Дигридское золото
Злорадный тон Радис сильно раздул обиду, и Барсиф решил ответить настолько бойко, насколько был способен:
– А это и не простые собаки! Это специальные. Их так дядька вос-пи-тал! Да ты сама испугалась, только виду не подала.
– Какой из тебя псарь, если ты собак боишься?
– Зато я больше всех про них знаю!
Радис вернула чурку на место и пошла к левому краю коробушек. Там она взобралась на низенькую покосившуюся будку, давно пустующую и заросшую, а оттуда подпрыгнула и вскарабкалась наверх, на крышу псарен. Барсиф залез следом.
«Всё равно делать нечего. С ней пошатаюсь», – думал он.
Пока дети шли по краю крыши, скрип досок будил собак. Некоторые лаяли тихо, некоторые чуть громче. Но в этом для них не было особого интереса – они привыкли, что псари иногда там ходят.
– А вот знаешь? Знаешь, как сделать, чтобы щенки тех, которые с коричневой мордой, куцые такие, были длиннолапыми?
– Не знаю, – равнодушно ответила она.
– Так вот. Надо скрестить их с нашими ящерками.
Радис уставилась на него и едва слышно спросила:
– Как так? У одних короткие, у других – длинные, должны выйти средние. Ты врешь.
Барсиф улыбнулся – он смог удивить неугомонную девчонку, не уделяющую его знаниям должного внимания.
– А вот так! Ноги у них короткие, но это потому, что специально так сделали, чтобы… длинноногость убрать. А когда они получили короткие ноги, то всех размножили. И вот куцые – это наоборот. Из-за этого короткие ноги. Вот! Половина половины щенков будут длиннолапыми, а вот остальные…
Барсиф без остановки объяснял, как получить нужную длину ног. То, что девчонка снова потеряла интерес, заставляло мальчика говорить громче и делать более занимательные, на его взгляд, предположения. Но и это никак не помогало ему вернуть внимание Радис.
– А, понятно. А откуда тут такие красивые собаки? Ну те, белые.
– Батя сказал, что это Ухач договорился с каким-то господином. Тот дал заказ не в Белые псарни, а ему. Вот он и пытается. Надеется выгодно продать.
– А, понятно, – с той же интонацией ответила девочка.
Они продолжили лазить по крышам псарен. Барсиф не понимал, что в этом веселого и интересного, но Радис нравилось проводить время здесь. А больше ему ни с кем гулять не хотелось. С другими детьми у него ладилось еще хуже, чем с ней. Мальчишке во многих играх было скучно, а ровесники не упускали случая слегка поиздеваться над ним: попадало и за внешность, и за одежду, и любое неаккуратное слово. Чудачка Радис никогда не перегибала палку в своих дразнилках и не делала подлянок, хотя он и знал, что «дружит» она с ним тоже от безысходности.
Девочка пошла дальше по крыше псарни. Что-то под ее ногой звонко хрустнуло, и она провалилась. Послышался грохот досок и прутьев клеток. Радис не закричала и даже не заплакала. Барсифа испугало ее молчание. Он подбежал к краю дыры: Радис сидела на сене среди обломков ящиков и досок. Она оказалась цела, голову держала ровно и даже крови не было видно. Напротив, оскалившись, стояла маститая сука, шерсть дыбом. Они смотрели друг на друга, пока собаке наконец не надоело, и та легла на пол.
Барсиф засунул голову в дыру и оглянулся. Возле стен лежали псы. Им почти не было дела до нарушителей спокойствия. И мальчик знал почему – они не бросались на тех, кто ведет себя тихо.
Этих собак полгода назад заказывали для королевской пыточной. Они должны по команде кидаться и грызть все, что может издавать малейший звук. У животных был мутный глуповатый взгляд, словно в башке остались сплошное раздражение и бестолковая покорность. Нижняя челюсть уродливая, из пасти вечно текли мерзко пахнущие слюни. Шкура зверей только выглядела благородной, на самом деле с нее постоянно валилась шерсть. А еще псари что-то делали с ними, из-за чего те кидались молча. И целились всегда в лицо, а не в горло.
Одна из собак заметила кудрявую голову и заинтересованно уставилась на мальчика. Барсиф отодвинулся от дыры, соображая, что делать. Никакой веревки рядом не было, лестницы тоже, а значит, самому ему точно не удастся вытащить девочку. Барсиф начал паниковать. Он слез с крыши и побежал вверх по улице.
«Кого попросить помочь и кто не пожалуется отцу?!»
«Кого попросить?»
«Если отец узнает, что я там был, он меня убьет!»
«Кого попросить?»
Одни мысли гремели в голове Барсифа громким набатом, а другие злобно шептали. Казалось, он слышит их наяву.
– Кого попросить?
Усна Дырявая Щека. Женщина, которая приходит к мачехе в конце недели. Тетка Хихта с яблоневым садом. Старый задира Гхи. Все они знали отца. Все до одного. Маленькая Лях, Солха, Карась. Все знали.
Он шел по улице и осторожно заглядывал в лица, пытаясь угадать, кто промолчит, когда воевода хакана У́снат, отец мальчишки, спросит. Никто из них не станет держать рот закрытым. Кто в воспитательных целях, кто не понимая, чем это грозит Барсифу, кто просто чтобы сказать гадость. А кто-то, наверное, еще и приукрасит.
Зачем? Знать бы.
Он остановился и оглянулся. Несколько секунд колебался. А потом засунул руки в карманы и спокойно пошел вперед. Через два дома, в переулке, ведущем на Кривую улицу, мальчику попались соседские ребята.
– А где Радис?
Барсиф Сынка пожал плечами.
– Убежала куда-то.
Мальчишка пробыл с новой компанией недолго. Через несколько часов Пыльная улица оживилась. Сынка был в самом начале Кривой, у старой липы, где никогда не ходило много народа. Дети сидели у дерева, на пригорке, и отлично видели, что делают горожане. В какой-то момент на улицу выбежал некто, и все, кто мог, побросали свои дела и поспешили к Пыльной. Ребята, заметив такое оживление, не остались в стороне.
Когда дети бежали к ближайшему переулку, мимо них промчались шавки с алебардами. Они так торопились, что едва не затоптали Барсифа.
– Расступись! Расступись! В сторону! – орал десятник.
Дети бежали прямо за ними скозь небольшую толпу, пока могли и успевали. А когда Барсиф на секунду остановился, то понял, что оказался близко к своему дому. Он почувствовал неладное.
– Какой ужас. Дочку господина Сфета…
– А уже нашли ее?
Барсиф споткнулся и второй раз за день ударился коленом.
Задрали собаки? Покусали? Покалечили? Сынка поздно понял, что натворил.
Толпа сомкнулась за шавками окончательно. Забыв о приличиях и про осуждение взрослых, он прорывался вперед с невероятным для ребенка усердием. Проскальзывал под локтями, наступал на ноги, больно отпихивал маленькими руками наваливающихся со всех сторон великанов, а они шипели, ойкали и на секунду давали сделать ему еще один шаг.
Как-то неожиданно он выпал вперед и повис на перекладине заборчика его сада. Барсиф хотел было пролезть под ним, но кто-то ловко схватил его за локоть.
– Стой, стой, пацан. Не торопись! Не лезь!
Усна Дырявая Щека, десятник отца Барсифа, вцепился в его шиворот и дернул на себя, как собаку за поводок. Мальчишка лягнул мужчину в коленку, а тот отвесил ему подзатыльник, схватил за шею и прижал к низкому забору. Сынка не успел рассмотреть, что происходит. Единственное, что он теперь мог видеть, так это невысокий куст барбариса и край крыльца, и то загороженный спинами шавок. Отец пропустил кого-то в дом, а сам остался и жестом просил собравшихся за забором людей успокоиться.
– Господина бы позвать… – роптала толпа.
Уснат, потрясая кулаками, стал говорить что-то. Это было настолько громко, что Барсиф от страха отшатнулся, но не смог скинуть крепкую руку Усны. Отец кричал толпе, а та отвечала разнобойным слабым голосом: они все боялись гнева земельного господина, отца девочки. Услышав гомон пререканий, Сынка решил, что Радис погибла. Но все оказалось куда сложнее.
– А если она не порченка, а? – вдруг кринкул кто-то громко и четко. – Он решит, что мы его проверкой оскорбили. Он и тебя скинет, и нам напихает.
Порченками называли усмеров. Барсиф не видел сам, но ему рассказывали, что такой маг опасен. Его боялись животные, от него можно было заболеть, умереть и еще невесть что. Местные списывали на порченок и трещины на пятках, и любую драку, и глистов. Бредни, конечно. Но убить для такого мага десяток собак – точно не проблема. Как и людей. Сынка уже даже не был уверен, так ли хорошо, что Радис выжила, если всем станет известно, что она такой плохой человек.
– Так сначала позовем господина! Пусть он присутствует!
– Господин Ифатха ни меня, ни вас слушать не будет. Он послушает только ее, – рявкнул мужчина. – Если сейчас не узнаем, то от порченки все тут передохнем, ясно вам?
Сынка понимал – чтобы переубедить отца, нужны не аргументы и доказательства, а напор. Мальчик и сам думал, что раз дело касается Радис, то следовало все-таки позвать господина Ифатху или хотя бы Олхину. Но как он мог сказать это родителю, если тот его не послушает, как не послушал и десяток других людей? А после такой выходки мальчишка однозначно получит нагоняй за то, что посмел перечить главе семьи, да еще и на глазах у всех. Подзатыльник десятника был ласковым поглаживанием по макушке в сравнении с тем, что может получить Сынка от отца.
Хватка Усны ослабла. Барсиф оглянулся на мужчину и увидел, насколько он встревожен. Мужчина, подумав с десяток секунд, устало потер глаза и встретился взглядом с Барсифом.
– Твоему отцу, как всегда, пришла навязчивая идея.
Он развернулся и ушел, с трудом пробиваясь через замерших зевак. Мальчишка перебрался через знакомую дырку в заборчике и тихонько подкрался к дому. Заглянул в окна на первом этаже, залез по лестнице на косую крышу, осмотрел уже второй этаж. В одной из комнат он и увидел гостью.
Капальщица стояла к Сынке боком, говорила с хозяином дома. Немолодая женщина, сухая и тонкая, похожая на палку, которую Радис недавно нашла для игрушечного меча. На шее старухи висели толстые бусы, похожие на нанизанные на веревку перезрелые помидоры. Казалось, они тянули ее к полу, заставляли сутулиться и некрасиво вытягиваться. Их звали лечить болезни, гнойники после укусов собак и принимать роды. Считалось, что увидеть капальщицу по делу – примета крайне хорошая, а вот просто так – наоборот.
Радис сидела в комнате на голом полу. Она вся была измазана не то в крови, не то в грязи. Даже издали Сынка видел, что на ней не было укусов.
«Тогда зачем капальщица?» – удивился Барсиф про себя.
Какой-то мальчишка повзрослее принес старухе живого ворона, получил свою монетку и ушел. Капальщица сунула неспокойную птицу в руки Усната, подошла к Радис, наклонилась. За ее юбками Сынка больше не видел, что происходит с девочкой.
– Скажи, принадлежит ли она Матерям?
Ворон гаркнул. Барсиф вздрогнул всем телом и спрятался за откос. Его отец пытался выснять у старухи, что это значит, но та не ответила. Уснат начинал требовать, но вопрос капальщицы заглушил его.
– Скажи, гиблая ли сила в ее руках?
Ворон гаркнул пуще прежнего. Уснат замолчал, оглянулся, и Сынка спрятался за откос.
– Скажи, помнят ли о ней Матери?
Ворон промолчал. Даже из-за откоса Барсиф слышал, что капальщица вздохнула с облегчением. Мальчишка на свой страх и риск заглянул внутрь. Старуха не без труда разогнулась, подошла к его отцу и вырвала замеревшую птицу из рук.
– Да, она усмерка. Идите, рассказываете господину, и пусть он решает, что с дочкой делать.
– Она в моем доме не останется. У меня сын, у меня жена и скотина! Забирай ее, уводи к себе, учить начинай.
Капальщица одной рукой прижала к груди ворона. Пальцем она тыкнула в лицо Усната, заставив его дернуться назад. Он с глухим стуком коснулся затылком стены.
– Ты мне еще поуказывай! «Учить начинай». Себя поучи! Зовите господина и сами с ним разбирайтесь.
Радис уехала в поместье в тот же день. Не сказать, что она, обличенная порченка, выглядела при этом несчастной. Барсифу было даже завидно – он-то остался, в глухом местечке, одинокий мальчишка, который вырастет в такого же одиного взрослого. Некоторое время он верил, что Радис ждет прекрасная судьба земельной госпожи – казалось, у нее должно получиться блестяще.
Глава 3. Талант к управлению
Весна 674 года
Радис Сфета
Все пытались меня обмануть в самом пошлом смысле. Как только пошел слушок, что осиротевшая земля Сфета снова встает на ноги, да еще и с деньгами, какие только ублюдки ни пошли ко мне со своими предложениями. А как отступила первая волна, так появилась вторая.
Были и безобидные дилетанты, и настоящие кровососы. Прачка хотела зарплату мелкого чиновника. Деревенские пытались втюхать мне еду втридорога. Шантажисты обещали сдать меня мужу в Анулейн, если не откуплюсь. Тщеславные идиоты выдавали себя за усмеров, напрашивались в ученики. С моей собственной лесопилки мне привезли трухлявые бревна и доски, закрытые нормальными. А еще налог, и без того крохотный, до меня просто не доходил. Я, дурында, пару раз поверила в отговорки: «Ой, госпожа, трудно нам!» и «Ой, госпожа, ивенам пятки лижем – соли не едим». Потом уже поняла, что старосты и управители так обнаглели, что в открытую складывали все себе в карман.
Я скрипя зубами попросила у Мануиля помощи с налогами. Он буквально хохотал, наблюдая за моими бухгалтерскими потугами. Запрокидывал голову, ржал как конь, смотрел на листочек и снова ржал. У него даже слезы из глаз текли. Его совет был в том, чтобы нанять столичных сборщиков налогов, раз своих я еще не завела. Подумала, Мануиль шутит. Тоже посмеялась. Один такой чиновник стоил больше, чем собрал бы с моих деревень. Секретарь, однако, был серьезен, и я окончательно испугалась его «профессионализма». Поблагодарила мужчину со всей мощью напускной доброжелательности, пообещала подумать и выпроводила его.
Единственным способом, кажется, получить хоть какие-средства было лично стоять над душой с суровым выражением лица.
***
Сен-Сфета встретил меня как обычный небольшой городок. Люди занимались своими делами, переговаривались. Кто-то позвал половину соседей, чтобы поставить новую крышу, кто-то громко скандалил. Телеги скрипели, работяги мычали песенки под нос. Старики плели циновки и корзины, дети носились в разные стороны. Меня и не заметили – в лицо ведь не знали.
Набрала полную грудь воздуха, и тоска по прошлому встала поперек горла. Улицы помнила плохо, людей тем более, да и местный говор звучал чуждо. Я неуверенно шла вперед в наивной надежде, что окунусь во все это и почувствую с местом, где провела часть жизни, какое-то родство. В памяти остались только детские впечатления и условности, которые заменили карту.
Я подошла к городским воротам. Забыла на секунду, когда мне поворачивать: до или после стен? Перебирала в памяти обрывки слухов, разговоров и все еще неуверенно свернула с главной дороги. Скоро я оказалась на далекой улочке, тихой и уютной. Лес там подступал вплотную к небольшим огородам и садам. Сразу увидела и нужный мне дом – старше остальных, поставленный немного неровно, с кривоватым забором.
Перед лавочками у входа, где по вечерам обычно собирались люди на разговор, все заросло. Тропинка, по которой я шла к двери, вела меня мимо каменной кладки и была настолько узкой, что мои штанины путались в лопухах. Я постучала. Не ответили. Заглянула в окно, приложив к стеклу ладони козырьком. На пыльном подоконнике лежали несобранные на нить огромные красные бусины, окорки и вороньи перья. Пожелтевшая кружевная занавеска не давала мне рассмотреть детали, только темные силуэты стола, лавок и печи.
Подумала, может, спит? Или возится где-нибудь в подполье с заготовками на зиму. Я начала дубасить ладонью по двери.
– Бабка! Эй, бабка! Капальщица, выйди поговорить. Ты там? Бабка!
Залаяли собаки. Соседки высовывались в окна посмотреть, кто спугнул тишину на их мирной улочке. Я продолжила звать и барабанить, пока ко мне не подошел здоровый мужик.
– Слыш, бабку не трогай, – пробасил он. – Нет ее, ушла куда-то по делам. И ты бы шла.
Я показала ладони в мирном жесте, пожала плечами, прислушалась к совету и проскользнула мимо бдительного бабкиного соседа. Даже радостно немного было: наш неминуемый разговор точно вышел бы тяжелым, так что отложить его по весомой причине было приятно.
До центра города я добралась сильно раньше, чем планировала. Купила себе кусок пирога и молока и встала у высокой бочки, возле парочки местных стражей – шавок, вставших на перерыв. Выглядели они больше как наемники – куртки кожаные с металлическим вставками, сабли в ножнах и повязки невнятного цвета на плечах. Мужчины быстро смекнули, что я не местная, и начали рассказывать мне все сплетни. Про меня же.
– Тут неспокойно будет теперь.
– У-у-у, да-да, точно.
Я жевала поджаристое тесто, хмурила брови и кивала.
– У меня в поместье Сфета брат свата двоюродной сестры работает. Говорит, баба резкая. Что не так, так руки сразу отрывает.
– Гневливая она. Дед ее был такой, батя тоже. Так хорошо же правили.
– Так она же магичка. Господин Ифатха хоть не сам бил и наказывал. А она сможет.
– Да-да, точно сможет, – буркнула я в кружку, допивая остатки молока.
– Но если честно, то я бы глянул, чего она такого еще умеет.
Мужчины сально посмеялись и посмотрели на меня, мол, как отнесется к шутке новая знакомая: смутится, захочет заигрывать или упрекнет за пошлость? Улыбка одного из них была неровной, будто он специально опускал уголок рта. Я посмотрела на шавок по очереди и покачала головой. «Вот вы тормоза», – подумала я, не прощаясь отнесла кружку из-под молока к торговке и отправилась за своими деньгами.
На одной из центральных улиц я зашла в район особняков. Тут было крайне ухоженно: никаких огородов на задних дворах, никаких страшных пристроек, никакого бардака. Меня интересовал двухэтажный дом, который левым и правым боком жался к другим таким же солидным соседям. На входе меня никто не ждал и, разумеется, открывать не торопился. А ведь я не в гости шла, а по делу, и предупреждала о своем прибытии заранее. Солха, местный мелкий чиновник, должен был передать мне выручку, которую получил город за то, что позволял толпам торгашей проходить через мост и Сен-Сфета.
– Да что за день-то такой сегодня.
Краем глаза я заметила, как колыхнулась штора на втором этаже – дома кто-то был. Оглянувшись, я перемахнула через невысокий забор, через кусты барбариса, выбралась на задний двор и пошла под окнами, минуя декоративные клумбы и цветники. Нахватала репья на штанины, в глаза лезла мошкара. Нога зацепилась за что-то, и я потеряла равновесие, завалилась на стену, но неуклюже упала задницей прямо в кусты пионов. Вскочила и со всей дури пнула дырявое ведро. Оно, махнув мне на последок огрызком веревки, улетело к колодку.
Я зверела от раздражения. Не дошла до задней двери – через первое попавшееся окно заползла на кухонный подоконник. На пол полетели ковши, сотейники и подохшая рассада. Повар с помощниками даже не отвлеклись и продолжили стругать овощи, как будто к ним в окна каждый день замызганная земельная госпожа за своими налогами лазает.
Солха нашелся быстро. Сидел у себя в кабинете, больше напоминающем гостиную, укутал ноги в плед, очки на нос нацепил. Залысина, животик, отечные руки – полный набор подступающей старости. Он старательно делал вид, что его ни пугает, ни удивляет мое присутствие. Но ведь любой человек, забывший о важной встрече или обнаруживший дома нежданного гостя, так спокойно себя не ведет, верно?
– Извините, госпожа, не слышал, как вы стучали.
Ага. Как иначе-то? Случайная потеря слуха и у него, и у всех слуг в доме разом накануне передачи денег.
Вместо приветствия я молча села в кресло напротив. Мужчина, словно признав унылость своих оправданий, начал открывать мелкие тайники по всей комнате. В полу под ковром, за камином, в крышке стола, в вазах, книгах и нишах. Собирал по несколько тяжелых золотых монет, пересчитывал у меня на глазах и складывал все в плотный мешок.
Чем больше он возился с мелкими суммами, тем ярче на моем лице проявлялось раздражение. Почему не подготовил заранее? Чтобы специально при мне пересчитывать крохи, будто намекая, что я, бесстыжая, как грабитель, забираю последние деньги?
– При вашем отце дела велись ровно, госпожа Радис. Он был требователен, тверд, но справедлив. Я всегда был в дружеских отношениях с ним. У него проявлялся бесспорный талант к управлению, даже в каком-то роде изящный и лаконичный, – приговаривал он, но, не заметив на моем лице теплых эмоций, перешел на совсем уж приторную лесть: – Думаю, вы управитесь даже лучше. Вы точно воплотили в себе самые завидные качества семьи Сфета! Я горд… Семь, восемь, так, и еще два… Я горд видеть начало вашего пути и…
Положил новый десяток монет в мешок. Глянул на меня. Решил не продолжать оды.
– Но со сборщиками вашего отца было удобнее. Их учет всегда был ровный, бумаги имели вес. Жалко, что всех их переманил ваш сосед, господин Хаелион.
Солху начало смущать мое вечно суровое выражение лица – просто меня и на каплю не трогало его хвалебное чириканье. Положив последний десяток, чиновник добавил следом какую-то записную книжку и еще небольшой кошель.
– В качестве дополнительных извинений, госпожа.
Я взяла со стола деньги, взвесила их в руке на весу, будто так могла определить точную сумму.
– Мы очень благодарны, что вы не стали взымать с нас средства за прошедшие года после смерти вашего отца. По закону, конечно, вы не имели права, но мы очень благодарны, не выразить словами. Ведь у нас нет таких денег.
– А куда они делись-то? – усмехнулась я.
– Так… Так после смерти вашего отца к нам продолжал ходить старые сборщики. Это потом мы узнали, что они уже не вашей семье служили, а как бы…
Дернулись сразу оба глаза. Я вопросительно наклонила голову и исподлобья сверлила чиновника взглядом. Мне хотелось его испепелить на месте. Решила бы, что Солха опять врет, но одно дело свалить все на грабеж или расточительство подчиненных, а другое – оклеветать господина, пусть и соседнего. Но как? Как?! Как кто-то убедил людей платить после новости о смерти моего отца. Какими идиотами нужно быть, в какие сказки поверить?
Даже злиться толком не получалось. Эта «прекрасная» новость загнала меня на грань ироничного смирения. Я отметила про себя, что нужно проверить, правду ли он мне сказал, и на этом все.
– Я там во дворе вам пионы задницей подавила. До свидания.
Из особняка меня выпустили проще, чем впустили. Закинув на плечо небольшой, но увесистый мешок, я побрела домой.
***
На следующий день я встала еще до рассвета. Все перебирала бумажки, расчеты, журналы и переписи, а мыслями возвращалась к услышанным словам. Насколько люди хвалили отца, настолько ущербной я себя чувствовала. Подумать только, какая я «хорошая» госпожа – меня не почитают, не боятся. Сколько же неуважения я получила за раз? А в итоге не наорала, не пригрозила, не вынесла предупреждения.
Что бы сказал мне отец? Отругал бы за мягкотелость.
Хотелось ли мне перенять его манеру управления с карой, криками и решительными жесткими мерами? В том-то и дело, что нет.
Когда я шла сюда, то надеялась, что мне поможет мое образование. Когда-то я училась в Академии Анулейна, хоть и на самой низкой ступени для усмеров. Вопреки, а не благодаря чему-то, к сожалению. Все знания добывала сама, собрала целую коллекцию поражений и правил, как учить «сильных» и «слабых». Пережила столько нападок, что вспомнить страшно. Не каждый наследник земельных господ проходил такой путь, и мне казалось, что мне это хоть как-то поможет, но я делала такие шаги, будто у меня ноги росли в другую сторону.
От разочарования тяжело дышалось. Я распахнула окно, глянула на серое небо и вдохнула свежесть поздней весны. Со второго этажа мне виднелись и верхушки деревьев, и дым вдалеке, и задающийся рассвет. Сняла домашние туфли и кинула их вниз. Подсобрала подол ночного платья-рубашки, перемахнула через подоконник и спустилась по выносным и опорным балкам. Как оказалась на земле, обулась обратно. Это было намного быстрее, чем идти до выхода.
Я обошла дом и грузно села под злосчастным буком.
– Может, ты уже тогда видел, что на роль управленца я не гожусь, а?
Как сейчас помню, что было почти восемь лет назад. Мне тринадцать. Прошло два года после того, как все узнали, что я порченка. В городе видеть меня не хотели, да и в родном доме я чувствовала себя приблудой. Было много правил – не шалить, не говорить об усмерах, не пытаться колдовать. В пол не смотреть, когда отец обращается, но и прямо в глаза не нужно – это он принимал то ли за личное оскорбление, то ли за скрытое недовольство. Не грустить при матери и улыбаться правдоподобно, ведь моя фальшь ее раздражала. Я тогда повзрослела, и мне больше не прощалось озорство.
Чтобы всем угодить, проще было не существовать. Не понимаю, как я умудрялась в то время радоваться жизни.