Дигридское золото

Пролог

Иве́ны – загадочная народность долгожителей, которая хранит свою культуру в секрете. Приходят со стороны Мертвой степи и без видимых причин нападают на страну Дигриду-Саха.

Создатель – маг, способный создавать материю или управлять другой, смешивая ее со своей силой. Все ивены предпочитают создательскую магию.

Усме́р – маг, способный разрушать материю, используя выражение собственной силы, которую называют «порывом».

***

Весна 674 года

Девушка вывернулась из хватки королевского стражника и наотмашь пинанула противника, который прятался за ним. Тот оборвал язвительную фразу на полуслове, шарахнулся и спрятал разбитый чуть ранее нос за платочком. Прошла секунда, и маг, уверовав в свою безнаказанность, снова подскочил к девушке, выплюнул с кровью пару колких словечек и чуть не получил в зубы.

В тронном зале стоял гомон, эхо гуляло до сводчатого потолка и обратно. Демонстрационный бой закончился нелепым балаганом. Придворные зубоскалили – молодая усмерка Радис Сфета чуть ли не полы протерла противником, а тот был представителем ну сильно уж высокомерной магической знати страны. Драка – зрелище слишком простое для двора, но больно уж звонко разбились о пол регалии.

– Прекратить! – рявкнул королевский советник. – Прими поражение с честью. Ты опозорил наш Корпус. Оттащите его!

Девушка ускользнула от нападок проигравшего мага, бодро поднялась на пару ступенек к трону и сунула документ секретарю Мануилю. Руки у нее были в шрамах, костяшки сбитые, под ногтями кровь, а взгляд требовательный и тяжелый. Невысокая, жилистая и простовато одетая – встретишь на улице и не подумаешь, что она матерая магичка. Секретарь принял бумагу, израненную перегибами так, словно Радис пересекла с ней полконтинента.

Мануиль оглянулся на без пяти минут Наместника на троне, и тот дал добро на воплощение ее замысла. Еще до прихода девушки с прошением будущий правитель не переставал говорить, как ему хотелось вырастить новое поколение магов. Таких, чтобы были безоговорочно верны ему и не так влиятельны, как зазнавшийся Корпус создателей, но все равно могли бы любого из налетчиков растерзать, словно цепные псы. Тогда ни один ивен-долгожитель не посмел бы угрожать стране.

У Радис, кроме прочего, были права на землю в провинции. Покойный господин Сфета, ее отец, неплохо правил землей, и его репутация не вызывала вопросов. Наместник был готов выдать его дочери в долг часть запрошенной суммы, чтобы она создала свой Усмерский корпус и обучила для него желанных магов. На его взгляд, риск был более чем оправдан.

Деньги, статус, знания. Что еще нужно для успеха?

Мануиль только хмыкнул, уже представляя грядущую катастрофу. На бумаге появились печать и подпись. Усмерский корпус начал свое существование.

Глава 1. Земельная госпожа

Весна 674 года

Радис Сфета

Мой дом словно вырос из земли. Его угрюмая неухоженность терялась между подступившими деревьями, бодыльями и порослью вьюнка на подгнивших стенах. Фундамент потрескался, порос мхом, внешняя отделка чернела и буровела, видимо, от сырости. Из трубы поднимался дым. Все ставни на втором этаже закрыты, а вот на первом нет.

Странно было видеть поместье таким. В детстве оно казалось мне ярче, больше и, несомненно, желаннее. В нем же жил мой отец, в нем витали мои надежды на беззаботное будущее. А теперь передо мной возвышалась унылая, неухоженная громада – и от этого становилось как-то тоскливо.

От дороги до входа в дом была видна тропинка. Я встала на носочки, пытаясь высмотреть из-за забора, не наблюдает ли кто-нибудь за мной из-за стекла с мутными разводами. Я миновала ржавые кованые ворота и прошла по тропинке мимо старой клумбы, которая расползлась в разные стороны. Зал дома встретил меня затхлостью. То была огромная комната с лестницей на второй этаж, немного изогнутой по старой моде. Резьба на перилах рассохлась, все пошло трещинами. Я посмотрела наверх – раньше под потолком висела старая стеклянная люстра, настоящая диковинка для этой глуши. Сейчас там не было ни люстры, ни крюка для нее, ни даже веревки.

По старому паркету тянулись влажные разводы – кто-то наспех прошелся мокрой тряпкой, только размазывая грязь. Поспешная уборка сделала обстановку только более убогой, словно всем было до глубины души плевать на качество работы. Никому осиротевший дом и не был нужен по-настоящему.

На втором этаже появилась девушка. Обычная дигридка: среднего роста, черноглазая и темноволосая. В платье и рубахе на местный манер, с вышивкой, поясом. Вот только обувь на ней была хорошая, кожаная – явно взяла башмаки из вещей покойных хозяев. В руках она держала не то нож, не то дубило и смотрела исподлобья. Видно, ей было не впервой выпроваживать незваных гостей.

– Одна тут? – спросила я, проходя дальше в зал, осматривая пол, покрытый следами от ножек мебели. – Давно дом растащили?

– Как господин пару лет назад умер, так и растаскали, – выдавила служанка, недоверчиво щурясь. – Вот мне не до приблуд сейчас, а! Иди отсюда.

– Господ ждете?

– Не твое дело. Кыш.

Девушка спустилась на первый этаж. Она была настроена решительно, и я поспешила достать бумагу из столицы, пока меня не огрели. Восковые печати и размашистые росписи произвели на нее впечатление, и та по слогам зачитывала вслух, едва разбираясь в вензелях. Мой отец всю прислугу требовал обучать чтению и счету, вот и пригодилось это.

Пару минут спустя девушка усмехнулась и бросила на меня уничижительный взгляд.

– Что, дочка младшая, да? Так и поверила. Она-то порченкой была.

Я подняла перед глазами ладонь и щелкнула пальцами. Искры вспыхнули россыпью звездочек, с трекотом полетели в разные стороны и к потолку, сгорая в полумрачке. Служанка побледнела, посмотрела пару раз на меня, на руки.

– Госпожа, простите!

И кинулась прочь из дома. Девушка на бегу отшвырнула зубило – то воткнулось в паркет. Со всей дури врезалась в дверь, вылетела на улицу, подняла подол, напропалую пробежала через клумбу и вцепилась в кованые ворота. Я стояла на пороге, вытягивала шею и наблюдала за борьбой перепуганной прислуги и простенькой металлической задвижки. Наконец та поддалась – и девушка выскочила на дорогу.

– Госпожа, простите! Не убивайте! Не признала вас, не похожи на порченку. Не убивайте только!

– Захвати молока и хлеба на обратном пути!

***

Через пару дней служанка ко мне привыкла. Бавва ее звали. Раньше она управляла прислугой отца, а когда я обжилась, то вознамерилась управлять моей. Пока Бавва приглядывалась ко мне, я приглядывалась к дому. Точнее, пыталась смириться с ним в его нынешнем состоянии.

Мое поместье. Древнее, горевшее и восстановленное несколько раз. Теплые комнаты и длинные коридоры. Но старость пропитала здесь все – от бледных кружевных занавесок до ковров в коридорах. Ее мутный лик выступал в грязи на окнах и в ржавчине на отопительной системе. Ее голос звучал в мерзком скрипе лестницы и дверных петель. А запах… Он был повсюду. Эта затхлость, которую едва ли способны приглушить только длительные проветривания и уборка, въелась во все предметы. Особенно в мебель. У старости этого места был даже свой вкус: то, что оставалось на языке после глотка воды из колодца или скудного ужина из репы и старых яблок на добавку.

Всей душой я желала, чтобы в доме пахло сушеной ромашкой и теплым металлом. Чтобы ножи никогда не тупились, звонко резали капусту и только что испеченный хлеб. Чтобы в распахнутые окна без сопротивления заходил свежий после дождя воздух и повсюду стояли толстые восковые свечи, а огонь бежал по фитилям, как ручной зверь. Чтобы книги пахли благородно и таинственно, а не бумажной гнилью. В шкафу не было бы ни одной моли и ни одной старой позабытой одежки. И чтобы слуги о живых говорили чаще, чем о мертвых.

Но пока даже мысль о счастье здесь казалась неуместной.

Старая, полузабытая развалюха, а не поместье – это камень на могиле моей семьи и рода, который вроде даже был весьма древним. Я даже спать спокойно не могла, настолько меня удручало положение вещей, так что с наведением порядка и изнутри, и снаружи я торопилась.

– Так когда крышу починят? Сегодня? Прекрасно. Уберите это, это и это. И печку протопите, может, ее тоже латать надо, – ходила я по двору, тыкая в случайный бардак, и остановилась у поваленного дерева. – А вот и дрова.

Я наклонилась к упавшему дереву, положила на него руки. Капелька усмерской магии, и ствол пошел трещинами, развалился на куски не больше моего предплечья. Я вытерла ладони о рубаху, а Бавва, в косыночке после тяжелой уборки, пялилась на меня как на чудо природы.

– Да знаете, госпожа, – отвечала она на мой вопрос, что ее так удивило, – мы же никогда не видели усмеров. Говорят, от усмера люди рядом чахнут и помирают.

Я на секунду потеряла дар речи, а потом расхохоталась. Из-за такой выдуманной ерунды нас боятся деревенщины? Из-за этого называют порченками, сторонятся и шугаются? Поэтому Бавве приходилось буквально уговаривать работников прийти в мой дом?

– И как же мы это делаем? – попыталась я перевести все в абсурд.

– Не понравился кто-то – и вы его того. И все. Посмотрели, поговорили – и больше нет человека. Все так говорят, все видели.

Я поджала губы и покачала головой. Мне все стало кристально ясно с местными байками и сплетнями.

– Усмеры могут разрушать материю. Вот дерево развалить, камень растереть в крошку – это мы умеем. Если выбесить, то просто голову оторвем, – прошептала я многозначительно. – Но это касается только образованных усмеров. Максимум необученного – это случайно покалечить противника в драке. А вот такое уже в этих местах было?

Бавва, к моему удивлению, покачала головой. Вместе мы отодвигали ногами куски древесины с тропинки, чтобы работники потом могли свободно ходить.

– Ну хотя бы лошади вас боятся? А собаки от вас воют?

– Да. Но слышишь ли ты сейчас собак?

Мы обошли дом со всех сторон, и на заросшем садике нам встретился раскидистый бук. Дерево был настолько большим, что закрывал собой половину окон дома, ветками оно упиралось в крышу. Я смотрела на это безобразие и не могла понять, откуда он вообще взялся, такой здоровый. А потом вспомнила – раньше он выглядел более ухоженно.

С одной из веток свисал огрызок веревки. Давно, когда она была еще целой и крепкой, я могла разбежаться, уцепиться за нее и с веселым писком подлететь к небу. Иногда меня заносило или переворачивало, и обратно я летела совсем не туда, куда планировала. Например, прямо в ствол бука. Помню, по вечерам отец проводил там время с гостями, друзьями и сыновьями, и мешать им строго запрещалось. А мне очень уж хотелось как-то поучаствовать в их важных делах, так что я подкрадывалась с другой стороны дерева. Думала, что меня не замечают, хотя по итогу мне всегда попадало за непослушание.

От накативших эмоций даже сердце сжалось. Я скрестила руки на груди, нахмурилась, пытаясь усмирить тоску по ушедшему прошлому. Мне даже хотелось оставить бук, чтобы в будущем смотреть на него и вспоминать о немногих приятных моментах детства, но он уже сильно мешал, и с этим ничего нельзя поделать.

– Чего вы его не срубили, когда он в окна и на крышу полез?

– А под ним ваш отец лежит.

Я глянула на Бавву, и она важно закивала, мол, да-да, так и есть.

– Все по традиции: тело в огонь, голову – под землю, а на землю высадили клевер.

– А чего это, – заговорила я после долгой паузы, – вы его прямо тут, под буком, похоронили-то?

– Где повесился, там и похоронили. Видите веревку?

Я ошалело глянула на дерево и кивнула. Вот тебе и символ светлого прошлого.

В поместье началась какая-то суета: через скрытые настежь окна я слышала, что немногочисленные слуги, как ошпаренные, стали бегать повсюду и звать меня. Как оказалось, ко мне пожаловал Мануиль. Я оставила вопрос с буком открытым и поспешила в столовую. Там гостя не оказалось. В гостиной – тоже. Догадавшись, куда именно отправился бюрократ, я поднялась на второй этаж и зашла в самую главную комнату дома.

В захламленном кабинете отца, точнее уже в моем, сидел щеголь, Королевский секретарь Мануиль. Это был мужчина немолодой, костлявый. Он разложился в гостевом кресле у стола и изучал какие-то журналы. Плотная ткань брюк натянулась на острых коленках. Словно неудачно приделанные к кукле детали, из рукавов торчали тонкие кисти с длинными узловатыми пальцами, и точно так же нелепо выглядывали щиколотки из укороченных по последней моде штанин. Его худоба была вызывающей и притягивала внимание. Секретарь никогда не снимал плотного пиджака, видимо зная об этой своей особенности и стесняясь ее.

Гость не укладывался в общую неопрятность кабинета. На фоне пыльник книг, бумаг и массивных шкафов, на фоне пошарпанного паркета и протертых подлокотников со слезшим лаком его образ как будто сиял сдержанным достатком и свежестью. Контраст делал его центром унылого помещения, как будто даже подсвечивал. Отчасти мне было стыдно, что я не успела привести кабинет в порядок. Но с другой стороны – гостя никто не просил без спроса шататься по дому.

Мануиля, кажется, искренне тяготила необходимость помогать мне, но приказ будущего Наместника есть приказ. Секретарь выполнял поручение ровно в той степени, в какой от него требовалось, не больше: с бумагами помог, как работать с долговой книжкой Канцелярии – объяснил, в курс дела в общих чертах ввел. Сам по себе он внушал чувство странной тревоги. Я часто замечала за собой, что слежу за его движениями краем глаза, всегда проверяю, заперта ли моя комната. И обнаружить его у себя дома было самым паршивым событием для начала дня. Даже хуже бука.

– Доброе утро. Когда вы прибыли? Не ждали вас так рано.

– Да, я заметил, – ответил он на последний вопрос, не поднимая глаз. – Я привез выписки и отчеты. Могли бы и приодеться, когда выходите к гостю. Но уже плевать.

Мужчина сказал это таким тоном, будто я обязана все сутки ждать его визита в парадном виде. Будто у меня тут не обветшалое поместье, а кусочек столичных Палат.

– Извините, торопилась на встречу с вами. Не сразу узнала, что вы прибыли.

– Прекрасно. У тебя и слуги паршивые, и дом, – поддел он меня. – Не сильно-то ты и рада, как я погляжу.

– Извините, если вас обидела. Я по утрам скупа на все эмоции, кроме гнева.

Он посмотрел на меня. Я на него. Журнал дальше зашелестел страницами.

Я всегда пыталась появлять к нему минимальное уважение. Как умела. А вот он и не думал даже обращаться на «вы». Секретарь словно показывал мне мое место – под каблуком его ботинка. Конечно, это раздражало, но у меня не хватало смелости упрекнуть такого высокопоставленного человека в грубости – разозлю Мануиля и тут же вылечу с собственных владений быстрее ветра. Люди у власти порой удивительно упорны в своей злопамятности.

– Когда мне в архиве сказали, что ваша семья была богата, я не поверил. Смотрю на дом и до сих пор не верю. Но вот твой дед, похоже, жил очень хорошо. Что же изменилось? Знаешь, Радис?

– Ивены. Что же еще? – вздохнула я, проходя в глубь кабинета. – Все как у всех остальных провинций.

Мне в детстве рассказывали, что, мол, когда-то были реки полноводные, урожай обильный и прочее. Сорок лет назад весь плодородный юг, вся Дигрида-Саха стала серым и поникшим клочком земли. Великая река превратилась в заболоченную канаву, зима удлинилась, урожай гнил. Случайность или же нет, но в то же самое время с Мертвой степи, с которой как раз граничила моя земля, начали приходить враждебные долгожители. Не много, не больше двух десятков за раз. Они даже не успевали напасть, с ними очень быстро разбирались, но у страха глаза велики. Все это вместе в конце концов привело к тому, что мне в наследство достались лишь осколки прошлого. Все это было так печально, но болезненно логично.

Я успокаивала себя мыслью, что на руинах мне будет проще строить свой Усмерский корпус – ни ограничений репутации, ни оков каких-либо старых договоренностей, которые могли бы наложить вето на мою дерзкую идею. Простые люди подобных мне магов хоть и не любили, но проблемой это не было. Я планировала подвинуть создателей. Забрать у них единоличный статус защитников, ухватить кусочек их привилегий и достатка. Но пока единственное, что я могла ухватить, – это кашель от пыли во время уборки.

– Ну допустим. Стало быть, тебе нужен Усмерский корпус, чтобы восстановить справедливость?

Я села в свое «начальничье» кресло и провела по царапинам на крышке стола. Их оставили не перья, не шило для папок или дырокол. Как и многое в доме, это пытались унести, но не вышло – воры только потревожили пыль и исцарапали старую, считай, антикварную мебель, сделанную на века. Неприятно, конечно, но я была рада, что смогу работать за тем же столом, что мой отец, дед и не счесть сколько поколений еще.

Мануиль, не дождавшись от меня сиюминутного ответа, продолжил:

– Это ведь странная затея. Усмеров во всей Дигриде сторонятся, особенно последние сорок лет. Если ты понимаешь, о чем я.

Я закивала на утверждение про усмеров, но тут же замотала головой на слова про сорок лет. Вообще не понимала, о чем он. Мануиль стал выглядеть очень удрученно.

– Проще было бы тебе остаться в Анулейне и сделать подобное там. Уверен, многие заинтересованы. После распада Академии негде учить усмеров из богатых семей. Вот и хочу понять, какая у тебя вообще цель, раз ты выбрала сложный путь.

Ногтем я поддела особенно глубокую царапину на столе. Надавила сильнее, чем следовало, и случайно оставила бороздку, словно не дерева касалась, а хлебной корочки – это капля магии дала о себе знать из-за моего волнения.

– Хочу вернуть ивенам должок за упадок моей семьи.

– Вот как. Понимаю. Сколько помощи ты получаешь помимо нашей? Вы сможете быстро подготовить усмеров?

Я, погрузившись в воспоминания, не сразу поняла его вопрос. Какая еще помощь?

– За несколько лет я надеюсь обучить десяток сносных магов. Никакой помощи, кроме как из Канцелярии, я не получаю.

Мануиль громко захлопнул журнал и еще долго сверлил меня взглядом.

– Стало быть, скоро вы снова воспользуетесь долговой книжкой? Чтобы как можно быстрее заняться обучением.

Я надеялась, что секретарь не заметил раздражения в моем взгляде. Если бы у меня получилось найти банк или богатея, предложившего мне кредит в неспокойное время смены Наместника, то я непременно воспользовалась бы такой возможностью. Но нет, никого не было. Я надеялась уложиться по минимуму, но и без этого траты выйдут не маленькие: жилые пристройки, провизия, вещи. Каждая трата обязательно записывалась в толстенький журнал казначея – этими пометками в случае неповиновения мне доходчиво напомнят об обязательствах. Хотелось бы, чтобы журнал этот был как можно тоньше, но всегда могло случиться так, что расплачиваться по нему мне придется до конца жизни.

– Мне ничего не нужно.

Мануиль не стал задерживаться. Когда он сел в свою карету и выехал за ворота, я послала Бавву посмотреть, куда он отправился: в столицу или еще дальше на юг. Оказалось, на юг. Мне было интересно, что же у него там за дело: в той стороне были лишь мой город да парочка других земельных господинов.

Глава 2. Порченка

Городок Сен-Сфета стоял на границе владений двух земельных господинов – Сфета и Хаелион. За его южной стеной был пологий спуск к обмельчавшей, местами заболоченной, но все еще широкой реке. То ли из уважения к былому величию, то ли ради шутки ее изредка все же называли «Великая». Сен-Сфета стоял на осколке Каменного плато, поэтому не сползал в русло, не рассыпался и оставался недвижим, словно на самом деле был каким-то древним исполином, а не простым городишкой. Когда-то это был порт, но доки и причалы давным-давно снесли. Только грандиозный каменный мост остался, под которым когда-то ходили небольшие корабли до Сабоны, прямо мимо степи Зеленого моря и обратно.

Гарнизон города никогда не распускали полностью. Он состоял из нескольких хакано́в. Первый, «Шавки», следил за порядком в городе. Второй хакан – «Лысые собаки», они тушили пожары. А третий назывался и вовсе чрезмерно иронично – «Трусливые паскуды». В него входили те, кто готов был в любой момент защищать город. Остальные распустили за ненадобностью. Градоправитель пытался уменьшить численность оставшихся трех и сэкономить, но господин Сфета настрого запретил.

Кроме «паскудиков», как их ласково называли горожане, никто сильно не боялся нападения, ведь жизнь была размеренной, небогатой и даже немного скучной. Как ушла вода, местные жители стали разводить собак. Город и раньше занимался боевыми породами, сторожами и охотничьими гончими – это доказывали названия хаканов, – но без кораблей собаководство стало единственным прибыльным занятием. В Сен-Сфета можно было найти пса на любой вкус в прямом и переносном смысле. Город не бедствовал, но его благополучие крылось в аккуратности, а не в достатке жителей. Во многом его на плаву держало эхо благополучия сорокалетней давности.

Жизнь в провинции, как всегда бывало, оказалась небогата на события. В городе был дефицит шокирующих слухов. Самое доступное людям развлечение – перебирание сплетен – постоянно задыхалось от нехватки новостей. Всяких мелочей хватило, чтобы пересудами занять следующий вечер, но не больше. Поэтому любой незначительный проступок превращался в событие, а действительно невероятные вещи вызывали целое помешательство. И если «события» забывались через день или, в худшем случае, неделю, то второе так впечатляло горожан, что источник новости мог подвергнуться последствиям истерии куда большей, чем заслуживал.

***

Одиннадцать лет назад

Барсиф

Стояло приятное летнее утро, по небу вдали растянулись тощие тучи. Солнышко, в последнее время ставшее особенно жестоким, еще не начало кусать за макушку. При такой погоде ни одному ребенку не могло прийти в голову оставаться дома, и две маленькие фигурки неслись вниз по улице Пыльной к Старым псарням за заброшенными домами. Дети обогнули очередную полуразрушенную громаду, пролетели одичавший сад по короткому пути и оказались прямо перед линией плоских построек-коробушек. Зданий было меньше десяти, они жались друг к другу боками. Накрывала их крыша из старых почерневших досок и соломы. Под общим покровом, как под одной линией, различия невзрачных построек выделялись еще более явно. Использовали эти сараи в основном летом для содержания собак, однако сейчас их заняли только наполовину.

Дети подошли к коробушке в середине. За толстой дверью не было слышно ни шороха, ни лая. Они подтащили старую чурку, вдвоем залезли на нее, поставив каждый по одной ноге. Дотянувшись до смотрового окошка, увидели, что в дальнем отсеке на соломе копошатся маленькие белые комочки.

– Я же говорил, что их еще не забрали!

На негромкий восторженный возглас тут же ответили из соседней коробушки. Какие-то псины истошно, до хрипа, разлаялись, стали бодать лобастыми бо́шками хлипкие перегородки и бить когтистыми лапами по замку на железной решетке. Казалось, они вот-вот сорвут его и выскочат на улицу.

Мальчишка вздрогнул и нелепо дернулся, то ли закрывая руками грудь, то ли пытаясь ухватить ладонями воздух. Он свалился с чурки и больно ударился коленом. Девочка тоже не смогла удержать равновесие, но вовремя вцепилась в раму смотрового окошка и повисла, как котенок.

Никто не выскочил. Псы успокоились и затихли, но им все еще отвечали с Пыльной улицы, передавая злобные собачьи слова все дальше и дальше по городу.

– Сынка снова испугался собачек! – гнусно хихикнула девчонка, склонившись над Ба́рсифом.

Она была на год или полтора младше его и постоянно дразнилась. И мальчишка рад бы навешать ей, но отец явно дал понять, что так просто он Барсифу этого не спустит. Грязнуля-оборванка была дочерью земельного господина, и как бы к ней ни относились, а отвечать за ее сохранность приходилось всей семье. Мать Радис – Олхина – была сестрой мачехи Барсифа, она понесла, пока работала прислугой. Господин Сфета не соглашался принимать в дом любовницу, а та в отместку не позволяла ему забрать Радис. И неясно, когда и чем это все закончится. Вот и перебивалась девочка здесь, в Сен-Сфета, в доме людей не чужих, но и родными назвать их было сложно. Олхина же пропадала в поисках будущего состоятельного мужа. Как раз это для Барсифа было непонятней всего, но вопросы на эту тему страшно злили домашних.

Радис всем досаждала. Ей не сиделось на месте – носилась повсюду, а когда дома не ладилось, уходила спать к Лохмачу в будку. Если бы так поступил Барсиф, то мачеха тут же нацепила бы на него ошейник и не выпустила от собаки. Он бы просидел там до вечера и насквозь пропах бы псиной, а отец этого сильно не любил и точно отлупил бы сына. Радис могла красть яблоки у соседей, портить корзины, но вместо хорошего прута не получала даже упрека. Глава семейства только коротко рявкал и уходил из дома к своему другу, живущему по соседству, к младшему писарю Солхе. И даже сейчас, если бы упала и ушиблась девчонка, а не Барсиф, ее бы не наказали.