Окно с видом на счастье
— Ла-а-а-адно… — протянул он. — Во сколько?
— Да хоть во сколько, — улыбнулась Катя. — Вечером и приходи, прямо сегодня! Я дома буду.
— Пойду я, Кать, — Корольков улыбнулся ей в ответ. — А то ветер, а я мокрый весь. И ты иди, холодно, а ты полуголая шастаешь. Простынешь еще… Погоды тут у вас, конечно…
— Ой, гляди-ка! — засмеялась Катя, сделав вид, что пропустила мимо ушей слово «полуголая». — У вас, главное! А у вас? Ты где служил-то?
— На Кавказе, в Пятигорске, — ответил он.
— Да ладно! — неинтеллигентно воскликнула Катя. — Прямо там?
— Ага, прямо там. Я тебе потом расскажу.
— Ничего себе! — поразилась она. — Я и не знала…
— Да ты не бойся! — засмеялся Корольков. — У меня крышак на месте! Я «там» всего два месяца был, в полевом госпитале, а все остальное время в Пятигорске.
— В смысле, в госпитале? — не поняла Катя.
— Ну я же санинструктором служил, после четырех курсов, — объяснил Саша.
— Это как медбратом, что ли?
— Ну что-то вроде того… — согласился он. — Все, я пошел, а то замерз уже. До вечера!
— До вечера, — ответила Катя. — Пока!
Он пошел к своему подъезду, а Катя, пристегивая на поводок подбежавшую собаку, исподтишка наблюдала за ним.
«Какая у него походка, — думала она. — Сексуальная… И ноги… Такие, каким и положено быть у хорошего спортсмена — длинные, стройные, прокачанные и совсем чуточку вкривь… Ох…»
Тут ей стало совсем дурно, до того он ей нравился, и она в панике подумала: «А вот возьмет и не придет ко мне вечером! Что я стану тогда делать с этими мыслями? Бегать, что ли, за ним?! Да никогда в жизни я парням на шею не вешалась, вот еще! Елки-палки! Так, надо дома прибрать и себя в порядок привести! Тот комплект, бело-розовый, очень хорошо, что не затаскала, потому что он под светлые вещи, а на улице холодно еще! И халат… Фух, только вчера постирала, подгладить осталось… И постель чистую постелить, обязательно!»
И Катя торопливо пошла к дому, словно Корольков должен был прийти к ней не по прошествии целого дня, а через полчаса.
Поднявшись домой, Катя первое время металась по квартире, то хватаясь за тряпку и пылесос, то, пробегая по коридору, критически оглядывала себя в зеркало, неслась в ванную и судорожно вытаскивала из шкафчика, чтобы не забыть, все новые и новые бутыльки и тюбики.
Однако через некоторое время, выкурив на лоджии пару сигарет, взяла себя в руки. Лоджия выходила на противоположную от Сашиного дома сторону, и, хотя соседка Евгения Тимофеевна вечно ругала ее за курево, сейчас Катя знала, что Корольков точно не увидит, как нервно она прикуривает одну от другой… «Решит, что я волнуюсь! — подумалось ей. — Еще чего!»
Тем не менее мысли ее тут же побежали в другом направлении: «Слава богу, — с облегчением думала Катя. — Маменька уехала, да надолго, и никто нам помешает ни звонками, ни присутствием».
Кузина Олеся часто приезжала из Колывани и, набрав заказов, подолгу жила у Кати. Вдвоем девушкам было веселее, да и совсем небольшая разница в возрасте между ними только способствовала их душевному согласию. Благо места хватало обеим: Кате от родителей досталась трехкомнатная квартира. В бывшей детской обустроили что-то вроде швейной мастерской, отгородив прозрачным стеллажом угол с диваном и небольшой тумбочкой — там Олеся спала. Катя же окончательно переехала в комнату, которая раньше служила спальней ее родителям.
Но, как бы прекрасно девчонкам ни жилось вместе, сейчас Кате хотелось быть одной. На всякий случай она позвонила в Колывань и уточнила, не собирается ли сестрица в ближайшее время прикатить в гости. Та не собиралась по причине назначенной на август свадьбы своей одноклассницы: Олесе предстояло обшить колыванских подружек к этому эпохальному событию.
— Ой, Катька! — щебетала она в трубке. — Заказов набрала! Просто супер! Не знаю, как успею! Тебе-то ничего, синее платье подождет? Как приеду, сошью, Кать!
— Да ничего, конечно, — согласилась та. — Оно же не летнее! Ну ты если вдруг ко мне соберешься, позвони, ладно?
— Ка-а-а-ать? — вопросительно протянула Олеся. — У тебя что, кто-то появился?
— Да нет, что ты! Кому тут появляться… Город пустой, — суеверно соврала Катя сестре, с которой обсуждала порой такие интимные подробности своей личной жизни, что, узнай об этом другие участники подробностей, придушили бы обеих.
— Ну-ну, — не поверила Олеся. — Не хочешь — не говори. Конечно, позвоню, Кать. Пока!
Положив трубку, Катя поняла, что никак не может унять охвативший ее мандраж.
«Да что ж такое-то! — раздраженно думала она. — Никогда я так не волновалась, даже перед экзаменами в институт… Хотя нет. Перед экзаменами, конечно, волновалась, но как-то по-другому. А здесь аж сердце останавливается, как подумаю, что он не придет… Хотя, если придет, тоже останавливается…»
Она снова вышла на лоджию, еще разок покурила и, собравшись, наконец, с мыслями, взялась-таки за уборку. С учетом того обстоятельства, что Катя уже несколько месяцев не работала, порядок в квартире был практически идеальный: так, полы протереть да пару тарелок сполоснуть.
Мысли ее метались, как птички в клетке. Наконец, Катя решилась. «В конце концов, живя одна, я имею право не застилать постель, тем более, кровать стоит не в красном углу в гостиной, а в специально отведенной для сна комнате, — думала она. — Дверь прикрою. Наполовину. На всякий случай».
Снова выскочив на лоджию, — а, семь бед, один ответ, пусть Евгения Тимофеевна хоть на какашки изойдет, — Катя покурила еще разок и пошла, наконец, в ванную.
Вспомнив знаменитую гетеру Таис Афинскую и то, сколько времени ушло у них с подружкой Эгесихорой на подготовку к встрече с юным Александром Македонским и его верным Птолемеем, Катя испугалась, что до вечера не успеет. А еще с Малышкой надо выйти! Стрелки часов с кукушкой, висящих в проеме между гостиной и спальней, показывали два.
Ускорившись по максимуму, к шести часам Катя была, по ее собственному выражению, готова к употреблению. Чистые душистые волосы уложены на макушке высоким узлом, но несколько прядок выпущены наружу, словно Катя только что второпях заколола волосы наверх. Дилемма — заколоть их или оставить распущенными — длилась практически все четыре часа, которые Катя провела в улучшении себя. Она то распускала длинные локоны, то снова поднимала вверх, прихватив шпилькой с красивым, «под слоновую кость», наконечником.
«Заколю, — размышляла она, — подумает, что строгая какая-то и что вправду я его поболтать пригласила. Распущу — скажет: вот бесстыжая девка… Что ж такое!»
Потом догадалась все-таки, нашла компромисс в виде нескольких небрежных прядок, слегка подвила их плойкой — и вышло чудесно.
Кожа, подвергшаяся за эти почти четыре часа воздействию нескольких масок, сияла. На юном прекрасном теле не осталось ни единого лишнего волоска — совсем как у Таис Афинской, а ноготочки на руках и ногах сверкали свежим маникюром. Надев тот самый бело-розовый комплект — трусишки-стринги и кружевной бюстгалтер, — Катя засмотрелась на себя в зеркало:
— Хороша! — произнесла она вслух. — Чудо, как хороша!
Однако не в трусах же и лифчике его встречать: со вздохом Катя накинула шелковый халатик-кимоно и в который раз посмотрела на часы:
— Вот ду-у-у-ура! — ругнула она свое отражение. — А если он возьмет и не придет?
Распрощавшись с Катей, Саша пошел к своему подъезду, спинным мозгом ощущая на себе ее взгляд. Дыхание его сбилось, и, если бы он вздохнул в этот момент, Катя заметила бы это, поэтому он шел через двор, стараясь не дышать. Насчет походки не переживал, потому что знал, как его манера двигаться нравится женщинам: «Она смотрит на мою задницу, — думал Корольков. — Ну и хорошо, пусть смотрит, задница у меня что надо!»
В подъезде, выдохнув, наконец, он припустил через две ступеньки на третий этаж. У него тоже начались терзания по поводу предстоящего вечера, но они были несколько иного толка, нежели Катины.
По поводу личной гигиены он лишь вскользь подумал, что перед выходом примет душ и почистит зубы.
«А что еще мужику надо-то? — размышлял он, — Ногти у меня в порядке, слава богу, никакой дряни, вроде грибка, я в армии не подцепил… Голову я побрил только что, перед выходом на утреннюю пробежку и блистательную гимнастику на турнике во дворе. А вот что делать с бородой? Катя видела меня небритым. Побреюсь — скажет, вот придурок, готовился. Не побреюсь — исколю ее всю, бедную, у меня же щетина, как наждак номером двадцать! Опять же… Может, она ничего такого и не планирует? Ага, как не планирует! Смотрела меня, раскрыв рот… А бюст у нее — офигеть…»
Тут Корольков совершенно перестал себя контролировать и очнулся, когда услышал собственное прерывистое дыхание.
— Да что ж такое! — воскликнул он вслух, а про себя продолжил размышлять:
«Ладно, с бородой решу потом, есть проблема поважнее».
Прилетев домой неделю назад рейсом Минеральные Воды — Новосибирск и побыв первый день с отцом, который от радости все обнимал его и хлопал по плечу, Саша, конечно же, нырнул в общагу, где получил несколько порций простого и веселого студенческого секса. «Не очень-то и хотелось, конечно, — думал он. — Но вроде так положено… Считается, что из армии все возвращаются оголодавшими и дикими».
На самом деле у Королькова не было с этим проблем: полтора года из двух он прослужил в окружении довольно большого количества представительниц лучшей половины человечества. Медсестры и военврачи, поварихи и бухгалтерши, а еще библиотекарь — пожилая девушка с умопомрачительным именем Ярославна Богдановна, которая была влюблена в санинструктора Королькова не на шутку… В госпитале было очень много женщин!
И все они, за исключением, пожалуй, только нескольких, совсем уж преклонного — за сорок! — возраста, на стройного черноглазого сержанта заглядывались: выбирай любую. Собственно, он этим и пользовался — нечасто, но с большим удовольствием.
Словом, в общагу-то он нырнул, традицию, так сказать, поддержал, но вот теперь после этого нырянья презерватив остался всего лишь один.
В те благословенные годы, как известно, в страну хлынул поток импорта, в том числе средства контрацепции. Много лет спустя, когда Саша в курилке рассказывал эти байки молодым коллегам, те попросту не верили, однако говорил он чистую правду. В начале девяностых в продаже появились китайские презервативы. Они были отменного качества, в отличие от отечественных, но продавались в элегантных коробочках только наборами, по девять штук, а именно: три штуки были диаметром 31 миллиметр, три — 33 миллиметра и, наконец, еще три — диметром 35.
Про первый, так сказать, размер, говорить было просто смешно: Саша ни до появления их в продаже, ни много лет спустя после не видел и даже вообразить себе не мог ни единого представителя человечества мужского пола, которому бы могли прийтись впору эти… хм… напальчники.
Отец как-то на днях, вернувшись с дачи, где умудрился сильно поранить палец, загремел с порога:
— Санька! У тебя там, я видел, гондоны остались мелкие! Дай один, я палец порезал, мать его!
Саша, обработав отцу рану и воспользовавшись изделием из элегантной коробочки в качестве напальчника, чтобы закрепить повязку, осторожно поправил:
— Бать, не гондоны, а презервативы…
— Да какая разница! На кого их делают-то такие! — снова возмутился отец.
Второй вариант — 33 миллиметра — Саше тоже не подходил. Из двух комплектов, купленных в ближайшей аптеке на Гоголя, в наличии остались шесть штук второго «номера» и один нормальный, 35 миллиметров. Первый же «размер» Саша полностью презентовал отцу — тот отвез их на дачу в аптечку:
— Вдруг еще палец пораню, — со смехом провозгласил он, разглядывая диковинные пакетики.
«Н-да, — размышлял Корольков. — Один всего. А вдруг одного мало будет? Что тогда? В аптеку бежать? А если опять тетя Таня, мать Наташки из второго подъезда, будет дежурить? Хоть сейчас пойду, хоть вечером? Она на меня и так, как на маньяка, посмотрела, когда я два набора покупал неделю назад… Опять же, чего это я размечтался — одного мало… Она, может, вообще не собирается ничего такого? Ну как не собирается, — возразил он сам себе. — Смотрела-то она на меня… Тут меня не проведешь, я эти взгляды женские знаю! Что ж делать-то? Ехать в другую аптеку неохота, да и не факт, что они там есть! Поди, только советские лежат на витрине, те, на которые еще пацанами бегали смотреть, слюни пускали… А они же бронебойные, как резиновые перчатки, в которых сантехники работают.
И опять же, — продолжал терзаться Саша. — Куда я его положу? Карманов-то нет, только на трико. А в трико будет видно, там ткань тонкая. Вот классно: пришел, такой, к девушке в гости, она ни сном ни духом, а у самого из кармана гон… то есть презерватив торчит…»
У Королькова были еще джинсы — классные, но на «болтах». И это создало очередную дилемму: если Катя не собирается «ничего такого», то можно и джинсы на «болтах», там карманов куча, хотя в этом случае изделие китайских мастеров и не понадобится. А если собирается? Тогда джинсы создадут большое препятствие на его пути: Корольков живо представил себе, как в самый ответственный момент путается пальцами в «болтах»…
«Н-да, не вариант… — снова задумался он. — Придется идти в трениках — милое дело, скинул их вместе с трусами, и готово. Но что же делать с жестким пакетиком? Не брать его совсем? Нет, так дело не пойдет! Я иду к приличной девушке, и, как честный человек, должен предложить ей средство контрацепции! Ладно я чистый, но ведь от этого, как известно, еще и дети бывают… Может быть, конечно, у нее есть в запасе презервативы?»
От этой мысли ему почему-то сделалось противно: что же это, она, значит, еще с кем-то, кроме него, могла… быть?
Обозвав себя ревнивым козлом, Саша совсем приуныл. Однако к концу дня обе дилеммы исчезли — его мозг выдал решение. Посчитав, он вспомнил, что сегодня как раз пятый день с того момента, как он брился, и значит, к вечеру жесткая щетина превратится в мягкую пятидневную бородку, которая, к тому же, идет ему необыкновенно.
«А пакетик с презервативом, — обрадованно подумал он, — я положу внутрь свернутого носового платка, вот как я сделаю! А носовой платок в кармане — ничего такого!»
Настроение улучшилось, однако остался еще один вопрос: во сколько начинается вечер? И снова цепкая память напомнила: где-то далеко на антресолях должна быть книжка о хороших манерах. И в ней точно было что-то о том, когда надо говорить: «Доброе утро!», а когда: «Добрый вечер!»
«Точно! Сейчас достану!» — решил Корольков и полез на балкон за стремянкой.
Кое-как выудил он из залежей всякого барахла искомый фолиант, из которого и выяснил, что «вечер» начинается в семнадцать ноль-ноль.
«Нет, — подумал он. — В пять рано. Пойду к семи».
По Катиным же подсчетам, вечер начинался в шесть. К этому времени улучшать в себе было уже решительно нечего, и Катя, как на иголках, слонялась по квартире, поминутно посматривая на часы. Курить хотелось катастрофически, но выходить на балкон, который буквально упирался в окна Сашиной квартиры, она считала ниже своего достоинства. На лоджии же, в дальней комнате, могла не услышать звонок в дверь. Наконец Катя додумалась: открыв настежь окно в «детской», задернула его плотной шторой, оставив щель сантиметров в десять шириной. Через нее, если встать чуть боком, прекрасно обозревался участок двора, по которому Саша должен пойти. И курить в эту щель было очень удобно.
Однако Кате пришлось выкурить не одну сигарету и не один раз пройтись по квартире, проверяя, все ли в порядке, пока, уже потеряв всякую надежду и, обозвав себя дурой, она, наконец, не увидела Сашу, идущего через двор. На часах было без десяти семь.
Сердце подпрыгнуло к самому горлу, щеки залил румянец. Катя в который раз поразилась собственной реакции: она никогда в жизни никого не ждала так нетерпеливо и никогда в жизни не испытывала такого волнения!
Она увидела, как Корольков скрылся под козырьком ее подъезда, и подумала, что вот сейчас, через пару минут, он позвонит в дверь. Однако на лестничной площадке было тихо. Думать же о том, что все ее мечты о Саше были напрасными, не хотелось. Она метнулась к окну — нет, не видно… А может, он просто шел мимо ее дома и не планировал подниматься к ней? И, скрывшись под козырьком подъезда, завернул за угол, и идет себе сейчас своей сексуальной походкой в сторону улицы Гоголя?
От этой мысли ее бросило в жар, и она побежала на лоджию — проверить, не подтвердится ли эта страшная догадка, и не видно ли Сашу с другой стороны ее дома. Нет, тоже не видно, только если он преодолел открытый участок за углом бегом? Но эта версия показалась ей совсем уж фантастической, Катя зашла с лоджии обратно в спальню, и тут услышала звонок в дверь. Сердце опять прыгнуло вверх, и она, торопливо огибая кровать, стоящую поперек узкой, как кишка, спальни, конечно же, зацепилась мизинцем левой ноги за кроватную ножку…
Удар был такой силы, что Катя решила: перелом обеспечен! Шипя от боли, на одной ноге она подскочила к двери и, не забыв, однако, посмотреть в глазок — вдруг там вовсе не Саша, а бандит с топором, — повернула замок. Ушибленную ногу она, конечно, опустила, но, видимо, взгляд ее оставался еще диким, потому что Саша, посмотрев на нее с некоторым удивлением, произнес:
— Ты чего это?
Выдумывать что-то на ходу у Кати не получилось, поэтому она, смеясь и одновременно морщась от боли, ответила:
— Палец ударила… Заходи.
Корольков вошел в квартиру, закрыл за собой дверь и один об один снял кроссовки. Шагнув к Кате, он хотел было спросить, что там стряслось с ее пальцем, но увидел совсем близко зеленые смеющиеся глаза, смешно сморщенный красивый носик, глубокую ложбинку в вырезе короткого шелкового халатика и смог произнести только:
— Иди сюда, козочка!
Катя тоже сделала шаг ему навстречу и шепотом спросила:
— Почему козочка?
— Потом объясню, — ответил он и, обхватив ладонью ее хрупкий подбородок, поцеловал.
Его поцелуи оказались такими пряными и жаркими, нежными и развратными, что Катя, потрясенная его напором, только и могла что таращить свои зеленые глаза. Никто за ее двадцатидвухлетнюю жизнь не целовал ее так жадно и так бесстыдно.
Оказавшись в ванной, она поняла, что из одежды на ней только шпилька в волосах, и удивилась тому, что даже не заметила, как Саша ее раздел. В зеркало же на себя она посмотреть так и не смогла — было страшно и неудобно. «Неужели вот только что… там… прямо на пороге… это была я?» — думала она, а потом думать уже больше не могла, потому что, как только она вышла из ванной, Саша подхватил ее и унес в кровать.
На часах, стоящих в спальне на пианино («Почему инструмент в спальне?» — удивленно подумал он) было почти десять вечера, когда Корольков смог хоть что-то сказать:
— Ка-а-ать? — позвал он. — А чего ты меня не через неделю в гости позвала, а? А всего лишь вечером? Сначала мы без лифчика по улице разгуливаем, а потом мужика только вечером в гости…
Катя, улыбаясь, смотрела на него во все глаза.
— Чего смотришь? — продолжал он. — Лифчика лишнего нет, под маечку напентырить?
— Саш!
— М-м-м?
— А почему ты меня козочкой назвал?
— А потому, что ты козочка и есть! — засмеялся он.
— Как это? — Катя вскинула бровь.
— Так это. Ножки у тебя, как у козочки — тоненькие, длинные… Лодыжки стройные. Ты не потолстеешь никогда. Женщины, у которых такие лодыжки, не толстеют. Поняла?
— Откуда ты это знаешь? — немного ревниво спросила она.
— Из книг, птичка моя, из книг…
— Конечно! Из книг! Это где такое в книгах написано, интересно? — возмутилась Катя.
— Кать, правда… Когда много читаешь, все же остается в голове. Не помню, где мне это попадалось про женские лодыжки, но точно у кого-то из великих, — задумчиво произнес он.
— А ты много читаешь, Саша?
— Да, — серьезно ответил он. — Я вообще без книг не живу никогда. Всегда что-то читаю.
— Я тоже… Иногда две книги сразу, — призналась Катя. — Одну в спальне, другую — на кухне.
— А мне в армии трудно было без книг, — сказал Корольков. — Совершенно нечего было читать. В госпитале была библиотека, конечно, но там одни детективы…
— А я думала, — лукаво усмехнулась Катя, — что в армии без другого трудно.
— Без чего? — не понял он.
— Без женщин, вот без чего! — выпалила она.
— Глупенькая ты, девчонка еще совсем, — нежно проведя пальцем по ее щеке, медленно произнес Саша.
— Тоже мне, нашелся взрослый! — обиделась Катя. — Ты всего на год старше меня!
— Да дело не в возрасте…
— А разве я не права? — снова с обидой в голосе спросила Катя. — Ты хочешь сказать, что у тебя и в армии так же… было?
— Так же — нет, не было, — осторожно ответил Саша, почувствовавший, что от ревности она сейчас расплачется.
— А как было?
— Катюш, ну чего ты? — прошептал он. — Зачем этот гнилой разговор начала?
— Да ничего! — она и вправду чуть не плакала.
— Кать, ну я же мужчина. А в армии, каким бы странным тебе это ни показалось, очень много женщин, — неуклюже попытался оправдаться Корольков.
— Понятно! И со всеми ты, значит, все два года вот так?
— И вовсе не так, и не со всеми, — отбивался Саша. — Слушай, Кать! — вдруг спохватился он. — Ты не думай, пожалуйста, у меня… с моим здоровьем мужским все в порядке…
— Я заметила, — усмехнулась она в ответ.
— Да я не об этом, — Саша приподнялся на локте и посмотрел ей в лицо. — Я хотел сказать тебе, что никогда ничем таким… ну, не болел…
— А к чему это ты? — удивилась Катя.
— Да к тому, что мы с тобой даже не подумали воспользоваться резинкой, а я, между прочим, как порядочный человек, с собой принес, — ответил Корольков.
— Вот дурачок! — засмеялась она. — У меня есть!
Тут настала его очередь ревновать:
— Это еще зачем?! — с некоторой претензией в голосе, произнес Саша, в глубине души понимая, что ведет себя глупо, по-мальчишески, да и вообще не имеет права задавать подобные вопросы… Пока.
Катя внимательно посмотрела на него и с самым серьезным видом ответила:
— Да вот все думала: придет Саня Корольков из армии, а у меня ни одного презика в запасе нет!
«А она молодец! — подумал он. — Палец в рот не клади! Умная девочка, как технично меня на место поставила!» Вслух же произнес:
— Ладно, брейк, Кать… Один-один, согласна?
— Согласна, — улыбнулась она.
— Ты мне лучше покажи, что там с твоим пальцем случилось? Болит?
— Болит, — вздохнула Катя. — Об кровать ударила, вечно я за нее запинаюсь…
Она вытащила из-под одеяла стройную ножку с узкой ступней и протянула ему. Саша включил стоящий рядом с кроватью торшер и восхищенно произнес:
— Говорю же, козочка как есть! Какие ножки у тебя классные! Какой палец? А, вижу, мизинец, синий весь… — и он осторожно и, как подумалось Кате, профессионально начал ощупывать ее ступню.
— Может, лед приложить? — спросила она.
— Да поздно уже лед, — покачал он головой. — Трещина, Кать, скорее всего, причем вот тут, в стопе. Пальцы целые.
— И что теперь? — испугалась Катя. — Гипс?
— Да ну, — засмеялся Саша. — Какой гипс! Холод и покой. Но на покой можешь даже не рассчитывать… — он притянул девушку к себе и снова поцеловал.
— Саш, — она немного отодвинулась от него, отчего Королькову вмиг стало пусто и одиноко. — У тебя глаза такие черные… В кого?
— Говорят, — он провел ладонью по ее спутанным волосам. — В какого-то прадеда… По линии матери.
— Ты его видел? — с любопытством спросила Катя.
— Его никто не видел, — усмехнулся Саша в ответ. — Какой-то мифический персонаж! Зато у тебя… как у ведьмы глаза — зеленые-зеленые…
— Это комплимент или повод для драки? — возмутилась Катя.
— Иди сюда, козочка ты, козочка, — обнял он ее. — Комплимент, конечно…
За окном была совсем ночь — светлая, июньская, но все-таки ночь, когда Саша почувствовал, что Катя почти засыпает, выбившись, видимо, из сил.