Окно с видом на счастье
— Ка-а-ать! — позвал он тихонько. — Не спи!
— Я не сплю, — промычала она в ответ.
— Не спи! Слышишь? Соловей поет!
— Это соловей? — удивилась она.
— Конечно, соловей, — ответил Корольков. — Ты что, не знаешь, как поет соловей?
— Не-а… — зевнула Катя. — Не задумывалась никогда… Не знаю, наверно.
Саше вдруг так захотелось, чтобы это оказалось правдой, и она действительно никогда и ни с кем раньше не слушала летней ночью пение соловья… Он настолько испугался этой мысли, что неожиданно даже для самого себя спросил:
— Кать, мне уйти?
— В смысле? — удивилась она. — Как это — уйти?
— Ну в том смысле, что, может, ты любишь спать одна? — снова невпопад объяснил он.
— Ну и вопросики у тебя, Сашечка! — возмутилась Катя. — Это из серии: вы перестали пить по утрам коньяк, отвечайте, да или нет? — рассмеялась Катя. — Если я скажу, что не люблю спать одна, ты сочтешь меня невесть кем. А если скажу, что люблю — бессовестно совру… Давай лучше я скажу честно: я не знаю, люблю ли я спать с тобой, но я очень этого хочу. Не уходи.
«Какая же она умница, — подумал он. — Я таких не знал девчонок, чтобы и умная, и красивая!»
Задохнувшись от внезапно нахлынувшей нежности к этой необыкновенной девушке, Саша прошептал:
— Ла-а-а-адно…
Помолчав, добавил, улыбнувшись в темноте:
— Только я иногда храплю…
— Ну ты прямо он же Гога, он же Гоша, — снова засмеялась Катя.
— Ага… Но утром все равно рано уйду, ладно, Кать?
— А почему рано-то обязательно? — опять удивилась она.
— По двум очень серьезным причинам, — он провел пальцем по ее разгоряченной щеке. — Во-первых, я как будущий врач могу тебе точно сказать, что все физиологические процессы в организме у нормальных людей начинают приходить в движение как раз с утра… А я не хочу смущать ни тебя, ни себя.
«Какой он молодец! — подумала Катя. — Ну какой мужик до этого бы додумался?»
— А во-вторых, — продолжал Саша. — Мне учить надо, Кать! Это для меня сейчас… — он хотел сказать: «самое главное», но язык не повернулся, и он произнес: — очень-очень важно, понимаешь?
— Понимаю, — задумчиво ответила она. — И поражаюсь твоей силе воли!
Саша молчал. Он ждал от нее вопроса про завтра, но Катя тоже замолчала.
«А я поражаюсь твоей выдержке, девочка, — думал он. — Ты же хочешь спросить меня об этом! Но, похоже, умрешь, но не спросишь! Как есть спартанка!»
Почувствовав себя каким-то садистом, он спохватился и торопливо произнес:
— А завтра, Кать? Завтра же я приду?
Она лежала, тесно прижавшись к нему, и он услышал, как ее сердце забилось часто-часто, а кожей почувствовал, что она выдохнула: совсем неслышно, но с явным облегчением.
— Да, Саша, — ответила она тихо. — Я буду ждать тебя. Учи скорей свои уроки…
— Уроки… — тихонько засмеялся он. — Вот ты дуня… Ну какие уроки, Кать? Они в школе остались.
— М-м-м… — согласилась Катя.
— Кать… — осторожно начал он. — А ты? Почему ты не стала учиться?
— Как это не стала? — вскинулась та. — Я учусь!
— Да-а-а? — удивился Саша. — А где? Я не знал!
— В Томском универе, на юридическом, Саш. Заочно, — ответила Катя. — Перешла на четвертый курс.
— Вот как? А я почему-то всегда считал, что ты работаешь…
— Я и работала, — подтвердила она. — До недавнего времени. В редакции газеты «Утренний город».
— В «Утряшке»? — снова удивился Корольков. — Надо же… А кем?
— Корректором, — зевнула Катя. — Но уже таковым не являюсь.
— Почему это? Уволилась?
— Сократили… — со вздохом призналась девушка и села в кровати. — Знаешь, так неприятно это… Да и работу сейчас не найдешь, сижу вот дома пока.
Саша замолчал.
«Как же она живет? — подумал он. — На что? Совсем одна… Может, ей мать как-то помогает?»
Однако развивать эту тему было неловко, особенно в первую их ночь.
«Потом узнаю», — решил он.
— Давай спать, козочка, — улыбнулся он. — Раз соловья слушать не хочешь…
— Я хочу-у-у-у… — она снова зевнула, да так сладко, что Корольков сам захотел спать. — Но не могу-у-у-у…
Через полминуты Катя спала так крепко, что, когда он, тихонько отодвинувшись от нее и откинув край одеяла, встал и вышел на балкон, даже не пошевелилась.
Саша долго стоял голышом на балконе, курил, смотрел на небо, хотя и затянутое облаками, но все же кое-где тускло проблескивающее звездами, и слушал того самого неугомонного соловья.
Здесь и начались его «страдания первой недели», как он мысленно много лет спустя называл этот короткий, но наполненный такими острыми и истинными эмоциями период своей жизни.
«Что же мне теперь делать? — думал Корольков, глубоко затянувшись. — Повелся на шикарную грудь, пришел на банальный перепихон, а что я имею в сухом остатке? Девочка-то оказалась ох как непроста…»
Ему вдруг захотелось спросить у Кати, из каких дальних и таинственных стран привезены висящие на стене гостиной диковинные маски. Почему в ее спальне стоит фортепьяно и откуда в этой необычной квартире такое невероятное количество книг. А еще ему стало вдруг безумно интересно, что это за работа — корректор в редакции газеты и почему эта красивая и, как оказалось, умная девчонка решила учиться на юриста…
«А, ладно, — снова сказал он себе. — Завтра спрошу. Не будить же ее сейчас — вон как крепко спит, козочка моя».
Это были необычные мысли, и Саша, всегда тщательно оберегавший свою мужскую свободу, страшился их, однако сделать с собой ничего не мог, продолжая внутренний диалог: «Мы ведь договорились с ней насчет завтра, — успокаивал он себя. — Ничего такого, днем буду учить, иммунологию запускать нельзя, могу не успеть к следующему четвергу, а потом… Потом я приду сюда и все у нее спрошу: и про маски, и про юридический, и про фортепьяно… Да и не только спрошу!»
Тут мысли его приняли несколько иной оборот, и он, бросив вниз сигарету, вернулся в спальню.
Забравшись под одеяло, он попытался было разбудить Катю, но та спала так крепко, что он вскоре понял — это невозможно. И тогда он обнял ее, прижал к себе — теплую, сонную, нежную, со спутанными волосами и шелковой кожей, больным пальцем и припухшими от его, Королькова, поцелуев губами, со всеми ее мыслями, ревностью и насмешками — да так и уснул, наконец, сам.
Это были странные дни. Он любил Катю так, словно подбирал какую-то нежную мелодию на струнах гитары, находя, улавливая, угадывая все новые и новые ноты. Но как только аккорды складывались, он брал их уверенной рукой, уже ни на секунду не сомневаясь в правильности звучания. И с каждым новым аккордом он с восторгом и ужасом понимал, что получает все большую власть над этой прелестной юной женщиной, так неожиданно появившейся в его жизни, одновременно теряя власть над собой, над собственной волей, а порой и над разумом.
Каждое утро Саша, проснувшись по армейской привычке совсем рано, долго лежал, опершись на согнутую в локте руку, и смотрел на крепко спящую рядом Катю. В квартире было прохладно, и она часто зарывалась в одеяло с головой. Он откидывал край одеяла, осторожно убирал с ее лица локоны длинных темно-каштановых волос и тихонько трогал кончиком указательного пальца нежную мочку розового ушка, персиковую щеку, черные длинные ресницы. В ложбинке между плечом и стройной шеей виднелись три продолговатых багровых пятнышка — бесстыжие свидетельства его собственной страсти, и когда Саша вспоминал, как они появились, адреналин заливал его от макушки до пяток, и хотелось рвануть на школьный стадион — отмотать там кругов десять, чтобы хоть немного успокоиться.
Глядя на Катю, он клялся себе, что вот сейчас посмотрит еще немного, встанет, тихонько, чтобы не разбудить ее, оденется, выйдет в коридор и, захлопнув за собой дверь, больше никогда сюда не вернется. От этих мыслей ему становилось совсем худо, и он понимал, что не сможет этого сделать, физически не сможет, и все. Катя за эти несколько дней превратилась для него в наркотик, без которого он не мог ни уснуть, ни проснуться.
Тридцатипятилетняя военврач Маринка Смирнова, циничная, как сама военная медицина, обладательница настолько шикарного бюста, что сержант Корольков не смог устоять, запахивая коротенький халат в крошечной «смотровой» Пятигорского госпиталя, жестко сказала ему:
— Больше ко мне не подходи, парень!
Саша ухмыльнулся:
— Че эт?
— «Че» по-китайски «жопа», сержант, — столь же жестко ответила Маринка. — Вырастешь — поймешь.
Она помолчала, приглаживая волосы перед щербатым почерневшим зеркалом, висящим с внутренней стороны двери, и медленно добавила:
— Ты классный любовник, Саня! Но не хотела бы я быть на месте твоей жены или подруги…
Корольков снова усмехнулся и, одернув на себе гимнастерку, вышел из «смотровой».
Сейчас же он чувствовал себя шестнадцатилетним придурком, которому впервые в жизни удалось обнять и поцеловать понравившуюся одноклассницу, и который из оного процесса не понял ничего, кроме того, что для него все позорно закончилось, так и не успев начаться.
«Тьфу ты, пропасть какая! — думал он. — Ну что со мной происходит-то! — и тут же поворачивал голову, снова видел спящую Катю и начинал идиотски улыбаться: — Это ведь из-за меня она так крепко спит!»
Это наполняло его мужское сердце такой гордостью, что Саша начинал сам себе казаться смешным.
Он уговаривал себя: «Ну что такого? Столько раз так было в моей жизни, когда я знакомился с девчонкой, встречался недолго, а потом исчезал навсегда, потому что никогда не доводил отношения до глубокого чувства, да и, как правило, становилось скучно и неинтересно, поскольку крепость была взята, инстинкт охотника ослабевал и не было смысла продолжать. Представив себе, что так же произойдет у него и с Катей, он испытывал какую-то странную боль в груди, когда непонятно, где болит и как. Долго будущий хирург Корольков не мог понять, что это за боль, грешил на межреберную невралгию, которая запросто могла появиться после таких бурных ночей, пока, наконец, до него не дошло, что это болит душа. Та самая душа, в существование которой он, воспитанный во времена атеизма, не верил. Тот самый двадцать один грамм неизвестной науке материи, которая, как теперь он точно уверился, существует, только вот непонятно, где именно. Болело все: сердце, легкие, грудная клетка. Невозможно было дышать, пока он одевался и все-таки выходил из Катиной квартиры, испытывая ощущения, сходные с тем, когда он живьем, без наркоза, прямо руками вытаскивал пулю из плеча раненого десантника в полевом госпитале на Кавказе. Только сейчас приходилось проделывать подобное с самим собой, с собственной душой.
«Уноси ноги! — кричал очнувшийся разум. — Ты играешь с огнем!»
Сердце в ответ колотилось о ребра пойманной птицей.
Решимости хватало только до того момента, когда он своей слегка развинченной походкой уличного мальчишки выходил из ее подъезда и, закурив, медленно шел через двор к своему дому. Пока, глубоко затягиваясь, шагал по протоптанной собачниками дорожке, вся его вымученная стойкость пропадала. «А как я буду учить в таком состоянии? — думал он. — Я ведь не смогу. А, ладно, сегодня вечером пойду к ней, какая разница, когда… Днем раньше, днем позже… А так я хотя бы смогу добить иммунологию!»
Душа резюмировала: «Что ты дергаешься и изводишь себя? Все равно ведь вернешься!»
Сразу пропадала боль в груди, дышать становилось легко и свободно, и Саша, совершенно счастливый, тихо проскальзывал в свою квартиру и ложился спать.
Это были странные дни, потому что, поспав совсем немного, часа два или три, он вставал абсолютно выспавшимся и бодрым и сразу садился за учебники. Правда, приходилось нечеловеческим усилием воли буквально давить в себе мысли о Кате, о том, как все было прошедшей ночью, и о том, как будет ночью предстоящей. Он заставлял себя не думать о ней два часа, потом еще час, потом снова два. В промежутках, конечно же, думал, и это было наградой за вызубренные понятия и определения, за проклятую латынь, которая никак не запоминалась, и он, меря шагами комнату, повторял и повторял целые предложения, как стихи.
В какой-то из этих дней отец стоял на кухне и смотрел в окно. Вдруг он позвал:
— Санька! Подойди-ка сюда, сынок!
Саша, подняв голову от тетрадок, крикнул в ответ:
— Пап, я занимаюсь!
— Иди сюда, говорю!
Потягиваясь до хруста в занемевших плечах, Саша вышел на кухню. Отец кивнул куда-то в сторону двора:
— К этой, что ли, красотке ты каждую ночь шастаешь?
Саша выглянул в окно и увидел Катю, которая выгуливала свою Малышку в маленькой рощице ранеток возле голубятни. Собачка нюхала что-то в траве, а Катя стояла, глубоко засунув руки в карманы драных джинсов, отчего они сползли ниже пупа, открыв полоску смуглого, совсем чуть-чуть округлого животика. Под майкой—«алкоголичкой» все так же явно, как и в их первую встречу, не было ничего похожего на белье.
Слегка покраснев, Саша кивнул. Отец, одобрительно цокнув языком, авторитетно произнес:
— Хороша девка, ох, хороша!
— Па-а-а-ап… — смущенно протянул Саша.
— А чего «пап», чего? — засмеялся отец. — Все правильно, молодец! Чем тебе еще заниматься, в твоем-то возрасте? Ты деньги бери, сынок, знаешь, где…
— Нет, отец, спасибо, не надо, — ответил Саша: тема для него была больная.
— А как с девчонкой без денег-то куролесить? — удивился тот.
— Да пап, не надо мне ничего!
— Сам смотри, сынок, — вздохнул Леонид Иванович и, помолчав (видно, давно хотел сказать, да не решался), добавил: — Ты уж учебу-то не бросай только…
— Нет, что ты! Все в порядке, папа, — испугался Саша. — Ты не волнуйся!
Когда его в 1991 году отчислили с четвертого курса, отец, не сказав ни слова упрека, слег с инсультом. Хорошо, что Корольков—младший уже кое-что понимал в этом и вовремя успел вызвать скорую. В больнице Саша три недели не отходил от кровати отца, полностью взяв на себя уход и реабилитацию и чувствуя страшную вину перед единственным близким своим человеком. К тому времени они с отцом остались вдвоем: Сашина мать Валентина Николаевна умерла, а сестра его Тамара, восемнадцатью годами старше, к брату особых родственных чувств никогда не проявляла. Она вообще всегда считала его нелепой случайностью, которая и на свет-то не должна была появляться: «И зачем ты его только родила, в сорок лет! — позорила она мать. — Нафиг тебе это нужно было?»
Надо сказать, покойная Валентина Николаевна тоже почему-то Сашу не любила. Она была женщиной грубоватой, неласковой и родила сына в столь неприличном по тем временам возрасте только лишь затем, чтобы, как Саша выяснил из случайно подслушанного разговора родственниц на маминых похоронах, не оперировать обширную миому матки. Миома и вправду, как выразилась, прикрыв рот ладошкой, одна из кумушек, рассосалась. А мальчишка рос нужным, по сути, только отцу. Тот отводил и забирал малыша из детского сада, сам же и повел его в первый класс: мать якобы не смогла отпроситься со смены.
Леонид Иванович, будучи совершенно простым мужиком, очень любил книги, хорошее и умное кино. Много читая сам, он и Сашу приучил к тому, что без книг жизнь скучна и неинтересна, и тот благодаря отцу вырос образованным и думающим человеком.
Мать, правда, тоже внесла свою лепту в воспитание Саши: по моде тех лет определила его в музыкальную школу по классу фортепьяно.
«Пускай ходит! — отрезала она. — Нечего по дворам шляться без дела!»
И Саша стал «ходить»: оказалось, что у мальчика удивительно тонкий музыкальный слух и полное отсутствие страха перед аудиторией. Впоследствии эта особенность очень пригодилась ему в жизни, а пока он учился в школе, тоже приносила немалую пользу не столько ему самому, сколько его классу и учителям. На любом мероприятии, коих по тем временам в жизни школьников было немало — будь то смотр строя и песни, поздравления мам с Восьмым марта или КВН — Саша Корольков без тени смущения мог выйти на сцену и сделать все, что угодно: спеть, прочитать стихи, станцевать, да хоть колесом пройтись.
Все ребята, а особенно девчонки перед любым выступлением волновались, по сто раз повторяя слова или движения, а кто-то и вовсе от страха, покрывался перед выходом на сцену холодным потом. Анжелка Царёва однажды вообще перед каким-то ответственным мероприятием — кажется, это был районный конкурс военной песни — грохнулась в обморок. Саше же все было нипочем, сцены он не боялся, а зрительного зала для него словно бы и вовсе не существовало.
Пожилая учительница только всплескивала сухонькими ручками, когда он, едва освоив нотную грамоту, стал безошибочно подбирать самые сложные мелодии:
— Сашенька! Умничка! Мальчик мой, а почему вот тут ты берешь именно фа-бемоль?
— Я так слышу, Бэлла Львовна.
— Ах, как хорошо! Молодец! Давай еще раз, только вот здесь, — она брала аккорд, — фа-бемоль энергичнее, Сашенька!
— Хорошо, Бэлла Львовна! — и он послушно брал «энергичнее».
Преподавательница же сольфеджио, поняв, что у Саши Королькова исключительный слух, попросила родителей зайти в школу. Мать, прочитав запись в дневнике, подозрительно спросила:
— Чего натворил?
Саша, тогда еще совсем малыш-второклассник, удивленно вскинул на нее черные глазенки:
— Да ничего, мам, я не творил!
— Чего ж она вызывает тогда? — хмыкнула Валентина Николаевна.
— Не знаю… — протянул Саша.
— Делать мне нечего больше, по школам твоим расхаживать, — заворчала мать. — Со смены на смену не успеваю!
Но в школу все-таки сходила. Вернулась довольная и потом на кухне долго рассказывала что-то отцу. Саша пытался подслушать: ему было интересно, зачем мать вызывали в музыкалку, однако дверь была плотно закрыта, а говорили родители тихо. До него доносились только обрывки фраз, из которых мальчишка понять ничего не мог. Потом отец вдруг громко произнес:
— Валя, ну у него-то самого тоже ж надо спросить!
Мать зашипела:
— Чего ты орешь, Лёня? Чего его спрашивать, пусть ходит, да и все!
— Ну он же тоже человек! — возразил отец. — И мнение свое имеет!
— Да какое там у него мнение в восемь лет! — продолжала настаивать на чем-то мать. — Пускай идет, все польза! Может, потом на артиста…
— Еще мне артистов тут не хватало! — еще громче воскликнул отец.
— Лёня!
— Валя! Все, я сказал! Спросим у него, захочет — пойдет. Саня! — позвал он. — Сынок, иди сюда!
Саша зашел на тесную пятиметровую хрущевскую кухонку:
— Что, пап?
— Сыночка, — неожиданно ласково начала мать. — Послушай…
— Подожди, Валь, — перебил ее отец. — Я сам скажу. Сынок, тут маму в школу вызывали…
— Да я знаю, папа! — испугался Саша. — Я ничего такого не делал…
— Конечно, не делал, сына! — успокоил отец. — Ее не за этим вызывали. В общем, они хотят, чтобы ты еще и по вокалу учился. Больно у тебя слух хороший, сказали, и голос тоже. Но это трудно, сына. Это как если бы ты в две музыкальные школы ходил. Ты как на это смотришь?
— Сынок, — снова вступила мать. — Это ж как хорошо будет! Ты и на пианине будешь играть, и петь! Они научат, как правильно. Глядишь, потом на артиста бы пошел, а, Сашенька?
— Валя! — строго перебил отец. — На какого еще на артиста? Он у нас, может, спортсменом будет! Или на врача вот, тоже хорошо, верно, сынок?
— Да! — подхватила мать. — Да хоть кем будешь, а музыка никому не помешает. Выучишься в институте, будут у тебя друзья приличные, будешь бывать в хороших домах… Сядешь за пианину, сыграешь… А если еще и споешь, так все невесты твои!
Восьмилетнему Саше, конечно, в тот момент на всех невест, вместе взятых, было глубоко наплевать, однако он понял, что родители, особенно мама, хотят, чтобы он учился и по классу вокала. Ему тогда еще казалось, что если он будет хорошим и станет делать то, что приятно матери, она его все-таки… полюбит: ребенок интуитивно чувствовал и хотел преодолеть ее нелюбовь.
— Да я могу, а чего тут такого, — удивился он. — Петь же не трудно!
— Санечка, но там тоже придется учить что-то, уроки будут задавать, — предупредил отец.
— Ну и ладно, я выучу!
— Вот и молодец, сына, — мать притянула его к себе и крепко чмокнула в темноволосую макушку.
Если и был за что-то благодарен своей матери повзрослевший Александр Корольков, так за то, что, пусть в угоду своим амбициям, она где заставила, а где смогла убедить его заниматься музыкой.
Он окончил музыкальную «семилетку» одновременно с окончанием восьмого класса. Так было со многими его одноклассниками, однако Саша пошел дальше своих друзей: он вдруг понял, что хотел бы освоить еще и гитару. Возможно, в чем-то это решение было данью моде: парни с гитарой в те времена в любой компании были в центре внимания. Однако Саша, слушавший гораздо более серьезную музыку, руководствовался этим менее всего.
Он нечасто демонстрировал свое умение, но уж если в компании брал гитару в руки, девчонки не сводили с черноглазого паренька мечтательных глаз: его хрипловатый голос завораживал присутствующих.
2016 год
За Агатой захлопнулась входная дверь, Катя же продолжала лежать в спальне, глядя в потолок и размышляя. После разговора с дочерью она немного успокоилась: ей, как только удалось хоть чуть-чуть выплеснуть эмоции, стало полегче. Она думала о том, что Агата права, и ей действительно пора позвонить Королькову. Всякие новомодные словосочетания вроде «незакрытого гештальта» Катю раздражали: «Это не какой-то там гештальт проходной или ситуация, которая разрешится одним нажатием кнопки на телефоне, — думала она. — Это моя жизнь… И надо, наконец, встретиться и поговорить с человеком, воспоминания о котором не дают мне покоя вот уже двадцать с лишним лет. Просто поговорить, ведь мы взрослые люди, ну не пошлет же он меня подальше с первых слов».
Катя знала, что Корольков стал прекрасным хирургом. Говорили, что он талантливый врач, в чем она не сомневалась. Знала и то, что слава врачей такого уровня негромкая: рекламных щитов с портретом доктора Королькова, призывающего, к примеру, лечиться только в его клинике или принимать то или иное лекарственное средство, на городских магистралях было не увидеть. Однако слова Ваньки Куприянова, сказанные однажды на каких-то их посиделках, запали Кате в душу: «Корольков? — он обернулся в сторону задавшего вопрос. — Да нормально. Работает. Все людей с того света вытаскивает!»
Катя в этот момент замерла, как бывало с ней всегда, когда кто-то упоминал при ней Сашу, и подумала с гордостью: «А ведь правда! Уже, наверное, население небольшого микрорайона вытащил, за столько-то лет».
«Я найду его телефон, — решила Катя. — Спрошу у Куприянчика, да и все! Впрочем, нет, — тут же остановила она себя. — Так нельзя. Вдруг у Саши и правда все в жизни сложилось: семья, дети, собаки и загородный дом. А тут я такая: здрасьте, Александр Леонидович, помните ли вы Катю Мороз? На личный телефон звонить не годится, придется искать рабочий».
Тут ей вспомнился еще какой-то общий разговор, большая компания и мельком произнесенная кем-то рядом фраза: «Корольков женился давно! Жена, между прочим, говорят, моложе лет на десять», и Катя совсем приуныла.
Однако не в ее характере было отступать от принятого, да еще так тяжело принятого решения, и уже на следующий день в руках Екатерины Николаевны была бумажка с выписанными с сайта горбольницы номер четыре телефонами: приемная, справочная и отделение неотложной хирургии. Узнать же, в какой именно клинике работает доктор Корольков, оказалось совсем легко: поисковик выдал только одного врача в Новосибирске с такой фамилией.
Интуиция подсказывала, что начинать надо с отделения, и Катя с замиранием сердца набрала семь цифр. Судьба не стала слишком терзать и испытывать ее: трубку подняли сразу.
«Корольков на операциях, — немного резковато ответил женский голос. — А хотя подождите, вот и он».
Разговор получился скомканным, однако Катя, с трудом унимая забившееся сердце, успокаивала себя: «Ну а как он должен был ответить? Заплакать от счастья на глазах у изумленной публики? Там ведь люди, я слышала в трубке голоса».