Лекарство (#1)
– Это ничего не доказывает.
– Возможно. – Отпивает глоток вина он. – А быть может, дело в чем-то ином. Например, в твоей крови.
Вдоль позвоночника пробегает неприятный холодок.
– Что не так с моей кровью?
– Увы, это нам пока доподлинно неизвестно.
Между тем, продолжив трапезу, Кристиан рассказывает мне, что у сангвинаров целых двенадцать групп крови, а не четыре, как у обычных людей. Каждая обладает уникальным составом и особенностями. Представители одних групп отличаются повышенной силой и выносливостью, другие страдают от светочувствительности или расстройств рассудка. Есть группы, чья кровь быстро сворачивается вне организма, и такие, чья, напротив, долго сохраняет свои свойства. Но самой редкой считается двенадцатая группа – настолько уникальная, что ее носители составляли всего около двух процентов сангвинаров, но со временем почти полностью исчезли.
– У тебя, моя дорогая, не выявлено никаких явных признаков, характерных для групп сиринити. – Кристиан облокачивается на стул. – Возможно, это какая-то редкая мутация, однако есть основания предполагать, что твоя кровь относится к одной из редких групп. Возможно, даже к той, которая считается утраченной.
– Нет. – Яростно качаю головой. – У меня третья положительная группа. Так написано в моей…
– …медицинской карте? Памятуется мне, будто твоя мать работала лекарем?
Я невольно оседаю. Откуда ему это известно?
– Реаниматологом.
– Exactement12. Ох уж эти новомодные изречения, что захлестнули умы современных жителей.
Он берет кубик сыра и подносит к тонким, как нити, губам, создавая паузу, от которой мне не по себе. Как и от этого зала и всего этого места. Я хочу домой.
– Что это за существо, завладевшее моей сестрой? – решаюсь спросить я.
– Это мо́ров. Тварь, жаждущая только одного – крови.
Он рассказывает мне о восстании, о столетней войне между моровами и сиринити, о свирепых тварях, терроризирующих мирных жителей, и Великой Стене, отделившей мир людей от территории чудовищ. Мне вдруг вспоминаются слова дяди. Что он говорил? Граница, Врата… Не могу сосредоточиться.
– То, что ты видела, – уже не твоя сестра, но яростная тварь, что покушалась и, уверен, еще дерзнет посягнуть на твою жизнь. В рассуждении сего тебе не следует оставаться одн…
– Она умрет? – перебиваю его на полуслове.
– Полагаю, это зависит от тебя. Сиринити со своей стороны готовы содействовать тебе в ее возвращении в обмен на твою помощь. Однако лишь в твоей власти спасти ее, себя и всех нас.
– Но как?
– Если окажется, что твоя кровь действительно обладает теми свойствами, которые мы подозреваем, ты можешь все изменить.
Глоток красного, и рассказ продолжает свое течение. Из его уст звучат невообразимые вещи, в которые трудно поверить даже после целой бутылки Бордо. Он поведывает мне о моровах, которым удалось прорваться в наш мир при неожиданной облаве на Стену, их многолетней борьбе и лекарстве, способном исцелить сангвинаров и изменить ход войны. Но где его взять и как оно поможет сиринити в войне, я не понимаю. Впрочем, не только это.
– Почему вам просто не взять у меня кровь на анализ и не отпустить домой?
На лице Кристиана появляется терпеливое выражение, какое бывает у преподавателя, объясняющего очевидное упрямой студентке.
– Malheureusement, все не так легко. Обычный анализ покажет лишь то, что способна увидеть человеческая медицина. Для определения группы сиринити существуют иные методы. – Его пальцы ловко отделяют виноградину от красной, словно налитой алым рассветом, грозди.
– То есть, вы даже не знаете, кто я, но уже успели рассказать мне половину ваших страшных сказок? – Опускаю я глаза к тарелке.
– Мы знаем достаточно, дабы понимать: ты не принадлежишь обычному человеческому миру, ma chère. Но недостаточно, чтобы определить твое место в нашем. В большинстве своем группа выдает себя задолго до Посвящения: частотой инъекций, особенностями восстановления, физиологией и внешними признаками. У тебя нет почти ничего из этого, дабы сделать уверенный вывод.
– И что нужно для подтверждения?
– Прежде всего тебе, Сильвер, – поддевает он ножом утиную шкуру на тарелке, – подобает пройти ритуал Посвящения, дабы засвидетельствовать причастность к нашей коммуне и установить группу крови. Если твоя принадлежность к двенадцатой группе подтвердится, путь твой будет тяжел.
Да куда уже тяжелее?
– На плечи сиринити возложена нелегкая тягота – перебраться на Другую сторону и отыскать лекарство, и ты, ma petite cerise, будешь удостоена чести присоединиться к отряду двенадцати носителей, по одному от каждой группы.
Я откидываюсь на спинку стула, пытаясь переварить услышанное. Особая кровь… Это я уже слышала от дяди Ника. Может, он знал о моем происхождении? Но почему молчал? И что означало его предупреждение? Мысли цепляются одна за другую, как звенья старой цепи, пока я наконец не решаюсь облечь страхи в слова.
– Мой дядя назвал одно имя, – произношу я прежде, чем успеваю передумать.
– Какое же?
– Вейн.
Тишина наступает так резко, будто в комнате разом погасли все звуки. Кристиан так и замирает со столовыми приборами в руках. Один страж тянется к ножнам, второй настороженно поворачивается к окну. Даже Блэквуд меняется в лице, словно перед повисшей над поместьем угрозой.
– Что именно он тебе сказал? – Кристиан старается казаться спокойным, но я замечаю, как сильно его пальцы сжали вилку. Я неуверенно сглатываю.
– Что он придет за мной, что он уже рядом.
Блэквуд больше не стоит у стены. Я даже не замечаю, когда он двигается с места, застыв между мной и выходом. Пальцы в кожаной перчатке-митенке ложатся на рукоять кинжала, словно в ожидании приказа, но Кристиан пресекает его настороженность резким взглядом.
– Тебе не о чем тревожиться, ma petite cerise, – произносит он с натянутой улыбкой. – С нами ты в полной безопасности.
Столько слов и ни одного прямого ответа. Эта неопределенность начинает действовать мне на нервы, но я стараюсь держаться, чтобы не вскочить и не убежать отсюда, куда глаза глядят.
– Куда именно нам предстоит отправиться?
– К сожалению, месторасположение Стены недопустимо предавать огласке.
– Но зачем отправляться туда лично? Почему не взять образцы крови каждой из групп?
– Все не столь просто, Сильвер. – Откладывает в сторону столовые приборы Кристиан. – Механизм Стены создавался как надежный замок, который не обмануть любой каплей. Он распознает двенадцать кровных групп сиринити: их строение, быстроту кислородного обмена, степень упрочения донорского вещества. У представителей одной группы кровь стремительно сворачивается, не успев исполнить назначения; у других же изменяет состав, едва покинув тело. Десять минут в неподходящей среде – и пред нами уже не ключ, но ничтожная биологическая субстанция.
Я понимающе киваю, пытаясь сложить пазл воедино.
– Как далеко находятся эти Врата?
Кристиан молча отводит взгляд.
– Как много времени это займет? Вы ведь понимаете, что, если я просто исчезну, соседи и друзья будут меня искать?
И снова молчание холодит пылающие от негодования щеки. Мои нервы натягиваются до предела.
– Hélas13, это все, что я могу тебе поведать. Будь уверена, мы позаботимся о твоей безопасности. Ты должна поверить, что…
– Поверить? – Голос срывается на хрип. – В существование касты людей, считающей себя вампирами, в волшебный эликсир и мою «уникальную кровь»?
– Я не ласкал себя надеждой, что ты тотчас пойдешь навстречу. Но все, что касается твоей кро…
– Мой дядя не раз возил меня в больницу из-за мелких травм. – Резко опускаю ладонь на стол я. – Он бы знал, если бы у меня была редкая группа.
Взгляд Старейшины медленно опускается к бокалу. О чем еще он умолчал? Мои родители – инопланетяне, а я на самом деле выросла на Луне?
– Я не желал затрагивать эту тему, – растягивает он слова, словно старую затвердевшую жвачку, – но во благо твоему разумению пусть истина прозвучит из моих уст, нежели из чужих. Никола́с не состоял с тобой в кровном родстве, но был одним из стражей сиринити, приставленных к тебе для защиты.
– Этого не может быть.
Как он вообще смеет говорить о дяде Нике таким тоном? Будто тот был не человеком, а приказом, вписанным в чей-то протокол?
– Было бы лукавством уверять, будто мне не тягостно поведать тебе столь мрачные главы твоей жизни, но, увы, c'est la vérité.14
Он все продолжает говорить, и с каждым его словом воздух вокруг становится все гуще. Насильно проталкиваю его в легкие и ловлю себя на том, что не перестаю мотать головой. Это все какая-то злая шутка.
– Нет. – Резко отодвигаюсь от стола я. – Он был моим дядей. Он растил меня, забирал из школы, сидел со мной, когда папа… когда никого не осталось.
– Исполнение долга не исключает привязанности.
– Как и уклонение от вопроса не исключает лжи. Думаете, я поверю, что тот, кто заменил мне отца, был совершенно чужим для меня человеком?
Говорю это и ловлю на себе взгляд Блэквуда. Ему не нравится тон, с которым я обращаюсь к их Старейшине, но мне плевать. Чувствую, как слезятся глаза, и боюсь, что не смогу сдержаться. После смерти родителей дядя был моей единственной опорой. Даже Эми отдалилась, а он... Он всегда оставался рядом.
Поверить в то, что это было лишь долгом... Нет, не могу. Иначе я просто не выдержу.
– Понимаю, с какими превратностями судьбы ты столкнулась, но хочу уверить тебя, что Никола́с обладал поистине пылкими чувствами к…
– Не смейте.
Пальцы дрожат. Ногти впиваются в кожу до крови.
– … никогда не относился к тебе, как…
– Хватит! Не смейте даже имени его произносить и тем более говорить, что он был мне чужим! Я в это не поверю! Как и во весь этот бред!
Вскакиваю со стула так резко, что он валится на пол, и уже мчусь к двери, но ее перекрывает фигура в черном. Поднимаю голову и встречаюсь с парой каре-золотых глаз.
– Отрицание – большее, на что я мог рассчитывать. Между тем у меня таилась надежда, что ты проявишь хоть каплю понимания, ежели не ради себя, то во имя сестры.
Блэквуд застыл передо мной подобно стене. Он даже пальцем ко мне не притронулся, но одного его хищного взгляда хватает, чтобы сковать меня, словно невидимыми оковами.
– Тебе нужно время, дабы все уяснить. Я понимаю, – выдыхает Кристиан, отвернувшись к окну. – Мы обсудим твое положение в коммуне после Посвящения. А пока можешь передохнуть и оглядеть окрестности. Уверен, ты найдешь здесь немало истинно прелестных зрелищ.
Стук вилки о ножку бокала – знак, велящий Блэквуду уступить дорогу, но он не спешит трогаться с места. Несколько бесконечных секунд он сверлит меня взглядом, затем отступает. Охранники открывают двустворчатую кованую дверь, и я уже мчусь по бесчисленным коридорам, поднимаясь на третий этаж. Каким-то чудом нахожу выделенные мне покои и запираюсь. Воздух давит на грудь каменной глыбой. Пульс на шее отдается с такой силой, будто вены хотят прорваться сквозь кожу. Боже, куда я попала? Во что меня втянули? Сажусь на кровать и тут же подпрыгиваю, когда неподалеку раздается знакомый голосок.
– Все в порядке?
Мирилин, черт бы ее побрал. Когда она научится не материализоваться из воздуха?
– Что ты здесь делаешь?
– Старейшина просил передать тебе это. – Машет она рукой в сторону. Только сейчас замечаю на прикроватном пуфе стопку одежды.
– Как прошел ужин?
– А ты как думаешь?
– Думаю, ты в замешательстве.
– Старейшина вампирской секты сообщил, что они сто лет воюют с кровожадными тварями, а я, как последний возможный носитель редкой крови, должна им помочь. «В замешательстве» – еще мягко сказано.
– Знаю, – потирает затылок она, – в это сложно поверить...
– Правда? А вот я сомневаюсь.
Чувствую, что в любой момент могу вспыхнуть, как спичка, облитая керосином.
– Ты должна понять, что…
– Да как ты не понимаешь? – Поднимаюсь я. – Меня уже тошнит от ваших объяснений! Я не хочу ничего знать ни о тебе, ни об этой кучке помешанных сектантов.
Она отодвигается, но не уходит. Что? Чего она от меня хочет?!
– Все не так, как кажется. Мы лишь…
– Вы убили его… Дядю.
– Конечно, нет! Он был одним из нас.
– Откуда мне знать, что это правда?
– Сильвер. – Она подходит ко мне. – Клянусь, мы здесь ни при чем.
После разговоров о кровавых инъекциях я должна поверить, что эти люди не способны на убийство? Такое ощущение, что они специально запутывают меня, пока я не перестану понимать хоть что-нибудь.
– Это сделали моровы. Они выследили твоего дядю и, возможно, сейчас выслеживают тебя.
– Нет никаких моровов! Вы это выдумали, чтоб сбить меня с толку, заманить сюда и…
– Ты все видела. Как ты можешь это отрицать?
– Я… – голова судорожно качается из стороны в сторону, словно на шее нет костей, – не знаю, что видела. Откуда мне знать, что это было по-настоящему? Может, вы мне что-то подсыпали!
Теплые девичьи ладони ложатся мне на плечи. Мирилин говорит спокойно, неспешно, как доктор с психически нездоровым пациентом, готовым в любой момент выпрыгнуть из окна.
– Твоя сестра пыталась тебя убить. У тебя рана на лодыжке.
Прослеживаю ее взгляд, застывший на багровом пятне на моей ноге.
– Это все реально. И ты это знаешь, но боишься признаться.
– Почему я должна тебе верить? Я знаю тебя пару часов.
Ободряющая улыбка тает, как снежинка на раскрытой ладони.
– Думала, ты проявишь больше терпеливости, – потирает лоб она, – но ты даже не пытаешься. Без тебя нам не выжить.
– А что, если я не хочу понимать? Будете держать меня здесь силой?
– Что? Нет! Ты здесь не пленница, хотя домой вернуться не можешь. Просто это опасно. Ты должна понять: все, что мы делаем, – это ради тебя.
– Я не хочу торчать здесь! Я хочу домой!
Мой крик окончательно выматывает ее. Она обессиленно опускает голову и вздыхает.
– Тебе лучше отдохнуть. Сейчас это бесполезно.
Прежде чем успеваю открыть рот, она уже скрывается за дверью.
Господи, почему это происходит со мной? Неужели я недостаточно пережила? Последний месяц вместил больше событий, чем весь прошлый год. Еще два вечера назад я была дома, и все казалось нормальным. Как так вышло, что картина благополучия выцвела и осыпалась всего за один день? А может, они правы, и трещина на полотне образовалась уже давно, только я этого не замечала? Что, если сиринити действительно... существуют?
Нельзя просто поверить людям, которые похитили меня, заперли в чужом поместье и называют это безопасностью? Даже если часть их слов похожа на правду.
Иду к кровати и присаживаюсь. После того, что я видела в лесу, люди, выживающие за счет инъекций чужой крови, уже не кажутся самым безумным объяснением. Возможно, я даже могла бы это принять. Но поверить, что дядя был мне чужим и знал о моем происхождении, – слишком. Он бы не стал лгать. Как вообще можно врать о таком? Это ведь не безобидная ложь, вроде тайной вечеринки, пока родители в отъезде. Речь идет о жизни человека, моей жизни! Нет, дядя Ник не мог так меня обманывать. Я ни за что в это не поверю, разве что кто‑то из родных восстанет из мертвых и скажет мне это сам.
Здесь оставаться опасно, но безопасно ли возвращаться домой? Что, если Эми так и не вернулась? Или еще хуже – все же вернулась, и сейчас в порядке. Если нападение было плодом моего больного мозга, она наверняка уже подняла на уши всех соседей. Как это объяснить? Я больше ничего не понимаю. Знаю только, что не хочу, чтобы за меня решали, чему верить и где мне быть.
– Вам что-нибудь нужно?
Не успеваю открыть дверь, как перед ней вырастает фигура стражника.
– Хотела убедиться, что я не одна.
– Вам не о чем волноваться. Здесь вы в полной безопасности.
Да уж. Это я вижу. Ни на секунду не оставляют меня без присмотра. Можно подумать, я какой-нибудь преступник. Кто вообще так обращается с гостями? Отмеряю шагами комнату, подхожу к кровати, секретеру, к окну. У здания трое караульных, еще двое на подъездной площадке и двое у ворот. С такой охраной мне далеко не уйти. Даже если получится, куда бежать? В ближайший город, искать телефон, просить помощи? Господи, что угодно, лишь бы не оставаться здесь! Но пока стража начеку, мне отсюда не уйти. Единственный шанс – дождаться темноты.
***Часы на тумбе отмеряют полночь. Выглядываю в окно – охраны нет. Но вся территория залита светом десятков фонарей. Слева, справа, у кустов, фонтана – свет льется отовсюду, будто кто‑то отчаянно пытается разогнать тьму. Словно ночь здесь незваная гостья. Это осложняет побег, но разве у меня есть выбор?
Переодеваюсь в свою одежду, сложив карминовое платье на кровати. Осторожно приоткрываю дверь, выглядываю в щелочку. Никого. Можно идти. Ночью пространство освещают только канделябры, в чьем бледно‑желтом свете едва проступают окружающие предметы. Наверное, это для того, чтобы некоторые любопытные особи меньше рыскали по ночам.
Коридор, холл, лестница, второй этаж. Прохожу мимо дверей-близнецов, наугад дергаю позолоченные ручки. Заперто. Наконец в конце прохода замок одной поддается, и коричневое полотно со скрипом уходит в темноту. В лицо ударяет ночная прохлада. В свете единственного арочного окна проглядывается угловая кушетка, низкий кофейный столик, книжный шкаф, громоздкий комод и старинное бюро с множеством резных ящичков. Похоже, это кабинет. Открываю окно и выглядываю. Внизу едва различимы силуэты стражников. Черт. Похоже, дом круглосуточно охраняется. И как мне отсюда выбраться? Если только...
– Решила подышать свежим воздухом?
В помещении резко загорается свет. У меня чуть сердце не останавливается. Уже представляю разгневанное лицо Блэквуда, когда оборачиваюсь, но нет. Это всего лишь парень с пепельными волосами – тот, что не так давно сопровождал меня в ванную.
– Как ты меня нашел?
– Вообще-то, – улыбается он, – это ты меня нашла, ведь это – моя комната.
В приоткрытой двери слева виднеется кровать. Только теперь, в свете ламп, замечаю стопку одежды, журналы и кружку на тумбочке. Как я могла этого не заметить? Хотя в полумраке комната и правда больше походила на кабинет, чем на жилую.
– Не бойся, – выставляет руки в примиряющем жесте он, – никто не будет тебя ругать за то, что хотела вернуться домой. Мы же не изверги какие-то. К тому же я тебя понимаю.
– Неужели?
– Больше, чем тебе кажется. – Он бросает взгляд на подоконник, сжав губы тонкой линией. – Но если ты сейчас вылезешь в окно, тебя заметят раньше, чем ты пересечешь двор. Потом сюда явится Верховный жрец, и, поверь, с ним разговор получится куда менее приятным.
Судя по всему, этот парень довольно проницательный. И он отлично понимает: если отвести меня обратно в комнату, я снова попытаюсь сбежать. И что же мне теперь делать?
– Значит, – выпрямляю плечи, – ты расскажешь обо всем страже?
– Нет, я тебя не выдам, но при одном условии...
Ну вот. Так я и знала, что у этой доброты будет своя це...
– ...если ты выйдешь со мной прогуляться.
– Что? – Невольно оседаю. – Куда?
– Не за ворота, если ты об этом. По территории. Здесь есть места, где можно пройтись без чужих глаз. Ты ведь целый день сидела взаперти. Не пора ли освежиться?
Я смотрю на него с подозрением. Что ж, звучит заманчиво. Честно говоря, этот парень – единственный, кто вызывает у меня если не доверие, то хотя бы не неприязнь. И он прав. Я не выходила за пределы этого мрачного здания уже… Да, в общем-то, никогда. Любопытно увидеть, что снаружи.
– Идет.
Лабиринт коридоров, извивающихся подобно змеиному хвосту, выводит нас к ажурной двери в сад. Стоит переступить порог, как у меня перехватывает дыхание. Передо мной раскрывается сад, который в свете множества фонарей кажется почти нереальным. Изящные мраморные скульптуры, декоративные фонтаны, вьющиеся кустарники. Вечнозеленые изгороди, сливающиеся в непрерывный лабиринт, который уводит нас все дальше в неизвестность. Золотистый свет фонарей ложится на листья, заставляя сад мерцать, будто он живет собственной жизнью. И повсюду белые цветы. На стенах, арках, у подножия статуй. Белый снег и такие же чистые цветы, словно набросок мелом, на который еще не успели нанести краску.
– Это камелии, – словно услышав мои мысли, отвечает парень. – Дивные цветы. Расцветают в самую суровую пору. Никакие морозы не в силах придушить их цветение.
Мысль о бегстве все сильнее колет в спину. Теперь я снаружи и могу убежать. Только куда? Этот розарий кажется бесконечным.
– Я не знаю твоего имени.
– Ой, прости. – Бьет он себя ладонью по лбу. – Я привык, что все здесь знают друг друга. Меня зовут Уильям, можно просто Уилл.
– Сильвер.
– Я в курсе.
Пара секунд, и он уже мчит к очередному изгибу садовой изгороди, подзывая меня к себе.
– Сюда!
Следую за ним и поражаюсь размахам лабиринта. Кажется, кустарники раскинулись на добрые десятки километров. Стены в два раза выше меня. Отсюда точно не сбежать. Поворачиваю за угол и нахожу Уилла возле мраморной фигуры льва, оплетенной колючими лозами. За живой изгородью виднеется статуя юной девушки, стоящей напротив главного входа. Длинные рукава и старомодный рабочий фартук делают ее похожей на героиню сказок, которые в детстве читала мне мама.
– Ты не похож на сумасшедшего. – Спустя время поворачиваюсь к парню я.
– Сочту за комплимент.
– Извини, просто… Ты вроде нормальный парень. Как ты здесь оказался?
– Это долгая история.
– Мы вроде не спешим.
Уильям отвечает не сразу, будто решая, стоит ли делиться со мной столь сокровенным.
– Эти люди не такие плохие, как тебе кажется. Они приняли меня к себе, дали еду, дом, защиту, сделали частью поместья Вильдмор. Поверь, это дорогого стоит, особенно когда ты совсем один.
– Разве это место не носит фамилию Ле Блана?
Он тут же осекается, поджав губу.
– Да, я просто... перепутал. Много информации приходится запоминать.
Перепутал название места, в котором, судя по всему, прожил не один год? Странно.
– Вам предоставляет защиту Старейшина?
– Нет, Верхориа́т.
Заметив мой непонимающий взгляд, он тотчас уточняет.
– Это высший управленческий орган сангвинаров, по уставу состоящий из двенадцати Архонтов. Он отвечает за связи с общественностью и оберегает нашу тайну от внешнего мира, – говорит он ровно и отстраненно, будто читает строчки заученного текста.
– То есть следит, чтобы «вампиры» были героями фильмов, а не объектом национального достояния?
– Именно. – Откидывает белесую прядь со лба он. – Потому что, если наша сущность будет раскрыта, далеко не все выстроятся в очередь, чтобы присоединиться к клубу «Шприца и клыков». Найдутся те, кто захочет изучить нас, выставить напоказ или...
– ...уничтожить. – Уилл неспешно кивает. – Значит, Верхориат обеспечивает вашу безопасность?
– Не только. Они решают, кто занимает высокое положение, кто допускается к исследованиям, становится стражем, а кто признается бесполезным. Архонты контролируют классификацию крови и управляют самой системой групп.
Звучит весьма... зловеще. Похоже, Верхориат не просто управляет миром сангвинаров: он решает, каким этому миру позволено быть. И, учитывая уточнение Уилла, Архонты не терпят тех, кто выходит за рамки установленных правил.
– И ты доверяешь им?
– Как и все в поместье. – Кивает Уилл. – Члены Верхориата служат касте и ее целям.
– Что ж, может быть, но мне сложно поверить в благо системы, пока я не увижу, как она работает.
Уголки его губ растягиваются в задумчивой улыбке, отчего на левой щеке образуется милая ямочка.
– Упрямая до мозга костей. Как Николас и говорил. Я думал, он несерьезно. Теперь понимаю, что ошибался.
При одном лишь упоминании этого имени внутри все леденеет.
– Ты его знал?
– По-твоему, кто привез меня сюда? – Он обходит скульптуру льва, выходя в боковой проход. – Это были суровые времена: вторая мировая, нищета, вспышка холеры... Страна трещала по швам, а люди выживали как могли.
– Стой, – перебиваю. – Мировая война? Ты ведь не можешь этого помнить. Сколько тогда тебе лет?
– Чуть больше, чем кажется, – усмехается он краешком рта, и продолжает: – Мой дом был разрушен во время бомбардировки в тысяча девятьсот сорок четвертом. Однажды я брел по мостовой без денег, еды и надежды на будущее, когда ко мне подошел мужчина. Он пообещал мне кров и пищу, если я смогу ему довериться, и я согласился. – Голубые глаза устремляются вдаль, словно мысленно возвращаясь в тот момент. – Думал, что он отвезет меня в приют или работный дом, а это все равно лучше, чем умереть в сточной канаве. Но он привез меня сюда, к таким же, как я: людям, знавшим голод, улицу и страх не пережить очередной приступ. Тем, кому, как и мне, приходилось собирать кровь погибших, рискуя умереть от инфекции или холеры. Николас дал мне намного больше, чем просто жилье: он подарил мне семью.