Лекарство (#1)

– Но, – становится интересно мне, – как моровам удалось прорваться через Врата? Неужели Стена не должна была остановить их?

– Должна, – кивает Мирилин, – но ведь ты не думаешь, что они спокойно ожидали, когда мы отрежем их от цивилизации? Еще во время строительства Стены началось массовое бегство и моровы быстро рассеялись по стране. Сиринити всячески пытались противостоять побегам, но все атаки отбить было невозможно.

– И теперь вы выслеживаете тех, кому удалось проскользнуть на Нашу сторону?

– Именно. – Поглаживает она ворона по спине. – Мы сражаемся. Каждый вечер, каждую ночь. Отправляем группу захвата в город, чтоб спасти тех, кому уготовлена лучшая жизнь.

Получается, сиринити рискуют собой ради людей, которые даже не догадываются об их существовании. Ежедневно они встают с кровати, зная, что этот день, возможно, станет последним. Ведь если не моровы, их может убить болезнь. И это их я называла сектантами? Похоже, в них куда больше человечности, чем мне казалось.

– Блэквуд тоже патрулирует?

Не знаю, зачем я спросила, но то, как изменилось выражение лица Мирилин, заставило меня пожалеть о своем неконтролируемом языке.

– Он возглавляет патруль, но не всегда идет на обход.

– Почему?

– У него есть дела поважнее дозора с дежурными стражами.

Ай! Мне показалось, или я уловила нотку злорадства?

– Тебе он тоже не нравится?

– Поверь, он никому не нравится.

– Он так ужасен?

Ворон вдруг хрипло каркает, заставляя меня вздрогнуть. Звук получается настолько своевременным, будто птица решила ответить вместо неё. Мирилин медленно поворачивает к нему голову.

– Согласна, Скарр. Он гораздо хуже. Уж кому, как не мне, это знать.

– Откуда? – невольно кошусь я на притихшую птицу. – Вы с ним, вроде как…

– Боже, нет! Мы из одной семьи!

– Что? То есть он твой... брат?

Такого я точно не ожидала. Мирилин – сестра Блэквуда? Но ведь они непохожи! Я имею в виду: эта маленькая девчушка с короткими рыжими кудряшками — и Блэквуд, способный выжечь глазами всё на ближайшую сотню метров? На первый взгляд несопоставимо. Но стоит вспомнить её временами тяжёлый, неожиданно взрослый для кукольного лица взгляд — и мысль перестаёт казаться такой уж невозможной.

– Знаю, о чем ты думаешь, но это так. И вот что я тебе скажу. – Наклоняется она ближе. – Представь твой самый жуткий кошмар, вобравший все твои потаенные страхи… И это все равно будет лучше него. Он не знает слов благодарности, никого не щадит, не ценит.

– А как же ты? Ведь ты его сестра.

– Это не имеет значения. Он – Верховный жрец, ему все одинаково безразличны. Так что, если тебе дорога жизнь, держись от него подальше.

Ворон снова подаёт голос, на этот раз коротко и глухо. Мирилин бросает на него такой взгляд, словно тот сказал что-то лишнее, и велит не вмешиваться в разговор. Надеюсь, он ее послушает. Принимая во внимание те недолгие моменты, проведенные с Блэквудом наедине, можно сказать, что он не подарок. Но ведь Мирилин его сестра. Кто, как не она, должен попытаться его образумить? Но ей, похоже, на него плевать, что странно. Как бы сильно мы ни ссорились с Эми, она навсегда останется моей семьей. Другой у меня нет и не будет. Но у Мирилин, похоже, другие представления о семье.

Бросаю взгляд на часы у нее на запястье и понимаю, что до вечера осталось немного. А значит, скоро мне предстоит испытание, от которого зависит мое будущее в поместье.

– Можно у тебя кое-что узнать?

– Если я смогу ответить.

– Что тебе известно о Посвящении? Кристиан сказал, что без него меня не допустят к поискам лекарства, но... почему-то мне кажется: это не просто формальность.

Мирилин облегченно выдыхает, будто ожидала куда более страшного вопроса.

– Ах, это. – Отмахивается она. – Обычная процедура по определению группы крови. Все стражи проходят ее в детстве. Невзирая на название, в ней нет ничего страшного.

– Почему тогда это называется ритуалом, а не просто анализом крови?

– Потому что это не просто анализ. Посвящение станет границей между человеческим миром и нашим: ты поклянешься в верности коммуне и войдешь в ее систему. До этого у тебя нет доступа к маршрутам, знаниям и защите.

– И решение о приеме принимает Верхориат?

– Как и все в нашем мире. – Пожимает плечами она. – Архонты устанавливают границы допустимого: каждый представляет одну из двенадцати групп и отвечает за свою сферу системы.

– В каком смысле?

Мирилин смолкает, подбирая слова или же... думает, как не сболтнуть лишнего.

– Верхориат не просто распределяет членов коммуны: он держит на себе всю систему сангвинаров. Архонт Порядка создает законы и следит за исполнением старых, Архонт Вечной Памяти хранит знания, Архонт Наказания следит за дисциплиной.

Интересно... Двенадцать групп, столько же представителей Верхориата. В этом числе определенно есть что-то магическое. По сути, это Палата представителей, Сенат и Верховный суд в одном флаконе.

– То есть, – уточняю я, – они решают все? Кого принимать, кого отвергать, кому жить, а кому умереть? Звучит жестоко.

– После войны нас осталось мало. – Заправляет прядь волос за ухо Мирилин, и в мочке мелькает маленький чёрный камень. – Поэтому Верхориат цепляется за контроль так, будто без него наш вид исчезнет. Но тебе нужно понять главное: после ритуала пути назад не будет. Ты навсегда станешь частью нашего общества. Так что советую тебе хорошенько подумать, действительно ли ты хочешь этого.

Словно в ответ на её слова раздаётся резкое карканье.

– Я же просила не вмешиваться. Всё, лети.

Птица несколько секунд смотрит на неё блестящим чёрным глазом, затем распахивает крылья и с тяжёлым шелестом срывается с перил. Я провожаю её взглядом, пока силуэт не растворяется среди деревьев. Почему-то от этой маленькой сцены фраза «пути назад не будет» звучит ещё тревожнее. Значит, присоединившись к сиринити, я закрою дверь в человеческий мир: в академию, Уинтер-Парк и к друзьям, ставшим моей второй семьей. Готова ли я отказаться от прежней жизни ради манящей неизвестности, которая уже тянет меня к точке невозврата? Честно говоря, пока не знаю.

– В чем заключается ритуал?

– Я... – замялась на месте она, – не могу об этом говорить. Детали ритуала хранятся в строгой тайне. Узнаешь все, когда придет время.

Ясно, что ничего неясно, кроме того, что ради вступления в коммуну мне нужно отказаться от всего, что когда-либо было мне дорого. Не слишком ли велика цена для спасения группы незнакомых, хоть и самоотверженных людей? Не знаю. Думаю, это я вскоре выясню, но сейчас мне предстоит узнать еще одну сторону моей новой реальности, которая, вопреки разуму, пугает меня до глубины души.

Постепенно разговор становится свободнее, и от Посвящения мы плавно возвращаемся к моровам. От нее я узнаю, что сиринити и моровы происходят от древнего рода людей, больных сангморой. Это редкая генетическая мутация, нарушающая выработку красных кровяных телец, из‑за чего организм не получает достаточно кислорода. Единственное лечение – инъекции человеческой крови. В древние времена больных сангморой принимали за демонов, закалывали кольями и сжигали за то, что те пили кровь. Да, вам не показалось. Именно пили. Организм сангвинара способен частично усваивать компоненты донорской крови через пищеварительный тракт, но такой способ действует гораздо медленнее и слабее прямого введения в кровь.

В те времена понятие инъекции было чем-то из области магии. Достать стерильный шприц было не всегда по силам даже лекарям, что уж говорить об обычных людях. Поэтому большинству приходилось пить кровь прямо из вены. Вот откуда появились легенды о вампирах и вурдалаках. И хотя у них общая родословная, моровы сильно отличаются от своих собратьев. Бесконтрольное потребление крови превратило их в хищников, чьи инстинкты сильнее, рефлексы быстрее, а возможности до конца неизведаны даже самими сиринити. Они не испытывают жалость, обиду, страх. Ими движет лишь одно чувство – тяга к крови. Конечно, Эми не была такой при нашей последней встрече. Ее организм борется с ядом, и пока этот процесс не завершится, ее еще можно спасти.

С таким грузом мыслей я брожу по бесконечным коридорам поместья, не находя себе места. В этом каменном лабиринте легко заблудиться, но хуже то, что некоторые места идентичны. Как этот холл, который похож на холлы всех трех этажей. Прохожу вдоль стен, арок и проходов, мимо тяжелой бордовой занавеси и каменных скульптур. Хоть я и попала сюда не по своей воле, трудно не признать, что это место по‑настоящему прекрасно: дубовые панели, шелковые гобелены с боевыми сценами, скульптуры воинов и чудищ, похожих на горгулий. Есть здесь и различное антикварное оружие наподобие средневековых пистолей, позолоченных рапир и длинноствольных мушкетов. Но больше меня поражают картины: их здесь так много, что и за неделю не пересмотришь. Среди натюрмортов, осенних пейзажей и фамильных портретов встречаются полотна в незнакомом мне стиле. Что-то среднее между ампиром, готикой и гризайлью. Прописанные быстро, но в то же время в мельчайших деталях, эти картины словно впитали в себя все оттенки тьмы. Словно свет и тень встретились вместе на переплетении льняных нитей. В уголках возле рамы едва заметно проступают три буквы: «ВДС». Судя по всему, это инициалы художника.

Сворачиваю в узкое ответвление коридора, чувствуя, как меня постепенно пожирает темнота. Она окутывает стены, потолок, пол под ногами. Странно. В главных крыльях горят лампы и свечи, здесь же нет ничего, будто эта часть поместья необитаема. Мне это не нравится. С каждым шагом воздух становится все холоднее. Звук собственного дыхания звучит в тишине почти оглушающе. Резко останавливаюсь и оглядываюсь. Я ведь свернула всего раз. Или два? Сначала направо, потом… нет, кажется, налево. Замечательно, Сильвер. Заблудиться в темном крыле, где даже стены выглядят так, будто им есть что скрывать. Нужно вернуться на свет и поскорее.

Поворачиваю назад, но чем дальше иду, тем меньше понимаю, куда направляюсь. Двери сменяют друг друга, одинаковые, темные, без табличек. Коридор тянется вперед бесконечно, словно этому крылу и вовсе нет конца. И вдруг за поворотом мелькает движение. Тень. Она мелькнула так быстро, что я почти приняла это за видение. Просто мрак дрогнул. Просто усталые глаза придумали движение там, где его не было. Пока из мрака не вынырнули пальцы.

Длинные, изогнутые, с вытянутыми острыми ногтями, что впиваются в панели на стене. Когда из-за угла медленно выглядывает голова, я перестаю дышать. Не от неожиданности, а оттого, как безобразно она выглядит. Бледная кожа. Впалые глаза. Проваленный посредине нос. Голый лоб, слишком натянутый и высокий, словно на голове и вовсе нет волос. Стоит существу сделать шаг, как я тотчас срываюсь с места. Сворачиваю в первый проход, едва не врезавшись в стену. Сбиваю столик, задеваю статую.

В ушах стучит кровь. Воздух обжигает горло. Господи! Должно быть, это моровы! Они добрались до поместья. Они повсюду!

Позади ничего не слышно, и от этого еще страшнее. Может, существо осталось на месте. А может, уже крадется следом, протягивая безобразную руку, готовую сомкнуться на моем плече. Нет! Наконец впереди мелькает слабое сияние. Я бросаюсь к нему без оглядки, вылетаю из коридора и тут же врезаюсь во что-то твердое. Удар сбивает меня с ног. Мир на мгновение гаснет и возвращается вместе с болью в локтях и коленях. Я моргаю, пытаясь осмотреться, и понимаю, что подо мною кто-то шевелится.

– Incroyable…15 Вижу, ты не любишь банальные знакомства, но в следующий раз бей хотя бы в грудь. Я только восстановился после ранения в живот.

Фокусирую взгляд и понимаю, что лежу прямо на парне, прижав его своим весом. Его грудь поднимается рывком, окончательно выводя меня из оцепенения.

– Боже мой, прости! – Вскакиваю я, протягивая ему руку, за которую он цепляется покрытой наколками ладонью. Замечаю, что узоры не заканчиваются на запястьях. Ладони, предплечья, плечи, шея: да он словно живой холст для любителей чернил! Не говоря уже о колечке в носу.

– Лим, ты в порядке?

– Замечательно. Обожаю, когда девушки сами на меня набрасываются. – Перевожу взгляд на тонкую фигуру за его спиной. Рядом с ним вырисовывается высокая шатенка с хрупкими чертами, а из-за ее плеча выглядывает белокурая девочка.

– Я что-то... видела, – откашливаюсь я. – Что-то ужасное. Возможно, морова… Я не знаю.

– Ты была в Черном крыле? – Брови шатенки взлетают вверх.

Девушка многозначительно переглядывается с парнем. Кажется, или я упустила какую-то часть истории сиринити? Иначе почему они смотрят на меня так, будто я нарушила какое-то негласное правило?

– Это был вовсе не моров, – поправляет парень угольно-черный ежик волос на голове, – а один из Теней.

– Представители второй группы крови сиринити, – тотчас поясняет девушка. – У них природная гиперчувствительность к ультрафиолету, что приводит к ожогам, мигреням и деформации внешности. В вашем мире такое отклонение называется порфирией, хотя на самом деле оно имеет иную природу.

– Значит, это был... один из сиринити?

Кивок на знак подтверждения. Припоминаю, что Кристиан что-то такое говорил мне за ужином о группах, для которых сама жизнь превращается в испытание. Неужели он говорил о Тенях? Собираюсь спросить подробнее, когда меня перебивает тонкий голосок.

– Так это она? – Выглядывает из-за плеча шатенки светловолосая девочка. – Новенькая, что может оказаться Двенадцатой? Она выглядит слабенькой.

– Она не слабая. Просто выглядит… по-человечески.

– Я все еще здесь, – напоминаю, отряхивая джинсы. Забавно. Я никогда не выглядела хрупкой в красивом смысле этого слова. Скорее так, будто меня нарисовали слишком тонким карандашом и забыли прорисовать контур. Но на фарфоровую я тоже не тяну. Девочка испуганно распахивает глаза, словно только сейчас вспоминает, что у «слабачки» есть слух. На вид ей не больше четырнадцати: светлые волосы, огромные голубые глаза и любопытство, с которым обычно рассматривают музейную диковинку.

– Поверь, мы заметили. – Улыбается шатенка. – Кстати, я Раквелл. Это Лим, а эта маленькая заноза – Га́рсия. Извини ее, она не со зла. Просто у нас нечасто появляются новые лица. Особенно такие знаменитые.

– Знаменитые?

– А как еще назвать человека, о котором два дня судачит вся коммуна? – Скрещивает руки с высокими, кожаными манжетами на запястьях она. Не могу не заметить, какие красивые у нее волосы: ровные, блестящие, уложенные в высокий хвост с челкой. Глядя на меня, ее орехово-карие глаза сужаются до тонких щелочек.

– Кстати, почему ты не готовишься к Посвящению?

– Честно говоря, я понятия не имею, как подготовиться к ритуалу. Мне разыскать череп ворона, умыться святой водой или потренироваться читать на латыни?

Раквелл удивленно моргает. Троица переглядывается и вдруг разражается громким смехом.

– Oh, mon Dieu16, – вытирает слезу Раквелл, – ты правда думаешь, что тебя там принесут в жертву Дьяволу? Максимум замучают длинной речью.

– Настолько длинной, что я чуть не уснул во время клятвы. – Зевает Лим, прикрыв рот татуированной ладонью.

– Самое страшное, что со мной произошло на посвящении, – я простояла под дождем час и простудилась. Потом пару дней не могла метать кинжалы из-за кашля. – Откидывает длинный хвост Раквелл. Гарсия бросает на меня взгляд и неловко опускает глаза.

– А я наступила на платье и упала перед алтарем. Наверное, жалкое было зрелище...

– Ну что, ты бусинка. – Приобнимает ее Раквелл. – Уверена, за стеной дождя и молний никто и не заметил.

К своему удивлению, чувствую, как напряжение понемногу отпускает. Странно, но они не напуганы ритуалом, в то время как я даже думать о нем боюсь. Быть может, в нем все же нет ничего особенного? Просто обычный анализ крови, на котором определят мою группу. А если окажется, что Кристиан ошибся, возможно, меня даже отвезут домой. Чего здесь переживать?

– Не дрейфь. – Поправляет кожаный жилет Лим. – Все проходят Посвящение в детстве, и выживают. Но если не хочешь нарваться на неприятности, советую больше не бродить по Черному крылу и вернуться в центральный корпус.

– И как мне это сделать?

– Иди прямо по этому проходу до бордовых занавесей. За ними скрыта винтовая лестница. Спустишься на этаж ниже и попадешь в центральный корпус. Только ни в коем случае не поднимайся наверх.

– А что там?

Гарсия переглядывается с Раквелл, и мне даже показалось, что первая побледнела на полутон.

– Crois-moi17, лучше тебе не знать.

Они провожают меня взглядами, пока я не скрываюсь за поворотом, а их приглушенный смех еще долго звучит за спиной. Веселые ребята. Впервые с прибытия в поместье я чувствую себя не пленницей обстоятельств, а обычной девушкой, встретившей новых знакомых. И это чертовски приятное чувство.

Иду по указанному Лимом проходу. Каждый шорох за спиной кажется слишком громким, каждая тень у двери – слишком живой. Но чем дальше остается Черное крыло, тем легче становится дышать. На стенах вновь появляются золотые светильники, за дверями слышатся голоса. Вскоре впереди показываются бордовые занавеси. Тяжелые, плотные, почти сливающиеся с цветом стен. Если бы Лим не сказал, что за ними скрыт проход, я бы даже не заметила. Но он действительно есть, как и винтовая лестница. Уже заношу ногу над ступенькой вниз, когда вспоминаю слова Гарсии: «Лучше не знать, что там». Смотрю наверх, где ступени спиралью исчезают в темноте. Но это не тот мрак, что витает в Черном крыле. Оттуда не доносится ни голосов, ни шума. Только едва слышный, мерный стук. Делаю шаг вперед, но вместо того, чтобы спуститься, иду наверх. Что бы там ни было, я не усну, пока сама не увижу, что там.

Поднимаюсь, пока бордовые занавеси и свет внизу не исчезают за поворотами. С каждым шагом глухой звук усиливается, отзываясь в висках. Тик. Тик. Тик. Должно быть, лестница ведет в часовую башню, которую видно с подъездной площадки. Наверху обнаруживается узкая дверь с потемневшей медной ручкой. Не запертая. За ней просторное темное помещение. Света нет, лишь пара лучей из дыр в потолке и от единственного арочного окна. Похоже на чердак.

Повсюду выгнутые рычаги, тяжелые цепи, шестеренки, пружины и анкерные колеса. Что это? Вся комната – единый механический организм, живущий собственной жизнью. Каждое движение – ритм массивных мышц. Каждый поворот – часть дыхательной системы. Теснение полированного металла – вдох. Звяканье кованой цепи – выдох. Скрип остроконечных зубцов – голос. Такой тихий, ровный, не громче шелеста волос на моих плечах. Возле окна стоит кровать, стол и кресло. Похоже, здесь кто-то живет. Вот только кто?

Подхожу к столу, перебираю пару зазубренных колесиков и вдруг замечаю деревянную шкатулку. Большая шестеренка скрывает на крышке цветочный узор. Достаю из-под ворота медальон и смотрю на резную крышку. Не может быть. Тот самый рисунок, что на моем украшении! Но откуда она здесь? Если она связана со словами дяди, я обязана это узнать. Вдруг она подскажет… Ой! Шкатулка выскальзывает из пальцев, но руки в митенках перехватывают ее в воздухе прежде, чем она успевает удариться о пол. Я врастаю ногами в пол, боюсь вдохнуть, заговорить, боюсь даже пошевелиться. Мне требуется несколько секунд, чтобы осмелиться поднять глаза на того, кому, судя по всему, принадлежит эта комната.

– Блэквуд, я... Извини…

– Убирайся.

– Я не хотела ничего сломать.

– Я сказал: вон!

Желчь в голосе Блэквуда выталкивает меня в коридор так быстро, что я даже не замечаю, как оказываюсь в центральном корпусе. Это была комната Блэквуда. Он живет в башне с часами, за которыми ухаживает. Но главное не это, а шкатулка: на ее крышке вырезана та же геральдическая лилия, что на моем медальоне. Вот почему Блэквуд хотел его забрать. Он знает, кому принадлежало украшение. Но как это связано с обещанной дядей защитой? И почему человек, который меня ненавидит, так заинтересован в этом медальоне? Что ж, кажется, на одну загадку в моей жизни стало больше.