадцать. Многие люди мечтают о таком.
– И, как в любой сказке, за дар приходится платить.
– Разве делать инъекции так сложно? – Непонимающе хмурюсь я.
– Сильвер, это не панацея. Приступы не просто приходят и проходят: они убивают, а если и нет, то изнуряют и... меняют. Нам приходится постоянно носить с собой шприцы. Не взял – считай, ты труп. Некоторым нужна инъекция по многу раз в день. Другие... – внезапно запинается он, опустив глаза, – постепенно теряют рассудок, меняясь с каждым уколом настолько, что даже родные не в силах их узнать. Здесь живут люди, которые ни разу не покидали поместья, боясь не успеть сделать инъекцию. И то, что они проживут на пятьдесят лет больше, ничего не даст, ведь они никогда не увидят красоты мира.
Я удивленно выдыхаю. Как... несправедливо. Эти люди вынуждены страдать каждый день, а моровы лишь усугубляют их участь. И не только их. Я до сих пор не знаю, что делать с Эми. Неужели она останется монстром до конца жизни? Она этого не заслужила...
– Что такое?
Уилл резко останавливается. Наверное, у меня ужасное выражение лица, раз он смотрит на меня, как на раненого котенка.
– Волнуюсь за сестру. Думаешь, она уже…
– Возможно, но есть шанс все обратить. Поэтому лекарство так важно.
Да, лекарство – сила, которой дано все исправить. Как же все это запутано. Как поверить, что мир сангвинаров существует, а я единственная могу его спасти? Любой на моем месте уже бежал бы куда глаза глядят. И я сама не понимаю, почему все еще здесь. Но по какой-то причине желание перебраться через ограду уступает другому, более глубокому чувству, которое я пока не могу распознать.
– Извини, я правда пытаюсь, но... – мнусь на месте я, – мне сложно это все принять.
– Знаю, что в глубине души ты не веришь ни единому слову. Но перед тем, как ты пошлешь все подальше, хочу тебе кое-что показать.
Его рука опускается в карман и выныривает оттуда с конвертом. Слегка помятым, пожелтевшим.
– Николас оставил его несколько лет назад и просил передать тебе, если он... Если с ним что-нибудь случится.
Забираю конверт дрожащими пальцами. На нем нет подписи, только мое имя. Внутри лежит выцветший лист, сложенный пополам. Разворачиваю его и чувствую, как замирает сердце. Полустертые чернила, ровные аккуратные строки, четкие отрывистые штрихи. Я уже видела эти завитушки над буквой «Д». Господи…
– Это почерк дяди...
Не могу поверить. Буквы кажутся нереальными, хрупкими и поблекшими, словно догорающий край пергамента, готовый рассыпаться от одного дыхания.
– Я... – неловко протягивает Уилл, оборачиваясь, – буду неподалеку, если что.
Даже не замечаю, как он уходит. Все мое внимание приковано к размашистым словам на клочке ничего, вмиг ставшим для меня самым ценным в мире:
«Дорогая Сильвер
Если ты читаешь это письмо, значит, день, которого я боялся больше всего, все-таки настал. Я обещал Лорейн, что, если все пойдет не так, ты услышишь правду от меня. Прости, что не смог сдержать обещание. Ты вправе злиться за мое молчание, но прежде, чем уйти, ты должна узнать: сиринити действительно существуют. Как и моровы.
Увы, это не сказка и не страшная легенда, которой пугают детей. Это мир, живущий рядом с человеческим, только глубже, тише и гораздо темнее.
Кристиан Ле Блан может показаться странным и зловещим. Возможно, так и есть. Я не прошу тебя верить каждому его слову, но он не тот враг, от которого я пытался тебя защитить. В поисках лекарства он на твоей стороне. Знаю, ты хочешь простых ответов: кто прав, кто виноват, кому можно верить. Но правда редко бывает милосердной. Противостояние сиринити и моровов унесло слишком много жизней, чтобы отказаться от поисков лекарства, а без тебя сиринити его, скорее всего, не найти.
Ты особенная, Сильвер. И, как всем особенным людям, тебе уготовлена нелегкая судьба. Но ни я, ни Старейшина, ни стражи не вправе заставлять тебя искать лекарство. Решение должно быть твоим, иначе оно ничего не будет стоить. Но прежде я должен сказать то, чего, возможно, уже не успею сказать тебе лично: прости меня. За молчание. За слова, которые я проглатывал, когда ты смотрела на меня своими серыми глазами, веря, что я способен защитить тебя от любого зла. Я много раз хотел открыть правду, но всякий раз убеждал себя, что еще рано. Что ты слишком мала. Что впереди будет другой день, другой месяц, год, иная жизнь, в которой ты наконец окажешься в безопасности. Лорейн верила, что правда однажды найдет тебя сама. Я же надеялся, что смогу удержать ее подальше от твоей двери. Похоже, мы оба ошиблись. Не позволяй никому сделать из тебя тень, ведь в тебе живут самые яркие из красок. Не доверяй слепо никому. Слушай внимательно. Смотри. Думай. И помни: ты не только кровь в своих венах. Ты – Сильвер. И какой бы путь ты ни выбрала, пусть он будет твоим. И ничьим больше.
С любовью,
дядя»
Я опускаю лист, но пальцы не разжимаются. Будто стоит его отпустить, и письмо рассеется пылинками по ветру. Как же так? Неужели это правда? Сиринити. Моровы. Болезнь крови, продлевающая молодость и лекарство, способное обратить процесс вспять. Как бы мне хотелось назвать все это бредом. Закрыть глаза, проснуться дома, услышать, как Эми ругается на сломанный чайник, а Изи стучит в окно, потому что опять забыла ключи. Хотелось поверить, что сангвинаров не существует, что Блэквуд – просто псих в черном пальто, а Кристиан Ле Блан – избалованный аристократ, решивший разыграть передо мной самый нелепый спектакль в истории. Но письмо настоящее. Как медальон на моей шее, ссадины на руках и рана на лодыжке, напоминающая о том, что мне хотелось бы забыть. Однако от правды не сбежать, как ни пытайся.
Понимаю, что плачу и вытираю щеки ладонью, раздражаясь на саму себя. Дядя не забыл обо мне. Он всегда заботился обо мне, несмотря на то, что не был мне родным. Его слова звучат так искренне и убедительно, будто умоляют принять невозможное. Но хуже всего, что глубоко внутри... я уже поверила. Несмотря на логику, невзирая на страх и сомнения, которые томились в душе. Не только из-за дяди, но и из-за Эми, которая отчаянно нуждается в помощи. Возможно, Ника было уже не спасти. Но с Эмили я не допущу той же ошибки. Ни за что.
– Уилл?
– Да? – Пепельная копна выныривает из-за угла ограды.
– Не знаю, правда ли это, но если есть хотя бы малейший шанс спасти Эми… – напряженно сглатываю, – следует хотя бы попытаться. Я отправлюсь с вами за лекарством.
Уильям громко выдыхает, расплывшись в облегченной улыбке.
– В таком случае, тебе стоит набраться сил, потому как завтра предстоит важный день.
– День чего?
– День посвящения.
Глава 7. Там, где прячутся Тени
Если бы мне сказали, что зимние каникулы я проведу в поместье с кучкой людей, ищущих мнимое лекарство от вампиризма, я бы хорошенько врезала ему по голове альбомом. Кто мог подумать, что все действительно будет так, а ведь я надеялась провести это время наедине с диваном и всеми сезонами «Остаться в живых». Но вот, я здесь, пытаюсь прояснить эту запутанную историю. И вот что мне удалось понять.
Если верить сиринити, мир разделен на две части: Нашу сторону, или мир людей, и Другую – дикие земли, где безраздельно господствует природа. Чтобы избежать массового истребления людей, сиринити заперли своих кровожадных братьев-моровов на Другой стороне, воздвигнув громадную Стену. Но некоторым удалось прорваться, и теперь они терроризируют человеческий мир. По словам Кристиана, во время большого набега моровов на Врата лекарство от болезни сангвинаров осталось по ту сторону границы. Оно способно исцелить сиринити, а моровам вернуть человеческое обличие, положив конец многолетнему кровопролитию. Задача сиринити – найти лекарство за Стеной. Моя задача – помочь открыть Врата у границы. Проще было бы истребить моровов без поисков сказочного снадобья, однако их силы неравны: из-за неконтролируемого потребления крови они гораздо сильнее и ловчее своих праведных братьев. Победить их в честной схватке почти невозможно. И мне придется во всем этом разобраться. Запутанная история, не правда ли? Но мне все же придется во всем разобраться.
После того как я проводила Изи на поезд к отцу в солнечную Флориду (ее родители давно в разводе), мне ничего не оставалось, как собрать вещи, позволив Уиллу увезти меня в поместье Ле Блана. В суматохе вокруг Дня памяти никто даже не заметил моего отсутствия в последние два дня перед каникулами. Так что я могу с чистой совестью пуститься во все тяжкие. Кристиан обрадовался моему решению и пообещал помочь отыскать Эми. Но с поездкой пока придется повременить: сначала я должна пройти Посвящение, чтобы определить группу крови и официально стать частью коммуны. Я не приверженка подобных практик, но если без этого мне не позволят приблизиться к границе и помочь Эми, придется уступить. Однако перед этим меня ждет первичное обследование, которое должно подтвердить состояние моего организма и чистоту крови перед «священным» ритуалом.
Больницы никогда не вызывали у меня особой неприязни, но, когда двое стражей вводят меня в стерильно-серый коридор медицинского крыла, внутри все неприятно холодеет. В воздухе проступает запах железа, антисептика и сладковатых трав, напоминающих микстуру от кашля. Под потолком мерцают лампы, длинные, вытянутые, слишком яркие для такого мрачного места. Это крыло разительно отличается от показной роскоши главного корпуса. Гладкие матовые стены будто намеренно избавили от всего, что способно вызывать эмоции. Вместо картин – пустые ниши. Вместо позолоченных панелей – безликие поверхности, прерываемые дверями с тусклыми индикаторами. Никаких украшений, позолоты и попыток скрыть функциональность. Только порядок и холодная практичность системы. Будто это крыло принадлежит совсем другому миру, где важны не люди, а лишь правильность проведения операции.
Когда меня подводят к металлической двери с табличкой «Кабинет диагностики», колени уже подкашиваются в ожидании болезненных процедур и не менее мучительного осмотра. Господи... Что, если эту задачу поручили Блэквуду или кому-то еще похуже? Хотя не уверена, что такие есть. Уже представляю, как чьи-то грубые ручища в стерильных перчатках ощупывают меня с ног до головы. Но стоит одному из стражей открыть дверь, как мрачные фантазии рассыпаются в пыль при виде знакомой светлой шевелюры.
– Уилл? Ты не говорил, что работаешь врачом.
– Потому что это не так. – Поворачивается он ко мне, сжимая планшетку в руке. – Я лишь скромный помощник лекаря-смотрителя, изредка занимающийся диагностикой.
Он стоит у металлического стола, просматривая бумаги. Тусклый свет падает на его лицо, подчеркивая тени под глазами. Вместо белоснежного халата на нем длинное темно-серое одеяние из гладкой плотной ткани, напоминающей смесь кожи и шелка. Высокий ворот скрывает шею, рукава стянуты серебряными фиксаторами, а чуть выше локтя вышито изображение змея, кусающего собственный хвост. Может, это знак, обозначающий касту лекарей сиринити?
Уильям отпускает стражей и указывает на высокое кожаное кресло с подлокотниками.
– Не думала, что осмотр будешь проводить ты, – признаюсь я, присаживаясь. Холодный металл подлокотников ощущается даже сквозь кофту, вызывая мурашки.
– Если тебя это не устраивает, я могу попросить другого помощни...
– Нет-нет! – тут же прерываю его я. – Не нужно ничего менять.
Тень усмешки касается его губ и тут же исчезает, возвращая лицу непривычную серьезность. Комната неожиданно темна для медицинского блока. Вдоль стен тянутся шкафы с ампулами, инструментами и колбами, в которых мерцают белые и серебряные растворы. Аппаратура тихо гудит, а висящая над креслом лампа заливает помещение сине-сиреневым светом. Вот уж нетипичный выбор для медицинского кабинета. Уилл натягивает черные перчатки и поворачивается ко мне. Бледный свет аппаратуры подчеркивает холодную, почти безучастную отстраненность на его лице.
– Не волнуйся. Это не больно. Лишь немного неприятно.
От его слов почему-то становится только хуже.
– Диагностика – это поверхностная проверка перед ритуалом, – сухо начинает он, словно читает инструкцию. – Состояние вен, реакция сосудов, цвет крови, наличие следов заражения моровами.
Последние слова заставляют меня напрячься.
– И что будет, если ты что-то найдешь?
Он на мгновение замирает, подняв глаза.
– Давай не будем говорить о последствиях, пока не появятся основания.
Я киваю, хотя понимаю, что последствия вряд ли обернутся для меня чем-то хорошим. Уильям осторожно переворачивает мою руку ладонью вверх и обхватывает запястье, считая пульс. Затем проводит пальцами вдоль вен, изучая их под сине-фиолетовым светом. В этом холодном свечении кожа кажется почти прозрачной, а вены проступают особенно резко, словно лампа создана именно для их изучения.
– Сосуды не повреждены. – Делает пометку в лежащем на столе документе Уилл. – Реакция нормальная. Признаков гемолиза нет. Цвет крови... – он медлит, прежде чем сделать пометку, – алый, ближе к человеческому.
Последнее замечание меня смущает, но я решаю повременить с расспросами. Видимо, кровь сиринити как-то отличается, раз он делает пометку о «схожести» с человеческой. Уильям проводит пальцами вдоль вен на внутренней стороне предплечья, наблюдая, как темнеют линии под кожей. Странно, но мне больше не страшно. Напротив, от его бережных движений становится даже... приятно.
– Никогда не думала, что кто-то будет так сосредоточенно рассматривать мои вены.
– Поверь, обычно это еще более неловко.
Я фыркаю, а Уилл впервые за все время выглядит чуть менее напряженным. Он проверяет температуру кожи и реакцию зрачков, проводит по запястью серебристым прибором, считывающим состояние сосудов. Затем возвращается к столу и перелистывает страницу, закрепленную на планшетке.
– Почти закончили. Нужно лишь оценить кровь и состояние тела.
– Тела?
Мои плечи напрягаются.
– По протоколу перед ритуалом необходимо проверить ткани и сосудистую сетку на признаки заражения или травм.
– То есть мне нужно... раздеться? Полностью?
Чувствую, как внутри разрастается неловкость. Одно дело, когда тебя осматривает дряхлый старик с толстыми линзами в очках, и совсем другое – молодой симпатичный парень, перед которым почему-то хочется провалиться сквозь пол.
– А это обязательный этап?
– В принципе, нет, но...
– Тогда нельзя ли его пропустить? Пожалуйста.
Уилл неловко кашляет, сверяется с документами и переводит взгляд на чистые ровные вены под светом лампы. Ну же, Уилл. Состояние моих кожных покровов очевидно. Я не моров. Ты же не думаешь, что под кофтой у меня прячется какая-то аномалия?
– Думаю, – спустя время выдыхает он, – в этом нет острой необходимости. Основные показатели я уже снял, а для допуска к Посвящению этого достаточно. Укажу, что осмотр проведен частично.
С облегчением киваю, выдавливая улыбку. Уилл делает пометку и берет со стола стеклянную пластину и небольшой серебристый инструмент с острым наконечником.
– Что ж, остается лишь поверхностный анализ крови. Дай указательный палец.
Напряженно протягиваю руку в ожидании укола. Но вместо этого он лишь проводит наконечником по подушечке моего пальца, рисуя маленький крест. Кожу обжигает легкая боль. На тонких линиях проступает кровь.
– Прижми палец сюда. – Протягивает он мне стеклянную пластину.
Касаюсь стекла, оставляя на прозрачной поверхности темно-алый отпечаток с пересеченным крестом в центре. Странный способ забора крови, но кто я такая, чтобы оспаривать многовековые методы сиринити? Какое-то время Уильям всматривается в красный рисунок, оценивая цвет и плотность, а затем подносит стеклышко к лицу, словно вдыхает аромат, хотя я не понимаю, как запах крови поможет определить ее состояние. Чуть погодя он возвращается ко мне, бережно взяв за порезанную руку, но осмотрев мой палец, тотчас хмурится.
– Что?
– Кровь свернулась в рекордно быстрые сроки, рана уже начала затягиваться.
– И, – все еще не понимаю я, – это плохо?
– Напротив. – Он прижимает к ранке смоченную спиртом вату. – Ты здорова, Сильвер. Никаких признаков инфекций или хронических нарушений. Так что к ритуалу тебя точно допустят.
Выдавливаю улыбку, хотя почему-то не чувствую особого воодушевления.
– Как ты думаешь, – пытаюсь разобраться, – если я все же сиринити, почему мне в отличие от остальных не нужны инъекции?
Уилл берет со стола карандаш и машинально постукивает им по краю планшетки. Судя по всему, этот жест помогает ему думать.
– Есть теория, что кровь некоторых малоизученных групп гораздо стабильнее, поэтому инъекции им требуются реже.
– Насколько?
– Частота зависит от группы, – выдыхает он. – Одним нужны уколы каждые несколько дней, другим – раз в неделю. Но двенадцатая группа почти не изучена. Последний известный нам ее представитель умер около шестидесяти лет назад, задолго до установления современных методов кровного анализа. Все, что известно о Двенадцатых, основано на старых медицинских картах и записях лекарей из Архива Верхориата. Но некоторые члены коммуны считают, что ты можешь принадлежать к этой группе.
– А ты?
Он отводит взгляд, словно в этом корпусе высказываться вслух – роскошь, которой лучше не злоупотреблять.
– Я предпочитаю дождаться результатов Посвящения.
– А почему ты не можешь просто сделать анализ моей крови, чтобы выяснить, двенадцатая она или нет?
– Увы, все не так просто. – Поворачивается на стуле он. – Свойства крови Двенадцатых раскрываются не с рождения, как у остальных сиринити, а постепенно, и неизвестно, какие факторы на это влияют. Возможно, твои особенности еще не проявились полностью. К тому же группа крови определяется исключительно Верхориатом. Таков порядок.
Медленно моргаю, пытаясь переварить услышанное. Слишком много информации на меня свалилось за эти дни. Пугающей, непонятной и до боли странной. Он откладывает в сторону карандаш и поворачивается ко мне. Голубые глаза смотрят на меня в упор.
– Ты одна из нас, Сильвер. Сейчас это самое важное. Твои показатели стабильны, кровь чиста, признаков заражения нет, а значит, бояться нечего. Все будет хорошо.
Я выдыхаю, только теперь замечая, насколько все это время была напряжена. Не знаю, почему, но к своему удивлению, выходя из кабинета, я впервые чувствую облегчение. Не потому что начала доверять этому месту, а оттого, что невзирая ни на что, в нем все же есть те, кто не растворился в холоде этих стен. Пускай совсем чуть‑чуть, но этого достаточно, чтобы сделать следующий шаг на пути к переменам.
***Посвящение начнется, когда первые капли дождя коснутся земли. Я узнаю об этой детали лишь после осмотра. Оказывается, дождь является неотъемлемой частью обряда (еще одна странность в копилку этого места). Если верить прогнозу, осадки придут лишь ночью, а значит, у меня есть время развеять мрачные мысли и изучить окрестности. Все-таки не каждый день выпадает возможность пожить в трехэтажном особняке восемнадцатого века с собственной часовой башней.
Сложно подобрать слово для здания размером с квартал, в котором помещается более двухсот жителей. Это не просто дом – это целый мир, скрытый от посторонних глаз за кованой, узорчатой оградой. Мир, живущий по собственным правилам, известным только тем, чьи вены регулярно пронзаются иголкой. Мир Кристиана Ле Блана и его общины. Но между собой все его называют просто «поместьем». Сотни спален, десять приемных комнат, четыре банкетных зала, библиотека, лазарет, холл, в котором можно справлять королевские балы, и даже собственная церковь: здесь есть все, что нужно для жизни.
В одном коридоре мимо проходит женщина с подносом, на котором звенят ампулы. В другом двое подростков спорят у расписания инъекций, приколотого к доске объявлений. У дверей лазарета страж помогает пожилому мужчине присесть на скамью, пока тот прижимает ладонь к сгибу локтя. Все работает как единый организм, давая сиринити необходимое для выживания: дом, безопасность, кровь и здравоохранение. Наверное, поэтому они держатся вместе. Не из любви к старинным зданиям и пафосной обстановке, а потому, что поодиночке им пришлось бы ежедневно думать, кому довериться и как не умереть из-за пропущенного укола. Но чем дольше я смотрю на этот идеально устроенный мир, тем сильнее он начинает походить на красивую клетку.
Постепенно от изобилия залов меня начинает мутить, и я решаю выйти подышать воздухом. Но стоит завернуть за угол, как я понимаю: на террасе кто-то есть. И этот кто-то не из тех, кого я хотела бы встретить в ближайшее время: Мирилин. Сидит на каменном выступе посреди боковых лестниц. На перилах возле неё устроился крупный чёрный ворон. Мирилин держит раскрытую ладонь с крошками, и птица без опаски щиплет их, даже не думая улетать при моём приближении. Странно. Обычно дикие птицы людей так близко не подпускают. Чувствую себя неловко. После того, как я обозвала сиринити чокнутыми, встреча с ней не сулит ничего хорошего, но я все же не решаюсь пройти мимо.
– Любуешься природой? – Неловко подступаю сзади я.
– Жду, когда группа вернется с ночного патрулирования.
– Откуда?
– С Ричмонда. В последнее время там участились случаи обращения.
– Что? – Замираю я. – Какие случаи?
Мирилин отворачивается лицом к саду. После моего срыва она уже не так разговорчива. Неужели мне силой придется вытягивать из нее информацию?
– Тебя ведь не интересует жизнь сиринити?
– Слушай… Тогда вечером я наговорила лишнего. Я не хотела тебя обидеть. Это все нервы.
– Знаю. – Она кивает. – На тебя много навалилось. Я не злюсь.
– Тогда, может, расскажешь о патруле? – Присаживаюсь на выступ рядом. Она оценивающе прищуривается, но все же выдавливает улыбку.
– Все дело в моровах. Раньше они просто убивали, но сейчас все чаще обращают людей.
Массовое превращение в чудовищ? К такому меня жизнь не готовила.
– Это началось шесть лет назад. Тогда мы впервые обнаружили нового морова. Мы знали точно, потому что это был один из местных.
– Но зачем?
– Этого мы пока не выяснили.
– Как... – пытаюсь понять я, – разве это вообще возможно: изменить человека так сильно?
Мирилин вздыхает, словно думает, как это объяснить непосвященному.
– Понимаешь, кровь моровов – это как яд. Она изменяет человеческую ДНК. Организм пытается сопротивляться, но чем он слабее, тем быстрее происходит обращение. Постепенно человеческие клетки отмирают, уступая место клеткам морова. Человек как бы жив, но на клеточном уровне мертв. Это как вирус, который мы пытаемся остановить.
Возможно, поэтому медики предположили, что дядя скончался неделю назад? Потому что его клетки разрушились из-за крови морова?
– То есть, – уточняю, – тело погибает, а разум – остается заперт внутри? Но ведь память и чувства остаются после обращения?
Мирилин обводит меня взглядом, очевидно, уловив ход моих мыслей.
– Некоторым моровам удается сохранить обрывки памяти, речь, способность думать и подчинять голод. Но внутри это уже не люди. Какое-то время они могут имитировать человеческое поведение, но постепенно меняются, пока внутри не остается лишь одно чувство – тяга к крови.
Мирилин объясняет, что в отличие от сиринити, которым инъекции нужны для выживания, для моровов кровь – навязчивая потребность, от которой они не могут отказаться. И чем чаще они ей уступают, тем сильнее становится зависимость. Некоторые из тех, кто прорвался на Нашу сторону, на время сохранили человечность, но она лишь распадалась медленнее обычного. И это правда, ведь я видела морова. Дядя Ник. Не знаю, как давно его заразили, но внешне он все еще больше походил на человека, чем на тварь из рассказов Кристиана. А вот что осталось внутри… Вопрос, на который мне страшно знать ответ.