Окно с видом на счастье

Когда Катя нашла в недрах комода пожелтевшую бумажку с написанными на ней несколькими словами по-латыни, она как-то сразу поняла, что это, и чуть не потеряла сознание, задохнувшись от эмоций, мыслей, воспоминаний… Пока рыдала на кухне, многое вспомнилось, жизнь-то длинная, все думала она. Думала она и о человеке, с которым была такой счастливой и такой… «Да собой я была! — мысленно воскликнула она. — Я была собой, и когда он исчез из моей жизни, из меня словно душу вынули…»

После ее выстраданного звонка Королькову прошло два дня, а она все возвращалась и возвращалась мыслями к его голосу, интонации. Она даже дыхание его помнила — каждый вздох, который слышала в телефонной трубке.

Чувствуя себя вымотанной, словно прогорбатилась весь день на каком-нибудь огороде (коего, к слову сказать, у Кати отродясь не было, и посему такой труд казался ей самым тяжелым), она снова лежала на кровати в своей спальне и думала, думала… Они не договорились созвониться позже. Корольков не спросил номер ее телефона. Не поинтересовался он и тем, как она живет сейчас, по прошествии стольких лет. Но что-то в его слегка дрогнувшем в первую секунду голосе подсказывало Кате, что это не конец. Она чувствовала, что каким-то образом он появится на ее горизонте, и от этого чувства становилось страшно. На дворе вовсю пылал жаркий сибирский июль — настоящий, радостный, с душными ночами и плавящимся от зноя асфальтом, — совсем не такой, каким был их с Сашей июль 1993 года.

Тогда было бессезонье какое-то, вздохнула Катя. Бессезонье, безвременье, безденежье и безлюдье, словно на необитаемом острове.

Однако, несмотря на все эти душевные потрясения, разлеживаться, как выражалась Катина бабушка Октябрина Ивановна, было никак нельзя: через две недели Кате предстоял долгожданный отпуск. Билеты на самолет до Симферополя и обратно были куплены заранее, курортный гардероб продуман и, самое главное, отложены деньги на то, чтобы снять в Крыму какую-нибудь небольшую комнату или номер в скромной гостиничке: пятизвездочный отель она точно не могла себе позволить, а море… Оно же все равно такое ласковое и теплое, размышляла она, живи я хоть в отеле «Интурист» в Ялте, хоть в комнатенке гостевого дома в Коктебеле или в каком-нибудь другом — все равно, в каком — приморском поселке. И хотя до отъезда оставалось еще достаточно времени, Катя, зная, насколько тяжело обычно бывает заставить себя делать что-то по вечерам после работы, поднялась с кровати. Было воскресенье, и у нее в запасе оставалось еще некоторое количество времени — так, пара-тройка часов — до того момента, пока будет пора ложиться спать. Она решила провести его с пользой. Билеты она покупала загодя и по довольно удачной цене, поэтому и туда, и обратно места были полноценные, с багажом. «Обратно поеду, вина наберу, — радовалась Катя. — Коньяк, опять же, чача там отменные в фирменных магазинах. Будет что поставить на стол в день рождения». Она подгадала так, что прилетала из Крыма как раз за день до своего сорокапятилетия.

На залитой предзакатным солнцем лоджии, которую пару лет назад обшили светлой деревянной рейкой, отчего она стала похожа на веранду какого-то экодома в дорогом коттеджном поселке, мастер соорудил замечательные шкафы. Расположенные по бокам от входа, они почти не занимали места, а помещалось в них многое: чемоданы, коробки с обувью, летние цветочные горшки, в которые Катя каждый год высаживала разноцветные веселые петуньи, и еще множество разных вещей, для коих в квартире места не хватало. Катя обожала свою лоджию, выход на которую был из спальни, и устроила там все стильно и удобно. От пыли и ветра лоджию, а вместе с ней и Катину спальню, защищало капитальное пластиковое окно. На желтом деревянном полу красовались половички «как у бабушки» (Катя сама плела их всю зиму — успокаивала нервы), стояли два небольших, но очень удобных мягких кресла и совсем крошечный журнальный столик. На подоконнике буйствовали петуньи. Упомянутые шкафы были закрытыми, поэтому вид «барахолки», расположенной в них, не омрачал картину этого милого уголка Катиной квартиры.

Она вытащила с полки чемодан и положила, раскрыв, на кровать в спальне. Список вещей, которые решила взять с собой на море, был готов уже давно: Катя любила собираться в дорогу — это ожидание праздника, предвкушение было ей всегда в радость.

Катя начала выкладывать на кровать сарафаны, купальник и парео, сланцы и босоножки для вечернего променада по улицам курортного городка. Напевая, она стала скручивать в рулончики майки и шорты, как вдруг зазвонил сотовый. Катя даже вздрогнула, до того неожиданно заиграла мелодия. Странно, но на экране высветилась надпись: «Инуся».

Инна Геннадьевна Сорокина была начальником отдела кадров Управления службы «Единая недвижимость», где Катя трудилась вот уже без малого восемнадцать лет, и Катиной хорошей приятельницей.

— Да, Инусь? — Катя, зажав плечом телефон, все продолжала машинально скручивать майки в «колбаску».

— Катюша, привет! — неожиданно по-деловому произнесла в трубке Инна. — Ты где?

— Да дома я, — удивилась та. — Где ж мне еще быть? Привет.

— Слу-у-у-ушай, Кать… — замялась Сорокина. — Тут такое дело…

— Что случилось? — напряглась Катя.

— Короче, мы посмотрели, а у Федьки квалификационный экзамен не сдан, оказывается…

— А я при чем? — удивилась Катя. — Пусть пересдает, если такой балбес.

— Так мы его на курсы-то не можем отправить! И только сегодня увидели, представляешь! — затараторила Инна. — Мы с моими девочками выходили на работу, в среду проверка из Москвы приезжает, ну ты сама понимаешь…

— И? — снова напряглась Катя. — Не томи, Инусь, что стряслось-то?

— Короче, Кать, — снова приняла деловой тон Инна. — Кроме тебя, некому. Мы и приказ уж переделали, и документы все напечатали, и у руководителя я все подписала, на дачу к нему ездила днем, пробка была ужасная, я сначала думаю, что такое, в ту сторону не должно быть, а там, оказывается, мост за Гусиным Бродом ремонтируют… Билет купишь перед электричкой. «Ласточка» на Барнаул в девять двадцать отходит.

— В смысле? — не поняла Катя. — Какая еще «Ласточка»?!

— Ну ты вместо Федьки на курсы поедешь, Кать, — вздохнула Инна. — Говорю же, кроме тебя некому. А у тебя и срок как раз подошел, и экзамен ты в мае сдала… Я в гостинице на тебя номер перебронировала, там все будут по двое, а то и по трое в номерах, а ты в одноместном! Других не было.

— Ин, вы что, чокнулись? Какие курсы? У меня на завтра пять срочняков лежат, приостановок писать немеряно, я же в отпуск через две недели, все подбираю, чтоб не оставлять, и так народу мало, работать некому… — Катя была в ужасе от услышанного.

— Катюш, Катюш, — начала уговаривать Инна. — Ты не паникуй, руководитель в курсе, все твои дела передадут Любе Бондаренко, она только из отпуска, завалиться еще не успела.

— Да ну, бред какой-то! — возмущенно воскликнула Катя. — Инна! Нет!

— Катя, да, — твердо произнесла Сорокина. — Утром я за тобой заеду, привезу тебе все документы, командировочные и все такое, и увезу тебя на вокзал.

— А обратно-то когда? — обреченно спросила Катя.

— Катя, все ходы записаны, не боись, — засмеялась Инна. — Ты приедешь в обед через субботу, поняла? А в воскресенье спокойно полетишь в свой Крым. У тебя же билет на воскресенье?

— Ну да… — смирилась Катя. — И что мне, два чемодана, что ли, собирать? Один — туда, один — туда, — и она показала рукой, словно Инна могла видеть ее выразительную жестикуляцию.

— Ой, да что там тебе в тот Барнаул-то брать особо! — приступила к практической составляющей Инна. — Шампуни всякие там купишь, ты ж не на Луну едешь. Пару лифчиков кинь да пару маечек…

— Ага, пару маечек! — возмутилась Катя. — Я тебе не на дачу еду, Инночкина! Там люди будут!

— Паспорт не забудь! — напомнила Инна. — Я заеду в полдевятого, будь готова, хорошо?

— Хорошо… — вздохнула Катя. — Пока…

У нее почему-то вдруг поднялось настроение: неожиданная поездка в Барнаул на курсы повышения квалификации воспринялась как немного сумбурное и бестолковое, но все-таки приключение. И Катя, будучи, в общем-то оптимисткой, подумала: «А, будь что будет! Зато не работать эти две недели! Коллеги из разных городов, интересные преподаватели! Лето, другой город, новые люди — чем не путешествие? А потом сразу на море… Здорово, что Инка меня на эти курсы подпихнула!»

И Катя, присев на креслице у журнального столика на лоджии, стала быстро прикидывать в блокноте, что взять с собой в командировку, а что — на море.

Составив список, взялась за дело, и через полтора часа в спальне стоял почти собранный в поездку на море чемодан и небольшая дорожная сумка, как мысленно посмеялась сама Катя, «на Барнаул». Легкие свободные джинсики, майка, комплект белья и удобные кожаные сандалии в дорогу тоже были готовы — надевай и прыгай с сумкой к Инке в машину. Документы и немного денег — пришлось взять из отпускных, сокрушалась Катя, но ничего, там скоро зарплата будет, — лежали в сумочке.

Выдохнув, Катя покурила и немного успокоилась, подумав: «И про разговор с Корольковым буду меньше вспоминать… А там будь что будет, надеюсь, он сообразит, что надо меня найти… Уверена — он помнит, что именно написал тогда по-латыни!»

Вернулась Агата, и они начали бурно обсуждать неожиданную новость про Катину командировку и обговаривать, как она будет хозяйничать, пока мать в отъезде.

— Нет, доча! — застрожилась Катя. — Вернешься в Москву, когда я приеду из Крыма! Я не хочу отдавать кошек Регине Иванне, она их голодом заморит! И вообще, знаешь, как противно возвращаться в дом, где тебя никто не ждет!

Катя и вправду жутко не любила одиночество, и то, что дочь сейчас живет и учится в Москве, было для нее очень болезненным. Однако имелась одна причина, по которой она сама, можно сказать, собственноручно отправила Агату на учебу так далеко, и ни одна живая душа, даже самые близкие Катины подруги, не знали этой причины. Тем не менее Екатерина Николаевна Мороз была в некоторых вопросах кремень: сказала, что будет так, значит, будет. Вследствие проявленной Катей беспрецедентной даже для нее самой твердости Агата в одиннадцатом классе оказалась перед дилеммой: или она едет учиться в Москву, или учится в Новосибирске, но не в медицинском.

2012 год

— Выбирай любой другой ВУЗ, — отрезала мать. — Хоть гэпэтэу, если хочешь. Но не в мед!

— Мама! — закричала Агата. — Сейчас нет гэпэтэу!

— Мне похрен, — еще жестче ответила Катя. — Есть они или нет. В нашем меде ты учиться не будешь.

Так и не уяснив природу столь патологического неприятия матерью медицинского образования в родном городе, Агата блестяще поступила в Сеченовку. «Видимо, от удивления и с перепугу», — думала она про себя.

В Москве жила Анна Михайловна, вдова генерала Беликова, близкого друга покойного Катиного отца. Это была чудесная старуха, интеллигентнейшая, умная, адекватная, несмотря на возраст. Жила она в огромной четырехкомнатной квартире на Патриарших прудах в окружении домработницы Зои Петровны, йоркширских терьеров Лушки и Астры, а также наглого рыжего кота Персея, подобранного на помойке. Единственный сын с семьей уехал, как водится, в Испанию, и у матери бывал только наездами пару раз в году. Безусловно, звал ее к себе — сын был порядочный человек, да и жена его со свекровью общий язык вполне находила. Однако узнав, что внучке Коли Мороза «некуда приткнуться в Москве», Анна Михайловна приняла соломоново решение: поживу пока с Агаточкой, пусть девочка выучится, а там уж и к вам, сынок, перееду. На том они все вместе — Анна Михайловна, ее сын с невесткой, Агата, Катя, которая приехала на пару дней в столицу обустроить дочь на новом месте, — и порешили к всеобщему согласию.

Надо отметить, что Катя, которая привыкла в своей жизни к перманентному процессу преодоления разных сложностей и проблем, узрела в этом слаженном решении знак судьбы: «Значит, я правильно придумала не оставлять Агату в Новосибирске, — мысленно перекрестилась она. — Так тому и быть, а дальше посмотрим».

Катя растила дочь одна, и помочь ей деньгами было решительно некому — алиментов она сроду не получала, а Регине подобные глупости и в голову прийти не могли, поэтому она сразу предупредила Агату, что много высылать ей не сможет. Разговор происходил у Анны Михайловны на кухне, и хозяйка внезапно появилась на пороге:

— Я все слышала, деточка! — провозгласила она. — Агата будет кушать со мной!

— Анна Михайловна, — смущенно начала Катя.

Однако старуха перебила ее, произнеся удивительно простую и мудрую фразу:

— Катя, — сказала она. — Мы приходим в этот мир голыми, голыми и уйдем. С собой точно ничего не заберем! Так неужели я тарелку супа ребенку не налью?

Анна Михайловна ко всем своим добродетелям была еще и великой кошатницей. И когда она узнала, что своих кошек Катя с Агатой буквально вытащили из лап смерти, прониклась к обеим самой искренней симпатией. Агата училась в седьмом классе, когда они с Катей возвращались зимним вечером из оперного — давали «Щелкунчика», дело было перед Новым годом. Миновать Центральный рынок было невозможно: ненавидимый Катей, он застил любой путь из центральной части города на Пушкинский жилмассив. Проходя мимо этой мерзкой махины, состоящей из каких-то курятников, облепивших два старых корпуса, Катя с Агатой вдруг заметили прямо на обочине черный полиэтиленовый пакет, который шевелился. Сначала взвизгнули хором, подумав, что там крысы, однако пакет был целым, без дырок и наглухо завязанным. Да и для Крысиного Короля, пожалуй, маловат, со смехом успокоила дочку Катя.

— Мама! — вскрикнула, догадавшись первой, Агата. — Там щенки или котята! Здесь же стоят всегда, предлагают…

Они кинулись к мешку. И верно, там оказались котятки — совсем маленькие, полуслепые. Их было всего двое, и оба, на счастье, живые.

Катя решительно скомандовала:

— Так, доча, ты — одного за пазуху, я — второго! И бегом в ветеринарку, круглосуточная есть на Советской.

Так в их жизнь пришли Дуся и Шер, две прекрасные девочки кошачьего племени, новогодние кошечки-сестрички.

2016 год

Несмотря на то, что для Агаты все сложилось очень удачно и благоприятно — только учись, Кате, конечно, первые год-полтора было лихо — дочь уехала, и осталась только, что называется, одна дорога: дом — работа.

Работа у Екатерины Николаевны была ответственная, а оттого тяжелая — она служила инспектором по недвижимости в государственной структуре.

Как обычно бывает в госсекторе, денег там платили не слишком щедро, а спрашивали так, словно сотрудники все поголовно ездили на золотых «майбахах», купленных на зарплату. Однако за восемнадцать лет Катя уже как-то попривыкла к напряженному графику и особо не задумывалась о смене места работы. Коллектив был в целом неплохой, дело свое инспектор Мороз знала прекрасно, а уж экономить при средней паршивости, как выражалась другая Катина бабушка Олимпиада Алексеевна, зарплате она научилась мастерски.

Пока Агата училась в школе, они даже умудрились три раза съездить на море — один раз в Сочи и дважды за границу: в Турцию и на Кипр.

Прошлым летом Катя за компанию с Любой Бондаренко и ее семьей побывала в Крыму, Агата же предпочла на каникулах волонтерствовать в одном из хосписов Подмосковья.

Дочь вообще выросла какой-то, на Катин взгляд, излишне социально активной: вместе с другими студентами она то собирала в соцсетях деньги на операцию какому-нибудь безродному бедолаге, за которым ухаживала, будучи санитарочкой, в больнице. То участвовала в проекте против абортов, то пристраивала несовершеннолетних мамочек на работу… Впрочем, активность ее была направленной в позитивное и полезное русло, Катя же только удивлялась тому, как ее дочь успевает все: и учиться, и работать, и помогать обездоленным, да еще и проводить время с Анной Михайловной — старушка очень любила неспешные беседы за чашечкой чая.

За четыре года, проведенных Агатой в Москве, Катя дважды ездила к дочери: один раз летом, после первого курса, второй — зимой, прямо на Новый год. Тогда ее вытолкала в поездку подружка Машка:

— Катька! — возбужденно орала она в трубке. — Там билеты в Москву задаром раздают! Давай, быстро бронируй, на тридцатое число успеешь! Новый год в Москве встретишь!

— Да ну, Мань… — заартачиласть было Катя. — Я не собиралась никуда…

— Кать, ну ты чего такая инертная стала? — возмутилась подруга. — Старость, что ли?

Катя, устыдившись, зашла на сайт и успела взять билеты. Это был замечательный Новый год, встречали его все вместе: и Анна Михайловна, наряженная в черное бархатное платье и жемчуга; и хлопотливая Зоечка Петровна, у которой дети жили где-то в глубинке, а в Москве, кроме ее хозяйки, не было ни одной родной души; и Агата, которая, правда, в полпервого умчалась к друзьям; и Катя, немного уставшая после самолета и смены часовых поясов, но тем не менее довольная… Проведя в блаженном ничегонеделанье, разговорах с Анной Михайловной и прогулках по новогодней Москве неделю, Катя вернулась в Новосибирск умиротворенной. Машка, благородно вызвавшаяся присматривать за Катиными кошками, встретила ее на пороге:

— Ну что? Не жалеешь, что потратила такие страшные деньги на поездку? — спросила она.

— Не жалею, — улыбнулась Катя, обнимая подругу. — Спасибо тебе, дорогая, что ты меня заставила!

В суматохе экстренных сборов, обсуждений всяких хозяйственных вопросов, которые Агате предстояло решить самой (в частности, вызвать, наконец, сантехника починить кран на кухне), Катя не рассказала дочери о разговоре с Корольковым. И была рада тому, что есть возможность промолчать об этом событии.

«Сейчас я уеду в Барнаул, потом — в Крым и, возможно, Агата подзабудет обо всем этом, — размышляла Катя, стоя перед сном в душе. — Она молодая, у нее своих девчачьих дел хватает, а история с Сашей Корольковым слишком сложна даже для меня самой, чтобы впутывать сюда еще и девчонку с ее неуемной энергией и желанием спасти мир хотя бы в моем лице! Незачем ей пока вникать в эту мою печаль, еще, не ровен час, и в самом деле начнет его разыскивать, что, с ее талантами-то, может привести к положительному результату! Мне бы самой хоть как-то разобраться с этими нахлынувшими, словно цунами, эмоциями».

Агата хотела увезти Катю на вокзал — крошечная синенькая «тойотка» стояла под окнами. Но Катя успокоила дочь: «Меня тетя Инна увезет, не подрывайся рано утром, спи. Сами доберемся». В свое время предполагалось, что, пока Агата в Москве, на машинке будет ездить Катя. Однако ожидания не оправдались: с вождением у той не заладилось, и, после того, как она пару раз снесла чужие бампера, от этой прекрасной идеи пришлось отказаться — слишком дорого обходились ее редкие, но меткие выезды. «Тойотку» приютили в своем пустующем гараже Оглудзе — Маша и Давид, и теперь на ней ездила только Агата, когда прилетала на каникулы.

Утром, как и обещала, за Катей приехала Инна. Вокзал Новосибирск-Главный от Пушкинского жилмассива был совсем недалеко, в каких-то пяти остановках по прямой, но тащиться с сумкой по троллейбусам или метро не хотелось, поэтому Катя с радостью уселась на переднее сиденье Инкиного «соляриса»:

— Куда там мне идти-то, Ин? — поинтересовалась она. — Там же где-то отметиться надо, что я явилась?

— На, — Инна протянула ей папку с документами. — Здесь твои бумажки. Сначала поезжай в институт, занятия проходят там же, где и всегда. Зайдешь в кабинет двести восемь на втором этаже, отметишь у секретаря командировочное удостоверение, она тебе все расскажет. Потом поедешь в гостиницу, адрес в папке.

— Да поди разберусь, — зевнула Катя. — Поехали. Вези вот теперь меня, раз втравила в эту авантюру…

В электричке Катя умудрилась поспать: народу в будний день в вагонах было совсем немного, и она, чувствуя себя каким-то если не бомжом, то французским клошаром уж точно, воровато оглянувшись по сторонам, подложила под голову надувную подушку и улеглась на все три сиденья. Укрывшись своей любимой павловопосадской шалью, в последний момент захваченной в дорогу, Катя свернулась калачиком и уснула. Ее всегда замечательно убаюкивал стук вагонных колес и легкое покачивание поезда: чучух-чучух… чучух-чучух… Через пяток минут этого чучуханья она обычно засыпала.

До Барнаула проспать, конечно, не удалось, однако время скороталось, и до института повышения квалификации, где проходило обучение инспекторов по недвижимости, Катя добралась свежей и отдохнувшей. Она быстро отметилась у секретаря — бессменной Аллы Игоревны, которая Катю сразу узнала — та обучалась на этих курсах уже в третий раз.

— Катенька! — обрадовалась Алла Игоревна. — Давай командировочное и беги скорей в триста шестую! У вас еще две пары по гражданскому праву, пять минут назад началось.

— Здравствуйте, Алла Игоревна! — улыбнулась Катя. — У меня сумка, я ведь прямо с вокзала…

— Оставляй, оставляй ее здесь! — она отодвинула дверь большого шкафа-купе. — Потом придешь и заберешь. И знаешь что, пойдем, я отведу тебя. Доцент Кузин, он такой, знаешь…

— Какой? — испугалась Катя.

— Своеобразный человек, — махнула рукой Алла Игоревна. — Может воспринять опоздание как личное оскорбление.

— О господи… — прижала ладошку к губам Катя. Она терпеть не могла опаздывать.

— Ой, да ладно, Катюша! Не переживай ты так. Бери тетрадку, вон там, на тумбочке, для вас приготовлено все, ручку бери и пойдем.

Пока поднимались на третий этаж, Катя с любопытством спросила Аллу Игоревну:

— А из каких городов в этот раз группа?

Ей всегда было интересно общаться с коллегами из других регионов, узнавать, как складывается практика по тому или иному случаю: несмотря на то, что работала Катя в сфере недвижимости уже очень давно, законодательство часто менялось, и решения по делам иногда приходилось принимать только после изучения законов и консультаций с коллегами.

— Ой, Катюш, в этот раз разнарядку прислали, — махнула рукой Алла Игоревна. — Не поверишь! Огромная группа из Якутии — двадцать человек…

— Господи, там-то что регистрировать? — изумилась Катя. — Одна же тундра сплошная, откуда у них столько народу?

— Ну вот так, — продолжила Алла Игоревна. — И еще столько же из Бурятии. И ты вот у нас одна из Новосибирска.

— О как! — озадачилась Катя. — А что это меня одну отправили?

— А всего одно место оставалось, — ответила секретарь. — От вас мальчик какой-то должен был приехать, но в последний момент заменили.

— Да, — подтвердила Катя. — Федька. Оболтус, экзамен не сдал.

Алла Игоревна между тем остановилась перед дверью аудитории: оттуда слышался голос преподавателя.

— Ну пойдем, Катюша, — сказала она и открыла дверь.

Зайдя в аудиторию, Алла Игоревна произнесла:

— Дмитрий Павлович, прошу прощения. Приехала еще одна слушательница.

— Да-да, — ответил мужчина с «эспаньолкой» и в стильных очках, стоящий за кафедрой. — Пройдите.

Катя «прошла», на ходу кивнув Алле Игоревне, и остолбенела.

Аудитория была «поточная», не слишком большая: свободных мест виднелось немного. Однако поразило ее не это. В помещении не было ни одного человека европейской внешности, кроме доцента Кузина. Луноликие бурятские и якутские красавицы рядами сидели за партами аудитории. Мужчин было немного: буквально пять-семь представителей сильной половины человечества тех же национальностей разбавляли собой этот цветник.

Усаживаясь за парту, Катя чувствовала себя белой вороной, причем не в свободном полете, а в зоопарке: взгляды всех присутствующих были прикованы к ней. Наиболее пристально разглядывал ее доцент Кузин, который буквально уставился на вновь прибывшую — он даже очки поправил, очевидно, для того, чтобы лучше ее рассмотреть.

Катя еще не знала одного важного обстоятельства — заботливая Алла Игоревна второпях не успела ее предупредить: Дмитрий Павлович был известным казановой и не пропускал ни одной мало-мальски симпатичной юбки. Надо полагать, увидев в аудитории такое количество азиатских красоток, сей сердцеед некоторым образом приуныл, поскольку был все-таки поклонником традиционной для данной местности женской красоты.

И вдруг такая удача: опоздавшая оказалась мало того, что русской, так еще и поразительно красивой женщиной. Доцент Кузин воспрял духом. Приосанившись и вновь поправив на носу очки, он продолжил лекцию.