Дигридское золото
Дочка-усмерка сильно вредила репутации отца. Создатели, самые важные в стране союзники, начали разрывать с ним сделки. И без того хромая торговля стала совсем уж плохой. Меня пытались отдать в ученицы старой капальщице, но та твердила, что из-за каких-то там правил и угроз этого делать нельзя. Хотели было отправить жить в дом тетки, уже во второй раз, но порченку боялись. В итоге меня придумали отослать тому, кто не знал о моем недостатке.
Господин из далекого-далекого Анулейна обещал, что оплатит мне пару лет учебы жизни в пансионе и уже потом возьмет в жены не бесприданницу, а молодую образованную женщину. Нормальная сделка, многие так делали. Но даже тогда я понимала, что, скорее всего, обещания не сдержат.
В день отбытия я стояла у поместья. Раннее утро, зябко. В руках у меня был крошечный чемоданчик с новыми красивыми нарядами для пансиона. Пыль в глаза и бред – мы не были настолько богаты, какими отец хотел нас показать. Я бы с радостью поставила чемодан на землю, но боялась, что если отец решит, будто пренебрегаю его даром, то взбесится.
Он стоял рядом. Смотрел, как слуги открывают кованые ворота для экипажа. Господин Сфета выглядел недовольным и зыркал на меня, словно утро выдалось прохладным по моей вине. Как только экипаж остановился, отец вымученно выдохнул и радушно оскалился. Первые мгновения маска с приветливым выражением никак не хотела смотреться естественно, из-за чего лицо вблизи выглядело пугающе ненатурально.
– Господин Сфета, рад вас снова видеть! К сожалению, господин Унъён не смог приехать – ему нездоровится. Он распорядился, чтобы все вопросы уладил я, его первый помощник. Меня зовут Аун Ёоклё.
Они пожали друг другу руки. Отец распорядился, чтобы им принесли небольшой стол, на котором они поспешно подписали бумаги. Я не знала, почему отец не позвал гостя в дом.
– Хм-м, а это, я так понимаю, ваша дочь?
Он приветливо протянул мне ладонь. Я крепко ее пожала с искренним желанием понравиться такому галантному мужчине. Он удивленно усмехнулся.
– Вы должны были вложить свою руку в мою. Я бы накрыл ее другой своей рукой – так знакомятся в Анулейне с благородными девушками.
Его спокойный тон и внимательный мягкий взгляд застали меня врасплох.
– Я запомню, – смущенно заверила его.
– Господин Сфета, – обратился он к отцу, – мне представлялось, что ваша дочь несколько старше. Что ей хотя бы шестнадцать.
Я оглянулась на поместье, тогда еще опрятное и живое. Слуги стояли у входа и старательно изображали грусть. Некоторые женщины прикладывали к глазам платочки, а мужчины смотрели вперед, словно великие мыслители, погруженные в мрачные раздумья. Среди всей этой своры я не нашла того, кого ждала увидеть, – мое матери не было. Уж не знаю почему. Мне хотелось думать, что она не пришла, потому что не смогла встать с постели в такую рань, а не из-за безразличия. Хотя оба варианта нельзя было назвать хорошими.
– А что это за документ? – спросила я, заметив, как внимательно оба мужчины вчитываются в строки.
– Это бумага, – мягко объяснял Ёоклё, – согласно которой вы переходите в семью моего господина. Он обязуется дать вам образование и взять в жены, когда вам исполнится шестнадцать.
– То есть я больше никак не связана ни с отцом, ни с матерью?
Ауну показалось, что это меня расстраивает, и тон его стал успокаивающим:
– Да, с точки зрения закона, вы чужие люди. Звучит как-то дико, не находите? Но таковы принятые формулировки. Всю ответственность за вас теперь несет мой господин. И все его подчиненные должны беречь и охранять вас… – он задумался на секунду и добавил: – Вас, Унъён Радис.
Ёоклё произнес мое имя с непривычным певучим ударением. Улыбка сама по себе появилась у меня на лице. В ту пору я просто еще не понимала сути рабства Анулейна, вот и радовалась.
Отец поставил поспись, и все быстро закончилось. Я ожидала большего. Не было особенного волнения или боли в груди от потяжелевшего сердца, душевной бури, спертого дыхания от осознания. Все вышло проще. Казалось, что произошло что-то обычное, а не то, что полностью разделило мою жизнь на до и после. В глубине души проснулась яркая злоба, близкая к остервенению. Руки чесались что-то сделать, только бы на душе перестало быть так тоскливо. Но я держалась, стараясь не посрамить честь семьи в наши последние общие минуты.
«Эта семья ни во что тебя не ставит!» – пронеслась в голове яростная мысль.
«И наконец-то я из нее ухожу, – убаюкивала я пробудившуюся злобу. – И должна радоваться и быть благодарна, ведь отец так и не сказал, что я порченая усмерка».
Я замерла, до белых костяшек сжимая ручку. Слуга уже отнес мои вещи в экипаж и вернулся за последним чемоданом в моих руках, однако не смог забрать его даже после вежливого напоминания. Аун Ёоклё осторожно приобнял меня за плечи, помогая сделать крохотный первый шаг. От этого прикосновения оцепенение спало, и я оглянулась. Отец смотрел на поместье – пристально следил, чтобы все слуги грустили о моем отбытии.
Шагнула назад. Мягкие ладони Ауна соскользнули. Чемоданчик пролетел по широкой дуге и разбился о плечо отца. Раскрылся. Панталоны и сорочки разлетелись во все стороны вместе с кружевными платками, чулками и перчатками. Коварный удар не сбил отца с ног. В его взгляде плескалось такое бешенство, какого еще не видела. Я хрипло хохотнула.
Повисла по-настоящему жуткая тишина. В ней я почувствовала, как комок ярости, созревший где-то под сердцем, раскрывается, словно бутон тюльпана. Это не доставило мне стыда и не принесло сожаления. Я наслаждалась мыслями, мол, теперь отец еще неделю будет беситься, а мать сетовать, что не застала такое яркое событие. Мне тогда мое поведение казалось просто великолепным, дерзким. Не девчонка, а настоящий боец!
Ёоклё словно ожидал подобной выходки и прикрыл меня от взбешенного отца. Его рука однозначно легла на рукоять кинжала, скрываемого под плащом.
– Как же это непривычно, отец, – прямо смотреть вам в глаза.
У господина Сфета заиграли желваки, и, прежде чем он придумал ответ, я решила сказать то, для чего набиралась смелости:
– Братья никогда не вернутся! А я вернусь. И тогда ты будешь прятать глаза от меня!
Ёоклё наверняка был готов под землю провалиться оттого, как накалялась ситуация. Но ничего не произошло. Я развернулась и резким шагом, свойственным городскому беспризорнику, а не дочери земельного господина, направилась к карете и залезла в нее, забыв воспользоваться поданой рукой. Ёоклё без промедления последовал за мной. Как только дверь за ним захлопнулась, мы тронулись.
– Ну давай же! Быстрее, пока он не пришел в себя, – подгонял возницу мужчина, с безумной искоркой в глазах оглядываясь на удаляющееся поместье семейства Сфета. Он ни разу не упрекнул меня за мой проступок, и это крошечное одобрение бунта надолго запало мне в душу, как и мимолетный знакомый. У меня тогда был какой-то буйный возраст, все уходило в крайности. Сейчас я вспоминала свою выходку с долей стыда.
– Вот я и вернулась, ага.
Бук, к счастью, мне не ответил. Я запустила руки в сочный клевер. Стебли скользнули между пальцев. Я так и не стала аун Унъён Радис. Обещание, разумеется, нарушили – учили на дому, никакого пансиона. Пожилой «супруг» не успел добраться до меня, и в итоге Ёоклё, сам отец трех девочек, сжалился надо мной, помог сбежать и устроиться на учебу в Академию Анулейна.
– Надеялась, что ты будешь жив, когда я вернусь, – проговорила я, рассматривая свои руки. – Жалко, что не успела тебя этим пристыдить. С сыном твои старшим все хорошо, вот только он возвращаться-то отказался. Может, оно и к лучшему? У него характер еще хуже, чем у тебя. Хорошо, что я на него не похожа, правда ведь?
Какой-то мелкий гад заполз мне на шею. Я хлопнула по нему и стряхнула с себя то, что осталось.
– Как ты со всем справлялся, ума не приложу. Ох, как бы мне пригодился твой совет! Хотя, может, я просто слишком требовательна к себе, а?
Когда Мануиль спросил меня про мои цели, я сказала ему про ивенов, чтобы он отвязался. Мол, верну им должок за упадок. Какой же бред! Секретарь получил от меня в ответ то, что сам и ожидал услышать. Настоящие причины в другом, и одна из них закопана под ковром клевера. Мне хотелось доказать безразличному мертвецу, что когда-то он был неправ. И вот я хвалилась перед пустотой своей самостоятельностью, делилась переживаниями, а легче мне стало лишь на мгновение.
Прислуга по углам шутила, что я приберегла дерево на случай, если Мануиль доконает меня неожиданными визитами. Мол, вот тогда я приведу Секретаря на полянку и перекручу ствол в труху. На самом же деле у меня на дерево просто рука не поднималась: ни обустроить место, ни спилить окончательно. Так ветками он лез в окна второго этажа.
Мои размышления прервал истошный крик. Кто-то прискакал к воротам, соскочил с лошади и бросился прямо на двери. Он бил руками, ногами и орал. Эхом повсюду гулял его вопль.
На Сен-Сфета напали.
Глава 4. Сынка
Весна 674 года, пара ней спустя после осады
Барсиф Сынка
Парень проснулся от окрика мачехи. Она была недовольна, что пасынок валялся в кровати. Отчего-то женщина была уверена, что он специально не встает, чтобы подольше побездельничать.
Сынка резко сел и стал поспешно одеваться. До назначенного времени было больше часа, и, раз Барсифа уже не оставят в покое, он планировал провести это время вне дома.
– «Работенка завтра будет грязной. Очень грязной», – повторял он себе под нос слова десятника. – И щенку понятно, что за работа.
Достал из комода потрепанную рубаху, штаны. Немного подумав, разорвал какую-то старую кофту и смастерил себе повязку на лицо. Куртку с отметками хакана бережно свернул и положил на дно ящика – надевать ее не было никакого смысла, но мачеха могла подумать, что он избегает службы, и в наказание испортить вещь. А десятнику все равно, из-за чего форма выглядит неподобающе – из-за халатности молодой шавки или происков немолодой истерички.
Мачеха зашла в кладовую, и Барсиф на цыпочках прокрался мимо кухни и выскочил из дома. Утренние разговоры с ней никогда не поднимали ему настроение, а сегодня и так будет из-за чего ходить хмурым. Она, конечно, догадается, что он в очередной раз улизнул от нее, и захочет устроить неприятную беседу уже вечером, но парень постарается избежать и этого.
На Пыльной улице в такое время никого еще не было, никто никуда не спешил. Барсиф глубоко вдохнул и отправился к казармам своего хакана. Парень оттягивал момент первой за день встречи с человеком и брел по узким переулкам, прислушиваясь к пробуждающемуся городу. Когда он пришел, то на месте никого не было. Шавка сел под дерево, прислонился к стволу спиной, прикрыл глаза, позволяя себе на мгновение укутаться в зыбкий полусон.
Барсиф сдавался медленно. Веки становились все тяжелее, а рубаха – теплее. Шелест листьев, какое-то стрекотание и звук собственного мерного дыхания начинали казаться убаюкивающей песней. На соседней улице завыла собака. В ее голосе был какой-то печальный и злобный тон. Не успел Сынка убедить себя в обратном, как где-то далеко забили в колокол, и заново распахнуть глаза он уже не смог – окончательно провалился в сон о прошедших днях.
***
Осада в тот день началась ранним утром, едва свет на небе пробился. Сынка проснулся от жуткого колокольного звона. Парень надеялся, что никогда его не услышит. Его одновременно и подрывало броситься на защиту города прямо как есть, и приковывало спиной к постели, к родному дому. Барфис быстро, как учили, оделся, схватил сабли и побежал к казарме. На улицах творилось невесть что, но ему не было дела до маленьких трагедий.
От казармы старый десятник повел шавок не к стене, а к центральным улицам. Там здания жались друг к другу каменными боками, а между ними иногда встречались темные переулки, где хозяева ставили пристройки и хранили то, что было недостаточно ценно, чтобы тащить в дом. Сынка, слишком пораженный происходящим, на бегу спросил у одного из товарищей:
– Почему не к стенам?
– Ворота, – ответил ему Кривой и сплюнул, – пробили.
Барсиф едва не свалился на месте. Он всегда считал: если Сен-Сфета попадет в осаду, то все произойдет иначе. Будут стены и защита, толпа лучников, а враг по узкому мосту просто не успеет добраться до ворот. Но сейчас наемники уже находились в городе, и не было ничего между Барсифом и ими, кроме домов с безоружными горожанами и его собственной сабли.
Сынка не боялся. Но нечто жуткое нависало над ним, когда он на мгновение закрывал глаза. Это чувство настигало шавку и топило в себе. Парень понял, что вот-вот закричит в истерике. Точно в такой же, за какие всегда презирал мачеху. Только Кривой рядом с ним, старший опытный товарищ, подавал ему пример хладнокровия.
Десяток встал в одном из переулков. Они зашли за угол дома и попытались спрятаться за выступами, в нишах, за ящиками, за топняками и хлипкими пристройками. Командир чего-то ждал, напряженно вглядываясь в пустоту улицы.
Бои проводили просто. Сидели в темноте и атаковали маленькие отряды со всех сторон. В десятке только половина знала, что делать, когда сабля оказывалась у шеи врага. Барсиф, которому не так давно исполнилось двадцать два, был в числе тех, кто смог выйти из нескольких схваток победителем, но впервые видел кровь на своем оружии. Он старался об этом не думать и полностью поддаться чувству, что вкладывало силу в его руку и злобу в сердце. Разум Барсифа словно в разы уменьшился, и в него не умещались никакие иные мысли, кроме как о настоящем.
В сумерках Сынка стал терять счет времени. Казалось, солнце никогда не встанет и так и останется где-то там, утонувшим за Мертвой степью. Шавки навечно замрут в этих переулках, ожидая возможности пустить кровь, в какой-то безболезненной агонии, бессмысленной и неотвратимой. Барсиф боялся, что раз бои все еще идут, то защитники города проигрывают. Его десяток устроил очередную засаду в переулке. Там было настолько удивительно тихо, что Сынка, чтобы не сойти с ума от тревоги, закрыл глаза, вслушиваясь в далекий шум осажденного города.
Невероятный, ни на что не похожий звук пронесся по улице, запутался в их переулке. По едва заметному перекату Барсиф понял, что там были собаки. Они не жалели глоток. Одни хрипели, а другие – рычали. Некоторые звонко выли, но вой больше походил на человеческий крик. И все перекликалось, гулко отражалось внутри псарни и вырывалось наружу в леденящей какофонии. Вопль ужаса и безысходности.
– Что же это? – прошептал кто-то, вжавшись в нишу.
У половины бойцов в глазах вспыхнул ужас, но они не шелохнулись. Барсифу казалось, что он слушает предвестие чего-то ужасного и неотвратимого. Сердце разгоняло кровь по жилам и подменяло отчаяние на посмертную решительность. Сынка был готов кинуться хоть на ивена, если ему дадут твердый приказ. Главное – чтобы остальные не струсили.
На улице появились девушка. Она бесшумно шла вперед и держала руки чуть шире, чем это делали обычно. Казалось, она идет по жердочке маленькими аккуратными шагами и держит равновесие. Тощая и жилистая, как тетива, и одета в какую-то тряпку, похожую на пережившую пожар ночную рубаху. Край подола покрылся черной каймой. Босая ходила по камню и битому стеклу, словно по луговой травке. Девичья коса растрепалась: волоски и отдельные прядки торчали в разные стороны. Ее скуластое лицо выглядело бледным и по-особенному злобным, черные глаза смотрели цепко, губы поджаты, а крылья носа двигались вверх-вниз, когда она с шумом втягивала воздух.
Девушка тем временем подошла совсем близко. Посмотрела в тень внимательно и увидела их всех – шавок, под тенью притаившихся в нишах и за ящиками. Она поднесла палец к губам, и десятник кивнул и подал знак подготовиться. Девушка отошла назад.
Сынка вытянул шею, чтобы разглядеть получше. Он знал половину города лично, а вторую половину точно встречал хотя бы раз. Незнакомка была не местной. Десятник легонько шлепнул ему по уху и ткнул в место, где парень должен был оставаться, но даже затрещина не помогла Барсифу догадаться, что к ним на помощь пришла сама госпожа-усмерка Радис Сфета. Сынка и на секунду не подумал, что это может быть она – ему открыли на это глаза уже после боя.
Через неполную минуту на улицу влетели две дюжины наемников. Как зверье, они мотали головами в разные стороны, то ли примечая дома для грабежа и насилия, то ли в поисках врагов. У них чуть ли не слюни изо рта вылетали – настолько их отпустил азарт происходящего. Заметив девушку в конце улицы, они с задорными криками кинулись вперед и пробежали мимо переулка, в котором засели шавки.
Барсиф, окончательно переставший понимать, что происходит, посмотрел на десятника. Тот поднял руку, готовый махнуть. Он чего-то ждал, осторожно выглядывая из-за угла. В миг пролетел такой грохот, словно разыгралась гроза и молнии влетели в городские крыши.
– Пошли!
Они вылетели на улицу. Мертвые лежали под ногами в десятке метров. Их куртки, доспехи и то, что осталось от волос, дымилось. Незащищенная кожа покрылась черной бугристой коркой, прикипевшей к ткани и металлу. Из двух дюжин наемников осталось только пятеро. Началась рубка, прямо на мертвецах. Один из них налетел на Барсифа, но парень чудом отбил удар. Пришибленные наемники не дали настоящего отпора. Защитники Сен-Сфета задавили их, будто щенят. Сынка, с дрожью во всем теле добивая своего врага, оказался дальше основной кучи и отлично видел всю хватку на дороге.
Радис все еще была там, чуть дальше по улице, и мужик из наемников с полуторным мечом медленно приближался к ней. На лице девушки застыли остервенелая ненависть и растерянность – так смотрят попавшие в силки лесные звери. Усмерка хлопнула в ладони и выставила одну руку вперед, и во врага полетела юркая ломаная линия. По улице пронеслась волна жара, словно от раскаленного песка. Барсиф на секунду заслонил лицо рукой, а когда снова смог открыть глаза, вокруг девушки и ее соперника плясал разогретый воздух, а с меча громилы сыпались искры.
Наемник замахнулся, Радис наклонилась, лезвие со свистом рассекло воздух над ее головой и полетело на нее уже сверху. Госпожа отскочила назад, на долю секунды опередив острие меча, сделала несколько рассеянных шагов назад, но запнулась о тело. Она упала на мостовую, но, не теряя ни секунды, перекатилась назад. Магичка всеми силами пыталась разорвать дистанцию, выкручивалась. Барсиф понимал, что ей нужна была всего пара секунд перевести дух, но противник не давал ей и шанса. Сынка кинулся туда, крикнул что-то, но его голос затерялся в рубке.
Словно из воздуха, между девушкой и наемником появился Кривой. Меч полетел прямо в плечо шавки. Он заблокировал удар, держа саблю второй рукой за лезвие, рыкнул и рубанул противника поперек. На груди громилы расцвела алая полоса, но тот даже не шелохнулся. Он кулаком ударил Кривого в брюхо так, что тот отлетел на несколько метров и скорчился.
Радис с ловкостью кошки налетела на наемника и вцепилась ему в шею. Казалось, сейчас он стряхнет ее с себя, но вместо этого захрипел и схватился за руки магички. Лицо наемника покраснело и задрожало, шея напряглась, а голова задергалась в конвульсиях. Рот приоткрылся, и с нижней губы во все стороны полетели ошметки кровавой пены.
Собаки заскулили, завыли с новой силой. Под шквал их голосов усмерка ощерилась, зашипела, сжала челюсти так, что заиграли желваки. Наемник упал на одно колено, и она нависла над ним, заставляя отклониться назад. Из распахнутого рта громилы полилась темная, почти черная кровь. Его голова повернулась на сторону, откинулась назад и застыла, как у шарнирной куклы. Радис убрала руки. Сделала несколько робких шагов назад, не отводя взгляда от противника.
Только когда его тело рухнуло на камни, она судорожно вздохнула и кинулась к Кривому. Она побила его по щекам, потрясла за плечи и задрала ему куртку и рубаху. Шавка даже кряхтеть перестал, лишь поднял голову и пялился на нее круглыми как блюдца глазами. Усмерка внимательно ощупала место удара и, не обнаружив ничего, успокоилась. Шепнула что-то и ушла в сторону стены. Через несколько минут собаки в псарнях затихли.
***
– Эй, Сынка? Сынка! Ты что, уснул?
Кто-то тормошил Барсифа за плечи. Он с трудом очнулся от тревожного сна, посмотрел на пришедшего и вместо приветствия спросил:
– Как брат?
Щуплый парень с конопатым лицом по кличке Слизень пожал плечами, потянул носом и сел рядом.
– Да нормально, говорит. Но мать сказала, у него ребра сломаны. Кривой от этого кривее не станет, хе-хе. Хорошо все будет. Может, даже наградят.
– За что? – удивился Барсиф, поднимаясь на ноги.
– Ну, это, он же грудью защитил госпожу. За такое что-нибудь да причитается. Хотя раз она ему так лихо пузо оголила, то, может, это и есть награда?
Барсиф в ответ только хмыкнул.
Госпожа Радис. Он думал о ней так часто, что сниться начала. Его даже как-то задело, что он не догадался сразу, но, честности ради, у него в ту битву вообще голова будто не работала. А Кривой сразу понял и принял самое верное решение. Наемник тот точно был магом, и шавка без тени страха встал между ним и госпожой. Выручив усмерку, мужчина, можно сказать, спас весь город – с остальными наемниками Радис разобралась за несколько часов.
– Ну, как думаешь, что сегодня делать будем? – пробубнил Слизень. – В городе уже всех убрали.
– Еще мост не зачищали. Вроде за ним госпожа еще кого-то догнала.
– Делать нам больше нечего, – припомнил парень о виновнике событий. – Пусть преступников заставят или еще кого. Половина города с ума сходит, а мы, вместо того чтобы за порядком следить, будем опять ивен знает чем заниматься.
– Я тоже так думаю. Но вроде как капальщица сказала, что мертвецы у города принесли заразу. Вот и дернули всех сразу на «уборку».
– А почему мы тогда их вниз сбрасываем, а не закапываем или не сжигаем? Ну или куда подальше не отвозим?
Сынка вздохнул, но ответил:
– А потому, что это никому не нужно, кроме сумасшедшей старухи. Не так сделаем – вонь поднимет. Вот и скидываем, просто чтобы на глаза не попадались. И считай все, нет их.
Слизень скривился и, как мужичок лет шестидесяти, прокряхтел:
– Бардак-бардак.
Скоро все собрались, и от казармы до моста шавки добрались за полчаса. Потом пришлось надеть повязки, чтоб не задохнуться от вони. Половину работы уже сделали, но то тут, то там виднелись непонятные вонючие пятна и копоть. Через десяток минут они убирали самое грязное место, как раз над полосой болот.
Шавки взялись за работу. Они брали тела и перекидывали их через низкий парапет в пасть клубящегося тумана. Барсифа передергивало, когда он думал о том, как там внизу будет пахнуть через несколько дней.
Когда они очистили мост, вернулся посыльный. На той стороне не было ничего, кроме брошенного лагеря. Работа оказалась закончена.
После неприятного задания Барсиф посидел немного в одном из любимых в хакане трактиров и домой вернулся только к ночи. Мачеха, собравшаяся было остановить пасынка и припомнить утреннюю неприятность, схватила его за локоть.
– А ну! – рявкнул Уснат, негромко хлопнув по столу. – Отстань от него. Он город защищал, пока ты в погребе сидела!
Барсиф выдернул руку и не оглядываясь ушел к себе. Его настолько взбесило прикосновение этой женщины, что он едва сдержался, чтобы не сказать что-нибудь едкое, но отец не простил бы подобной дерзости. Сынка не боялся, что пожилой мужчина со злыми глазами и непослушными ногами, в которого превратился Уснат, сможет как-то наказать уже взрослого сына, но все еще старался не ввязываться в споры. Не из уважения и не из страха, а больше по привычке.
***
Прошло не больше недели, и жизнь вернулась в прежнее русло. Барсиф поражался, как быстро люди приняли произошедшее и занялись к своим обычным делами. В этой способности приспосабливаться парню мерещилось нечто жуткое – он искренне восторгался и пугался подобной человеческой черте. Сынка все чаще стал размышлять, а привыкнут ли так люди и к усмерам.
Барсиф усмехнулся под нос и ополовинил кружку с «волчьей ямой». В том баре, где парень сейчас сидел вместе с сослуживцами, это был самый дешевый и невкусный напиток, как будто в брагу кинули портки. Его и заказывали только шавки с маленьким жалованием и другие, совсем уж бедные посетители.
– Я вот все думаю, а что у тебя волосы такие кудрявые? – спросил его Слизень и в очередной раз потянул носом.
Он внимательно смотрел на голову Сынки. В его руках была уже третья кружка за вечер, и парня немного шатало. Он положил подбородок на ладонь и стал ждать ответа. Лицо у шавки выглядело настолько наивным и заинтересованным, что Сынка невольно улыбнулся.
– Ты их, поди, каждое утро расчесываешь, – поддержал тему Кривой.
Барсиф растерянно оглянулся на второго товарища. Да весь город знал, что Сынка с рождения такой, как небольшая местная достопримечательность. У всех вокруг были прямые жесткие волосы, а на нем вот так природа пошутила. В округе рыжих и то было больше.