Ты мой последний шанс

Степан Витальевич (а рассказал этот сосед по палате не только, как его зовут, но ещё и всю свою жизнь излил) тут же вклинивается в разговор после громко сказанного «О!»:

– Передай братцу, – он показывает какой-то набор символов пальцами, – хрена он меня увидит там ещё!

По моему выражению лица понятно, что мне ничего не понятно, но Макс отчего-то позади меня загоготал на всю палату.

Степан Витальевич решил переспросить.

– Ну, ты же на кладбище собираешься сейчас? На Можайское? – Я киваю. – А там этот Бельмондо глухонемой похоронен, брат мой. Рядом с будкой охраны. Фамилия длинная, если скажу, всё равно не запомнишь, ищи по кресту – он единственный в округе у него зелёный.

Макс вновь прыскает со смеху.

– Средний палец заменит все эти лишние телодвижения, но сути не поменяет.

– А ты что, язык жестов знаешь? – удивляюсь я новым для себя открытиям.

– Сан Саныч научил ещё в училище на скучных парах. А ты разве не в курсе?

Я думал, что знаю Макса как облупленного, но за одни только сутки удивляет он меня уже трижды. И пока это самая безобидная информация.

– Да уж, – я смотрю на свои наручные часы, – мне пора, иначе не успею к гаражу до заката. Поправляйся и не вздумай сожрать что-то втихаря.

Он хмыкает, оскорбившись.

– Как ты мог подумать обо мне такое?

– Не «подумать», а «точно знать», поэтому и сказал. Ты нужен мне снаружи, а не внутри этого… – я невольно оглядываюсь, отчего безнадёжный вздох всё-таки вырывается сам собой, – …мрака.

Степан Витальевич бросает мне в спину напоминание про своего брата, а Макс уже с кем-то зацепился языком по телефону. Решив, что это будет лучшим моментом для шустрого и незаметного ухода из палаты, уже исчезаю за дверью.

Кажется, сама природа восстала против живых, решивших потревожить царство вечной тишины. Скрипучий ветер нагоняет свинцовые тучи, что если взглянуть только на один лишь их цвет, можно впасть в депрессию. Настолько они выглядят безнадёжными и хмурыми.

Настроение становится соответствующим погоде: максимально пессимистическим, хоть я и вижу небольшое помещение охраны и чуть левее от него тот самый зелёный крест, о котором шла речь в больнице. Я не стал вдаваться в подробности о выборе цвета для такого случая, но… Кто ставит цветные кресты на могилы? Зелёный, как символ жизни и надежды, выглядит здесь неуместно, словно насмешка над самой идеей покоя. Я заметил кресты разных цветов, пока шёл к этому месту. Собрал почти все цвета радуги. Красного только не хватает.

Неужели кто-то намеренно выбирает яркие цвета для крестов, зная, как это будет действовать на окружающих? Или это просто совпадение, и каждый выбирает цвет по своему усмотрению? Но как можно выбрать что-то настолько неуместное для последнего пристанища? Выглядит… по меньшей мере, странным.

На кладбище был лишь раз, в день похорон матери, и поклялся себе, что больше ни ногой в такие места. Поэтому находиться здесь для меня втройне тяжелее, видя, сколько вокруг площади усыпано могилами. Ещё и солнце быстро сменилось безжалостными плаксивыми тучами, отчего какое-никакое тепло ушло следом.

Невольно вспоминается, что Влада всегда зависела от погоды. Если за окном всё пышет жизнью, светит обжигающее солнце и летают бабочки, то она сама расцветала. Превращалась в самого жизнерадостного и продуктивного человечка, какого больше не сыскать. За день она могла перевыполнить свою недельную норму дел и планов, рассчитанных на долгие часы. Всё получалось с первого же раза. А если вдруг нет, то она не отчаивалась и упорно с улыбкой на лице пробовала ещё и ещё, пока не выходило идеально. Но стоило тёплому солнышку испугаться тяжёлых и всепоглощающих затяжных туч, как менялась и она. Глаза теряли свой природный голубой блеск, превращаясь в серые и безжизненные хрусталики. Из рук всё валилось, времени уходило необычайно много даже для сбора мыслей в кучу. Про то, чтобы заняться чем-то, речи не заходило и вовсе. Апатия, дисфория и меланхолия вообще были её лучшими друзьями на этот период, пока она зарывалась под плед и целый день гоняла мелодрамы по телевизору, добивая себя этим ещё сильнее. Ну а я, чтобы хоть как-то скрасить её в прямом смысле слова серые будни, подкармливал чем-то сладким или радовал внезапными мелочами.

Она обожала книги. В её коллекции были издания, которые только появились на полках магазинов, и те, что стали классикой. Но особенно она ценила книги в печатном виде. «Раскрыть и умереть» можно было лишь от аромата бумаги. Чтение для неё было не просто увлечением, а настоящей страстью. Каждая книга становилась для неё другом, а процесс погружения в её миры – почти физическим наслаждением.

Что же было, когда она держала в руках заветную книгу, о которой мечтала месяцами? Её сердце начинало биться быстрее. Запах страниц, шелест бумаги, каждая красиво-оформленная страница – всё это было для неё источником невероятного удовольствия. Её глаза скользили по строкам, а разум погружался в миры, созданные воображением авторов. В такие моменты Влада чувствовала себя по-настоящему живой, словно её душа раскрывалась, чтобы впитать в себя всю красоту и мудрость, заключённую в словах на бумаге. Поэтому нередки были и такие знаки внимания. Особенно, если эта книга была в списке её желаний и пределом мечтаний. А это была каждая вторая история из книжного интернет-магазина.

Я знал о Владе почти всё благодаря её страсти к чтению. Каждая книга, которую она выбирала, раскрывала её характер, её внутренний мир и её уникальный вкус. Я мог с точностью предсказать, какой жанр она предпочтёт в зависимости от настроения, с какой скоростью она будет перелистывать страницы и даже сколько времени ей потребуется, чтобы погрузиться в чтение.

Оттого я с удовольствием наблюдал, как после муторных домашних хлопот или долгих семейных застолий она собирается почитать. Прежде ей необходимо было выбрать книгу под настроение со всего напольного шкафа в мой рост, также уставленного разной литературой. Её глаза скользили по корешкам, словно ища что-то особенное. После этого она забиралась на диван, вила себе гнездо из пледа и подушек, чтобы со всех сторон ей ощущался абсолютный комфорт, и только потом могла открыть книгу. А я заваривал то чай, то морс, иногда горячий шоколад, брал её любимую большую свечу с кокосом и миндалём и шёл к ней. Затем включал напольный торшер вместо общего освещения. Рассеянные лучи лампы приятно освещали комнату тёплым золотистым светом. Три маленьких огонька в круглой свече на журнальном столике мягко мерцали, наполняя воздух приятным ароматом. Горячий напиток согревал тело и успокаивал душу.

Я пристраивался на противоположной стороне дивана, клал её ножки в тёплых носках к себе на колени (и в знойное пекло, и в лютый мороз она ходила в носках по дому, снимая лишь на сон, почему – без понятия до сих пор) и наблюдал за сменой её эмоций, поглаживая приятную бархатистую женскую кожу.

К слову о горячем шоколаде, готовил я искусно. Мои шарлотки с карамелью и блины неизменно вызывали восхищение с тех пор, как мне исполнилось десять лет. Влада, словно маленький ребёнок, то и дело клянчила новые рецепты, наблюдая за мной с таким же трепетом, с каким я наблюдал за её чтением книг. Она сидела рядом, стараясь не мешать, и её большие, искренние, чуткие глаза, полные любви, следили за каждым моим движением. Я знал, чувствовал и видел это – её искренний интерес, её желание быть рядом, её поддержку и восхищение моим нахождением на кухне. В эти моменты ощущал себя не просто поваром, а творцом, создающим нечто волшебное, и именно её присутствие делало этот процесс ещё более приятным.

Только после того рокового дня в ресторане «Мозаик» я не притрагивался к готовке. Как я сам не слег с аппендицитом от полуфабрикатов и доставок, вот загадка, на которую нет ответа.

Благодаря теплым воспоминаниям я быстро добираюсь до маленького здания, где находится не только пункт охраны, но и магазин. Это становится ясно по венкам и искусственным цветам, аккуратно выставленным по бокам прилавка.

Внутри магазина довольно неплохо, учитывая его специфику. Видно, что хозяин заботится о помещении, но от этого не легче. В воздухе витает приторный цветочный запах свежих роз, гвоздик и еще чего-то непонятного. Как они выдерживают эту атмосферу?

Мужичок лет семидесяти, отпустив очередного клиента, с энтузиазмом обращается уже ко мне:

– Вам что-то подсказать, молодой человек? Сегодня утром привезли живые веночки! Взглянем? – Его глаза загорелись, и он начал кружиться на месте в поисках тех самых веночков.

Я уже собирался отказаться, но слова «Нет, спасибо» застряли у меня в горле. Если здесь действительно орудует шайка или даже целый преступный синдикат, как упоминал Макс, то выдавать себя и показывать удостоверение было бы опрометчиво. Поэтому я решаю играть роль до конца.

– Да, было бы неплохо, – говорю я, стараясь звучать как можно более непринужденно. – Хотел зайти к старику, пока время подвернулось. А не подскажите, я не был на похоронах, как мне теперь найти его? Фамилия Нишинков.

– Конечно, сынок, имя и отчество скажешь? И год рождения, я гляну в журнале своём, а то он ведь не один с такой фамилией, – посмеиваясь, отвечает он.

И вот он. Тупик. Железобетонный. Я не помню этого.

Чёрт!

Как же его имя? Год… кажется, 192… а дальше? Если ему было 96, то…

– 1928 год, – неуверенно выдаю я.

Он листает блокнот и снова спрашивает полное ФИО.

Мать твою, как же звали-то тебя?..

Ничего на ум не приходит, как позвонить Максу. Сымитировав, что мне звонят, я извиняюсь и выхожу на улицу. Быстро набрав номер друга, жду, когда же мерзкая мелодия сменится его голосом. Но этого не происходит.

Вроде имя на «и»… Илья… Иван? Кажется, да, но отчество, хоть убей, не помню.

– Извините, работа… Звали его Иван…

– Николаевич? Верно? – уточняет мужчина.

– Да, да, это он! – Я судорожно закивал, чувствуя, как внутри все сжалось от благодарности за спасение.

– Вам придётся пройтись, это метров триста отсюда. – Он жестикулирует руками, объясняя маршрут, но точнее не стало.

Поблагодарив его, я выхожу из душного помещения, где даже воздух казался обжигающим. Мужчина кидает мне вслед что-то про большой овраг рядом с могилой. Кивнув ещё раз, побрёл по указанному маршруту.

Высокие тонкие сосны, словно стражи, стоят вокруг. Их ветви дрожат и гнутся под порывами ветра, складываясь почти вдвое, но затем, словно пружины, упруго возвращаются в исходное положение. Всё окутано скверной, сырой погодой, а рыхлый песок под ногами делает каждый шаг тяжелее обычного. Добавить к этому кресты и надгробия с фотографиями умерших людей, и можно смело снимать какой-нибудь хоррор про серийных убийц, а это кладбище – их трофейная доска, где они цветными крестами помечают особых жертв.

Не знаю, передёргивает меня от пронизывающего холода или всё же от этого места, но я быстрее решаю дойти до его могилы и уже вернуться в прогретую машину. Впереди виднеется обрыв, и полагаю, что нужно сворачивать и искать нужное место среди лабиринта могил справа. Я не верующий, но на всякий случай мысленно извинился перед всеми, кого могу здесь побеспокоить, мало ли.

Долго искать не приходится – могила Нишинкова находится первой от обрыва. Но как можно продавать здесь места? Ведь обрыв растет с каждым годом, и это очевидно. Через несколько лет этот овраг поглотит многие крайние захоронения.

Присев на корточки, чтобы разглядеть выцветшую табличку получше, я сглатываю. На душе становится тошно, что я брожу по чужим покойным родственникам, но ничего поделать не могу. Вокруг дорогого креста из красного массива дуба расставлены большие, высотой с человеческий рост венки с живыми алыми цветами. На белоснежных лентах написано: «Любимому мужу», «Лучшему товарищу» и «Прекрасному дедушке». Да, Иван Николаевич, видно, вы были хорошим человеком при жизни… Так почему же в документах тех уродов красуется ваша информация? Люди не бедные, судя по качеству всех этих «украшений» для могилы. Я невольно оглядываюсь вокруг. Ни у кого больше нет таких почестей, как у этого мужчины. Остальные могилы стоят голыми, на некоторых просто палка с табличкой о датах жизни и смерти. Вероятно, эти места у обрыва дешевле всех, но для чего хоронить состоятельным людям своего родственника в низине? Странно, но это так-то и не моё дело.

Покружившись ещё немного вокруг его места, начинаю замечать косые взгляды недавно пришедших скорбящих людей на соседние могилы. Подумают ещё, что закладки оставляю. Поэтому бросаю это дело и возвращаюсь на главную дорогу, всё равно тут ничего нет. А если и было, то этот ветер давно сдул все последние улики.

Раздаётся писк приходящего на телефон оповещения.

Чёрт, забыл совсем, что уже сегодня клининг в своей квартире. Нужно будет впустить их, а после закрыть за ними. Придётся перенести, потому что в это время меня будет ждать Никита у гаража. Я пролистываю все сообщения за сегодня, как вижу и от него смс. Анатолий Сергеевич вызвал его в агентство за новым заданием, поэтому откладывается всё до понедельника. Ещё один выстрел вхолостую. Да что же за день такой? Сплошная пустая трата времени, и мы ни на крупицу не придвинулись к разрешению нашей проблемы.

Собираясь покинуть кладбище, решаю всё же исполнить просьбу соседа Макса по палате. Могила находится и впрямь совсем рядом с этим магазином смерти, потому много времени на это не уйдёт.

Что ж, Роман Витальевич, велели передать вам кое-что…

Но, похоже, ему придётся сделать это самому, потому что неизвестным мне покойникам не собираюсь показывать средние пальцы.

Могилка у Романа свежая, а маленький венок, упавший с креста от сильного ветра, выглядит особенно печально.

Что ни говори, но цветы здесь вплетают невероятно красивые. Интересно, что за сорт такой? Наверняка недёшёвые, раз у Нишинкова были огромные венки из этих цветов, а у…

Я смотрю на фамилию на табличке уже в третий раз, но она упорно ускользает от меня. «Вос…ковбой…нийков…ский»? Нет, Воскобойниковский. Это звучит более правдоподобно. Да, такую фамилию я бы точно не запомнил.

Я приседаю на корточки, чтобы поднять венок с земли и положить его в центр небольшой кучи, под которой скрывается гроб. Так будет лучше.

– Сынок, ты забыл веночек! – внезапно раздаётся откуда-то сбоку. – Уболтал тебя так, что сам же и забыл его дать!

Мужчина из магазинчика добродушно рассмеялся, держа в руках такой же венок, как тот, что лежит на этой могиле.

Я оборачиваюсь к нему, бросив последний взгляд на надгробие с труднопроизносимой фамилией. Его могила утопает в траве, пробивающейся даже сквозь слой песка. Один маленький венок был небрежно брошен рядом с большим бугром из песка. А угрюмо-зелёный крест накренился и треснул, возможно, от непогоды. Никто не придёт поправить его, и он так и останется, напоминая о заброшенности. С тяжёлым сердцем я беру крест и пытаюсь выровнять его. С трудом, но мне удаётся установить его вертикально. Я проталкиваю его глубже, чтобы он стоял устойчивее, и снова оглядываюсь.

За другими оградами всё ухожено, ни одного листочка. А здесь – печальная картина запустения. Что ж, Роман Витальевич, покойтесь с миром…

Отряхнув руки о себя, я направляюсь к старику, который всё ещё ждёт меня в этом ураганном вихре. Его морщинистое лицо выражает терпеливую надежду, несмотря на погоду.

– Благодарю, но я уже был у него… В следующий раз обязательно возьму два, – с натянутой улыбкой отвечаю я, собираясь уходить. Но любопытство берет верх. – А не подскажете, что это за цветы? Они такие яркие и пахучие…

– Хиганбана, Леон Вячеславович. Эта хиганбана прямиком из Японии.

Внезапно за моей спиной раздается низкий, надтреснутый голос, от которого я невольно вздрагиваю. Чёрт подери это кладбище!

– Это символ смерти и одновременно возрождения. В Японии их часто используют на похоронах, но также они символизируют надежду и вечную память.

Я медленно поворачиваюсь и вижу за своей спиной высокого мужчину в элегантном чёрном пальто. Его короткие светлые волосы слегка развеваются на ветру, а глаза, скрытые за стёклами очков, сверкают холодным блеском. Мужичок из магазина тут же ретировался обратно.

– Фиджер-старший, – с трудом выдавливаю я, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее.

Мужчина делает шаг вперед, и я замечаю, что он смотрит на меня с легкой усмешкой, которая больше напоминает хищный оскал.

– Тяжело, наверное, их было достать? С самой Японии, аж... – А ради чего ему везти цветы из другой страны? Ради покойников? Я насторожился. Что он тут делает?

Он вновь натянул улыбку.

– Не без трудностей. Вы кого-то навещаете? Впервые вижу вас здесь.

Его глаза сверлят меня, словно рентген, пытаясь проникнуть в самые потаённые уголки моей души. Он анализирует каждое слово, ищет ложь, словно хищник, выслеживающий добычу. Его вопросы не просто пропитаны любопытством, а попыткой проникнуть глубже, раскопать то, что может меня уничтожить.

Я мысленно усмехаюсь. Этот тип далеко не первый, кто пытается меня сломить. С моей работой опыта у меня накопилось предостаточно. И я знаю, что тот, кто думает, будто сможет меня прочитать насквозь, глубоко ошибается.

Он здесь хозяин или один из тех, кто контролирует эту территорию. Я вспоминаю слова напарника о том, что «верхушка» редко посещает свои владения. Любопытно, что же заставило его прийти сюда в такую погоду?

– Да, брат отца здесь похоронен. Решил навестить, пока был рядом. Впервые здесь.

Я говорю всё это так, словно всю жизнь играл в театре и кино. Не придраться. Мышцы расслабленны, руки висят вдоль тела, а на лице ни единой эмоции, кроме скорбной полуулыбки.

Он понимающе кивает.

– Работа съедает всё наше время… Антон теперь тоже пропадает в ней. Может, чаю? Поговорим, поделитесь своими достижениями.

– Сегодня придётся отказаться, ждут ещё дела. – Я усмехаюсь, кивая в сторону зелёного креста. – А когда пошла мода на цветные кресты?

Тот прослеживает за моим взглядом.

– У богатых свои причуды, наша задача лишь их исполнять, – ухмыльнувшись, он пожимает плечами. – Вы вчера так спешно покинули ресторан. Что-то случилось?

В его словах открытое ехидство. Улыбка держится на моем лице теперь с небывалым усилием.

Что-то случилось?

«Нет, просто я увидел свою, казалось бы, навсегда потерянную девушку живой. Нет, просто она была в тот вечер с самим дьяволом. Нет, просто я не видел её восемь лет, полных боли и тоски, и так и не смог поговорить больше двух минут. Нет, какой-то ушлёпок решил, что он герой, и попытался украсть поцелуй у той, кто была моей жизнью. А так – ничего особенного».

Горло сдавило, и я едва могу дышать.

– Да, у Макса случилась сильная аллергическая реакция на виноград. Его увезли на скорой, и я сразу же поехал с ним, – вру я, стараясь говорить как можно увереннее.

– Совсем забыл про него. Как он сейчас? Уже лучше? – спрашивает он, и в его голосе прозвучала нотка беспокойства, которая, впрочем, могла быть лишь игрой моего воображения.

– Да, спасибо. Его скоро выпишут, и он вернется в строй. У нас много дел, которые требуют его участия. Они уже на поверхности, и без него я не хочу их заканчивать, – продолжаю я, наблюдая за его реакцией.

Я снова солгал, но его глаза заблестели – не от радости, а от негодования.

А он оказался крепким орешком, и прочитать его гораздо труднее, чем я думал.

– Антон тоже может вам помочь, – голос прозвучал уверенно и с легкой насмешкой. – Он ведь вчера получил наградной знак за то, что разобрался с важным делом, не так ли?

Я не могу не заметить его взгляд – холодный, проницательный, словно он знает обо мне всё. О Владе, о том, как я искал её, о том, как моё сердце разрывалось от отчаяния. Но откуда ему это известно? Его сын, может быть, и преуспел, но откуда у него такие сведения?

«Победа», — это слово буквально отпечатывается в его глазах на моё молчание.

Я стиснул зубы, пытаясь сдержать нарастающую ярость. Каждое его слово, каждый взгляд словно вонзались в меня, напоминая о том, что он знает нечто, что мне недоступно. И это знание делало его сильнее, увереннее.

Сука. Сдерживаться всё труднее.

– Да, наверное, – отвечаю я, стараясь не выдавать волнения. – Мне уже пора, работа и правда съедает всё наше время. Был рад вас увидеть.

– Взаимно, Леон Вячеславович, взаимно. Берегите себя, у вас весьма опасная работа. Не забывайте отдыхать, а то у вас такой измотанный вид…

«Если бы я вчера не только в мечтах выстрел сделал, то вид у меня был бы как у выигравшего в лотерею», – проносится в голове. Но я лишь киваю, стараясь скрыть улыбку, и прощаюсь с ним во второй раз.

До окончания уборки осталось всего пять минут, а я всё ещё стою в пробке на пути домой из магазина. Есть хочется, как мамонту после пробуждения. На съёмной квартире пусто, в холодильнике шаром покати. Чтобы не тратить время, я решил заехать за продуктами, пока три женщины наводят порядок в квартире в центре.

Вся одежда пропиталась сыростью, затхлым цветочным запахом и ещё чем-то тошнотворно-удушающим, видимо, самой смертью. Этот запах, напоминающий о кладбище, вызывает у меня постоянное чувство тошноты. Надеюсь, что дух Романа Витальевича не вернётся, чтобы забрать и меня. Лечь рядом с Максом не хотелось бы. Но про отдых папаша новичка был всё же прав. Завтра воскресенье, у Макса неприёмный день, на работу только в понедельник, как и встреча с Никитой. Сам Бог велел отоспаться.

Не могу перестать думать о Владе.

Она сейчас там, далеко, и мне невыносимо думать, что она делает, что чувствует. Играет ли она? Если да, то с кем? Со мной? Или с Антоном? Не могу понять, что происходит. Мне нужно знать правду. Я хочу вновь увидеть её, поговорить, понять, что же произошло тогда, так много лет назад…

Припарковав машину у подъезда, взял один из пакетов с едой и поднялся на шестнадцатый этаж. После их химии придётся проветривать минимум двадцать минут, поэтому я успею перекусить.

В квартире снова идеальная чистота. Если бы не смесь запахов из хлорки и этой автоматической вонючки над дверью в коридоре, которая распыляется каждые тридцать минут «нежностью шёлка и хлопка», то было бы вообще прекрасно. Я едва ли сдерживаюсь, чтобы меня не вырвало вновь от ощущения приторности в квартире, когда провожаю клининг и закрываю за ними дверь.

Нужно будет сказать, чтобы больше не включали эту дрянь. Я распахиваю окна, впуская влажный воздух после только что прекратившего лить дождя, и тащу пакет с едой на кухню. Усталость берёт своё: я едва успеваю дойти до кухонного кресла и рушусь в его мягкое объятие. Чувствую, как силы покидают меня. Не хочется уезжать из этой отполированной, светлой и уютной двухкомнатной квартиры. Здесь столько мебели, что можно потеряться, и столько света, что кажется, будто он заполняет каждую трещинку. По сравнению с той съёмной однушкой, где вечно пахнет сыростью и пылью, это место кажется настоящим раем.

Мысли вихрем проносятся в голове, вызывая мучительные воспоминания о Владе.

Она была повсюду – в каждой тени, в каждом звуке, в каждом вдохе…

Нет, это всё же невыносимо. Не могу больше.

Забрав так и не разобранный пакет и быстро обувшись, я схватил куртку и резко открыл дверь. Видимо, призраки Влады не ограничились стенами квартиры. Они проникли за порог. Потому что сейчас она стоит прямо передо мной, промокшая до нитки, и смотрит знакомыми мне до боли в рёбрах голубыми глазами.