Саратон, или Ошибка выжившей

– Умер Максим – да и чёрт с ним! – Ксюха звонко чокнулась налитой рюмкой и хлопнула меня по плечу.

Первым, что я увидела утром, были листы анкеты, предусмотрительно убранные Ксюхой на подоконник. Под струившимся из открытой форточки ветерком листы трепетали белыми кончиками, как крыльями мотылька. Пахло зажаренными во взбитом яйце гренками.

– Проснулась? Садись, будем завтракать, – сказала бодрая Ксюха, разливая кипяток из электрочайника по мутным гранёным стаканам, где на дне залегали трухлявые комья заварки. – Крепкий чай – он с похмелья самое то!

Я на удивление чувствовала себя нормально.

– Да, сейчас, только умоюсь!

– Представляешь, Ерёма припёрся ни свет, ни заря! – сказала Ксюха, когда мы уселись с ней завтракать. – Я, конечно, тебя не стала будить. Начал спрашивать про анкеты, только я по глазам его вижу: о тебе беспокоится. Уж не знаю, рассказал ли ему Орлов про ваше вчерашнее, но он дёрганный был весь какой-то, на себя не похож.

– Думаю, не рассказал. Так-то Орлов не болтун.

– Значит, Ерёма просто переживает, почему не пришла, – Ксюха положила в свой стакан чая три ложки сахара и принялась неторопливо размешивать. – Ты давай, приходи в себя, и начинай думать, как в Самару поехать. Если надо – я могу сама с ним поговорить. Ну, а что? Скажу, что мы с тобою тогда поспорили. Быстро ли тебя рассекретят.

– Дурацкий какой-то спор, и дурацкая идея, – сказала я.

– Если есть идеи получше – давай обсудим.

– Я не хочу снова врать.

– Да понятно. Только вот говорить одному чуваку, что ты сделала так из любви к другому, полная лажа!

– Этого можно не говорить, – я отвела взгляд в окно. – Настоящая правда ведь в том, что я стесняюсь своей фамилии. Я её ненавижу. И из-за этого ненавижу себя. Это главная причина вообще всего, что со мной происходит!

– Так-так-так, – сказала Ксюха, нахмурившись, – мы же вчера закончили кукситься! Ну-ка, вдоооох – и успокоилась. Ты подумай, что мы сейчас обсуждаем реальный план, как фамилию эту тебе поменять. И реального кандидата, заметь, с нормальной такой фамилией. Будешь Полина Ерёмина. Как по мне, так вполне красиво звучит.

– Ксюха! Да что ты такое говоришь? Ты сама себя слышишь? – я оттолкнула стакан с чаем, чуть не опрокинув его на стол. – Да, я очень хочу поменять фамилию, я всё время про это думаю, с раннего детства, но не такой же ценой! Это подло – использовать человека в собственных меркантильных интересах!

– Ну и дура, – спокойно сказала Ксюха. – Я пытаюсь тебя спустить, наконец, на землю, с твоих розовых облаков. И не вижу ничего плохого в том, чтобы совершить подходящий обмен. Он тебе фамилию, ты ему постель. Ну, не понравится – разведёшься, делов-то. Фамилию после развода можно обратно и не менять. Главное, детей не торопись заводить.

Меня передёрнуло.

– Да не могу я, постель… Не представляю ни с кем, кроме одного человека! А человек этот мне вчера дал понять, что я его недостойна.

– Да уж, – безжалостно продолжила Ксюха, – ты с этим делом как-то подзадержалась. Не довела тебя до добра пустая романтика. Берегла себя для любимого, а любимому это даром не нать. Ой, Полина, прости, прости, я больше не буду! У меня просто сердце болит за тебя, подруга ты моя милая!

Мы замолчали, уставившись каждая в свою тарелку с остатками гренок.

– Понимаешь, – наконец сказала я, – я ведь всё это знаю. Что пора быть практичней и выбросить глупости из головы. Если я неудачница по жизни, то надо брать, что дают, и не замахиваться на большее. Меня жизнь учит-учит, тычет-тычет мордой об стол, а я всё надеюсь судьбу обмануть. Всё, хватит. Больше я и пытаться не буду что-то там изображать.

– Подожди-подожди, – оторопела Ксюха, – почему вот ты так говоришь? Я про «изображать». Ты ведь не прикидывалась и не выдавала себя за ту, кем не являешься. Ты просто раскрепостилась и стала свободней. Ну, конечно, любовь тебя окрылила, но ведь это всё равно была ты, самая настоящая! Уж я-то знаю.

Я вздохнула и взяла с подоконника анкету.

– Вот по-настоящему и напишу. Заполню в анкете всю правду. А потом будь, как будет.

– А ты знаешь, я думаю, что Олег всё поймёт, – сказала Ксюха. – Расскажи ему, что постеснялась назвать себя, потому что боялась насмешек, как сто раз уже было. Что тебя травили в школе и поэтому у тебя комплексы. И ты собиралась признаться, только не могла набраться смелости, ну, а тут всё само собой получилось. Ну не каменное же у него сердце! Должен понять.

Я почти успокоилась и поверила Ксюхе. Мне очень хотелось поверить. Хуже ведь всё равно уже не будет. Постараюсь всё объяснить Олегу. Да чего там – стоит только прочесть в анкете фамилию, как любому всё станет ясно.

– В общем, ты сиди заполняй, а меня уже Игорь ждёт. Ерёма сказал, что он вечером придёт за анкетой, так что тебе ходить никуда не надо. Посидите, чайку попьёте. Или вот – полбутылки ещё осталось! – Ксюха вынула из тумбочки коньяк и помахала им в воздухе. – Есть, правда, нечего, но мне что-то подсказывает, что не с пустыми руками Ерёма придёт. Кстати, я свою «Чудо-печку» забираю. У Игоря же в комнате плитки нет, а на общую кухню мне ходить надоело, там общественная курилка и воняет мусоропроводом. А так хоть картошку запечь, хоть манник. Всё, целую, не кисни! И приоденься – я твои вещи вчера из угла-то достала, колготки даже не порвались. Вот, сложила на стуле.

Ксюха ушла, а на меня опять навалились сомнения. Может, лучше просто не открывать, если придёт Ерёма? Вот зачем это мне теперь, если в книжный клуб я ходить всё равно больше не собираюсь. От мысли, что придётся столкнуться с Орловым, у меня твердело комом под рёбрами и становилось трудно дышать. Я не смогу делать вид, что ничего не случилось. Это будет мучением, находиться в одной компании с человеком, который тебя отверг. И ведь все другие это почувствуют, и относиться станут ко мне по-другому. Пусть не плохо, даже жалеючи, только это всё унизительно-невыносимо. И фамилия! Все узнают мою фамилию. И Орлов узнает, и это будет катастрофа. Нет, я не вынесу от него презрения, или хуже того – брезгливости, мне хватило его извинений за ненужную, неугодную мою нежность.

А с другой стороны, можно в клуб не ходить, но поехать в Самару. Кто увидит анкету? Только Ерёма. С ним мы можем договориться, тем более, если я соглашусь поехать в Москву. Я, конечно, не дурочка, и понимаю, что подразумевает такая поездка и чем, с большой вероятностью, дело закончится. Но так, может, оно и к лучшему? Ведь Ерёма мне тоже нравится. Кстати, имя у него такое красивое, древнерусское – Олег. И чего я его называю как все, Ерёмой? Может, это сама судьба сделала за меня выбор, и мне не нужно метаться, как Белке. «Хоть за первого встречного» – на прощанье сказала мне мама, а Олег, прямо скажем, завидный жених. Умный, добрый и даже немножко красивый, стал, по крайней мере, в последнее время. Ну, и самое главное – я нравлюсь ему по-настоящему. Он меня не обидит. Он будет меня беречь. Да, вполне себе неплохая идея – съездить, развеяться. Даже если поедет Орлов, я уже буду как бы и не одна, и это меняет всё кардинально. Если ты под защитой мужчины – отношение будет всегда уважительным. И тем более, если мужчина сам уважаем. Что ж, если ехать в Самару, то как девушка Олега. И пусть Орлов увидит, что на нём свет клином не сошёлся. И я пользуюсь спросом и популярностью, а не рыдаю в подушку. Клин, клин… О, вспомнила: клин клином вышибают. Вот и попробую вышибить и начать новую жизнь. Без страданий, тоски и мучений. А Олег мне, опять же, поможет с работой. Он устроит меня к себе, в свой активно набирающий обороты книжный бизнес. И как Игорь и Ксюха, мы организуем семейное дело, если надо, я тоже пойду на бухгалтера. Точно! Мы с Ксюхой вместе пойдём. Подумаешь, немного переучиться! Кстати, мы сможем вместе с Олегом в августе съездить в Тушинск. Это сейчас практически невозможно, но Олег обязательно что-то придумает.

Я мотнула головой и зацепилась взглядом за своё отражение в зеркале.

– Эй, – сказало лохматое отражение, – ты опять размечталась и наворотила фантазий? А ведь только что обещала, что загадывать больше не будешь. Остановись. Сделай то, что решила, остальное выбрось из головы. У тебя никогда не случается по-задуманому.

Я вздохнула, достала из сумки ручку, и начала заполнять анкету. Пискина Полина Юрьевна, место рождения – город Тушинск…

Глава 7. Жизнь продолжается

Я едва успела закончить, как раздался короткий знакомый стук. Быстро проведя расчёской по волосам, я открыла дверь.

– Привет, хорошо, что ты дома, – сказал Олег, тщательно вытирая ноги о коврик у двери, – а я быстро, только анкету забрать.

– Проходи. Я включу сейчас чайник.

– Было б здорово, сегодня на улице резко похолодало, – Олег пригладил волосы на затылке ладонью и слегка улыбнулся. – Ветер просто насквозь продувает. А я по дороге заказ выкупил, талоны свои аспирантские отоварил. Урвал неплохой такой ветчины. Вот, тут ещё хлеб и масло. Где у тебя ножик? Я сам порежу. И досточку тоже достань.

Я с удивлением наблюдала, как Олег по-домашнему просто нарезал продукты и сложил бутерброды на тарелке такой же пирамидкой, как делал мой папа. На левой руке у него красовался протекторный браслет новых Casio.

– Олег, вот анкета, – я протянула крупным почерком заполненный бланк, – только ты прочитай прямо сейчас.

– Давай, – он вытер пальцы салфеткой, – я продолжу жевать, если не возражаешь. Голодный, как волк! Да и ты не сиди, ешь пока. Стоп. Не понял. Чья это анкета?

– Моя, – сказала я. – Понимаешь, давно собиралась тебе сказать… В общем, Полина Пискина – это моё настоящее имя.

– Настоящее? – он медленно отложил надкушенный бутерброд, застыл на мгновение, словно не веря своим ушам, а потом вскочил, опрокинув стул, и навис надо мной, оперевшись о стол руками. – Значит, вот так, да? И зачем же нужна была эта ложь?

Лицо Олега внезапно исказила такая злость, какую невозможно было даже представить от этого только что дружелюбно расслабленного человека.

– Я попробую тебе объяснить, сядь пожалуйста! – мне показалось, что он сейчас на меня набросится и станет душить.

Но Олег развернулся и с силой пнул ногой упавший стул.

– Хрень какая-то. Значит, ты не Жанна, – разочарование слышалось в его голосе. – Не Жанна. А я, можно сказать, это имя последний месяц перед сном повторял. А ты – Полина…

Он внезапно словно задохнулся и закашлялся.

– Кажется, до меня дошло. Ты – та самая Полина Писакина! Ну, конечно. И это твоя дурацкая заметка. Ты специально пробралась в клуб, проползла, как змея, чтобы потом строчить всякие пасквили!

– Но послушай… – я вдруг забыла все слова, что прокручивала ещё недавно в голове в качестве объяснений. Я всегда терялась от выплесков бурных эмоций, уходила, если была возможность, или замирала, не включаясь в разборки. – Я не хотела никого обманывать…

– Не хотела? – Олег перебил меня, развернувшись, резко сорвал очки и потёр двумя пальцами левый глаз. – Ну, конечно, ты хотела как лучше. Только думала при этом исключительно о себе.

– Да не думала я о себе! Я вообще ни о чём тогда не думала! – я сорвалась на крик, не понимая, что происходит. Я была не готова к этой внезапной вспышке негодования.

– Вы всегда думаете, что знаете за другого, как ему лучше, – Олег смотрел куда-то в окно невидящим взглядом. Без очков, которые он продолжал сжимать в одной руке, его лицо казалось беззащитным и уже совсем не злым, а каким-то обиженно-детским. – Только больше всего на свете я ненавижу ложь и врунов. И неважно, по какой причине ты всё это сделала. Важен только сам факт. У меня не может быть ничего общего с таким человеком.

И такая горечь была в его голосе, что я забыла о себе под внезапным приливом нахлынувшего сочувствия и нежности. Передо мной был какой-то другой Олег, пронзительно печальный, как Демон с картины Врубеля. В его тёмных глазах колыхалось смятение, подрагивал опущенный вниз уголок тонких губ, и казалось, что он сейчас бросится в это окно и сорвётся в прощальном полёте. И мне вдруг захотелось остановить, обнять одинокого чёрного ангела, захотелось прижаться и уткнуться носом в пульсирующую синюю жилку его ключицы и так замереть навечно.

– Надеюсь, ты понимаешь, что в клубе теперь ты лишняя. – Олег скомкал в руке лист анкеты и бросил его на стол резким движением руки, словно отвесил пощёчину. Не глядя больше на меня, он надел очки, перекинул через плечо портфель и вышел из комнаты, не лишив себя удовольствия хлопнуть дверью.

Два расставания за два дня.

Я взяла скомканный лист и стала медленно разрывать его на всё более и более мелкие кусочки, бросая их на пол возле себя, словно лепестки майской черёмухи.

Значит, это была иллюзия. Ни Орлов, ни Ерёма меня не любят. Я придумала для себя эту сказку, потому что мне очень хотелось. Но чудес не бывает. Я неинтересна настолько, что меня не хотят даже слушать. И как скомканный лист бумаги меня отшвырнули и выбросили. И фамилия здесь ни при чём, потому что в обоих случаях дело не в ней. Но тогда получается, дело во мне? В моей сути, в моей натуре, в моей личности? Я всю жизнь полагала, что корень зла кроется именно в ней, в проклятой фамилии. Но Орлов, например, про неё не узнал. А Ерёма как будто не обратил внимания.

Для начала надо признаться себе самой: не получилось. Я хотела сбежать из Тушинска и начать новую жизнь. И вот хоть и коряво, но первая часть удалась. Я сбежала к «первому встречному» городу. Незнакомому, непонятному, стылому. Я старалась, очень старалась с ним сжиться. Я терпела его весеннюю пыль и июньский пух тополей, забивавших глаза и ноздри. Его слякотную осень, до костей пробиравшую холодом плохо отапливаемых комнат. Его бесконечно долгую мрачную зиму и короткое липкое лето. Но теперь я постоянно думаю о своём родном городе. Милый мой Тушинск! Он теперь вспоминался огнями центрального парка, яркими пёстрыми клумбами петуний и гиацинтов, нежно-розовым ароматным цветением персиков и журчанием прозрачной воды арыков. И хотя я знала, что ничего этого сейчас не осталось, только развороченный асфальт грязных улиц и сухие деревья, заметённые песком, что засыпал уже почти полностью обезлюдевший бассейн под открытым небом, я помнила лучшие моменты своего детства. В Тушинске ещё оставались мама и папа. Мои родные, они всегда меня любят и ждут. Значит, мне надо быть вместе с ними. Значит, всё вернётся к истокам.

И если у меня не получилось начать новую жизнь, может быть получится начать старую заново? Смерть меня не пугает, у меня с ней особые отношения. А позор, тот, что был для меня хуже смерти, растворился во времени вместе с людьми, что о нём помнили.

Защита диплома прошла спокойно и предсказуемо. Мне задали два дополнительных вопроса, на которые я знала ответы, и больше улыбчивые экзаменаторы меня не мучали. А потом, в деканате, когда в будничной обстановке я получала свои «красные корочки», меня попросил задержаться замдекана Лукин, лысенький и подвижный, как стриж.

– Полина, что ты надумала про работу?

В универе давно уже не было распределения, и спрос на выпускников отсутствовал, но наш факультет стабильно обрабатывал заявки: на смену устаревшим ЭВМ на рынок хлынул мощный гонконгский поток Пентиумов и Целеронов, и специалисты, способные вдохнуть жизнь в неведомую железную зверушку и обучить пользователя языку и дрессировке, были весьма востребованы.

– Да пока ничего. Я хотела бы съездить сейчас домой, а потом уже определяться.

– Конечно-конечно, домой съездить надо. А я хочу тебе предложить остаться на кафедре. В универе грядёт масштабная сетевая революция! Ты могла бы поучаствовать. Зарплата на первое время, конечно, не очень. Но зато за тобой остаётся общага. Отдельная комната. А ещё талоны на питание в универовской столовке, интересные командировки по всей стране.

– И в Москву? – спросила я.

– И в Москву. У нас грандиозные планы. Слышала про Интернет?

Я и слышала, и читала. Предложение было заманчивым и интересным. И я по-прежнему не имела абсолютно никаких планов, чем заняться начиная с сентября. Меня даже пугала необходимость что-то узнавать, пытаться куда-то пристроиться. Любое общение по-прежнему мне давалось с большим трудом. Я сосредоточилась на ежедневных подходах к полуразбитому телефону-автомату в нижнем холле общежития: дозвониться до родителей стало почти невозможно. В основном, не было соединения, а в редкие минуты удачи слышимость была настолько плохой, что удавалось уловить лишь обрывки отдельных фраз. Я кричала в трубку во весь голос:

– Папа, у меня всё хорошо! Да! Всё хорошо! Как у вас? Я не слышу! Что? А, вот сейчас слышу. Говори!

Кое-как я узнавала, что аэропорт закрыли совсем. Что добраться можно только на поезде, но узловые станции тоже то открывают, то закрывают. Ильхом обещал папе узнать надёжный маршрут, и как только, так сразу мне сообщат. А ещё необходимо, чтобы мне сделали пропуск, даже к родственникам пускают теперь не всех. Но спасибо Ильхому, он и здесь помогает. Рая и Лёня передают привет, бабушка тоже.

– Сколько времени у меня есть, чтобы подумать? – спросила я Лукина.

– До конца августа, но чем раньше, тем лучше.

Я вернулась в общагу и стала прикидывать, сколько денег у меня осталось: сколько отложено на поездку, и сколько на жизнь. В этом месяце у меня ещё будет повышенная стипендия, и если ничего не случится, очередной перевод от дяди Володи. Он стабильно помогал мне с прошлого года, когда денежные послания из Тушинска прекратились. По всему выходило, что до конца августа я не протяну даже при сильной экономии. По-хорошему, на работу надо выходить прямо сейчас.

Я спустилась в холл к телефону и на удивление быстро услышала в трубке длинные гудки: связь установлена. Только трубку никто не снял. Странно, обычно в это время мама всегда дома: она давно работала по полдня, и, кажется, даже не всю неделю. Я поднялась в комнату и до вечера маялась, сидя на подоконнике и глядя в серо—жёлтое небо: на город наползал смог, ставший в последнее время уже привычным. Когда я повторно спустилась к телефону, диск со стёртыми до неразличимости цифрами пришлось крутить минут сорок. И опять – длинные гудки без ответа. А вот это уже повод начать волноваться! Весь следующий день я провела, набирая номер и вслушиваясь в телефонный сигнал с нарастающей тревогой. Неужели они обрубили и связь? После того, как на следующий день дозвониться опять не получилось, я отправилась к земляку Антону Гаврилову. Может, он что-то знает? У него ж папа лётчик, и потому всегда было больше информации, чем у других.

– Поль, мои перебрались из Тушинска вот уже месяц как. – Антон смущённо мял сигаретную пачку дешёвой «Примы». Мы стояли с ним на крыльце его общежития. Когда он открыл мне дверь своей комнаты, я успела почувствовать запах вермишелевого супа из пакетика и увидеть мелькнувшую голову с бигуди. Даже тюфяк Гаврилов обзавелся парой. Вместе сподручнее.

– Но кто-нибудь из знакомых у тебя там остался? Со двора, из школы, соседи? Давай позвоним хоть кому-нибудь, просто узнать обстановку!

– Сейчас подумаю. – Антон затянулся «Примой» и наморщил лоб. – Нет, Поль, прости. Эта зима всех подстегнула, начали просто бросать жильё и уезжать, как говорится, с одним чемоданом. У нас же хоть и юг, но ночами в январе стабильный минус, и без отопления и горячей воды очень тяжко. Не говоря уже о продуктах. Никто в Тушинске больше не верит, что жизнь там образуется. Наоборот, всё идёт к тому, что город сотрут с лица земли. Просто чтобы уничтожить напоминание о чьей-то красивой жизни. Стой-ка! Вспомнил! Я сейчас.

Антон метнулся по лестнице вверх, и вернулся через пять минут с маленьким чёрным блокнотом в руках – алфавитной записной книжкой. Раскрыв его на букве Ф, он поводил пальцем по строчкам:

– Вот, нашёл. Филатов Илья, одноклассник. Я с ним несколько месяцев назад созванивался. Он из тех, из немногих, кому ехать совсем некуда. Семья большая, мать, бабка и три сестры. «Землю жрать будем – но не уедем», это так его бабка сказала, она у них там за старшую. Из тех бабок, что ишака на скаку остановят. Такая всех переживёт. А, так вот, пошли, попробуем Илюхе набрать.

Антон сумел дозвониться примерно минут за двадцать и договориться с Ильей, что тот попробует что-нибудь узнать и завтра в это же время будет у телефона. Но хороших новостей наступивший день не принёс. Филатов сходил по названному адресу, и ему никто не открыл.

– Полина, ты раньше времени только не кипишуй, – бодро гудел в трубку Илья, – может, я припёрся не вовремя. Это было около шести вечера. С часик потолокся, поймал возле подъезда какого-то старикана, он сказал, что, вроде, твоих видел на днях. Да, дозвониться до них я тоже не смог, но тут элементарно – может, аппарат сломался. Вечером, конечно, лучше бы сходить, посмотреть хотя бы – светятся ли окна. Но вечером мы не ходим, дома сидим. Первое время, как ввели комендантский час, ещё были поползновения. А потом прекратились, после того, как нарушителей еле живых на улицах подбирали несколько раз, избитых до полусмерти. А одного и совсем… Из арыка достали. Он там несколько дней пролежал. Да, вот так здесь сейчас. Я зашёл зато к Сане Петрову, друг мой там неподалёку от твоих живет. Он тоже подключился. Узнаем, обязательно узнаем! Ты набирай меня сама, не стесняйся.

А на следующее утро из деканата прислали вертлявого абитуриента, который передал, чтобы я мчалась туда быстрее – мне будут звонить, кто-кто, я почём знаю, беги давай, сказали – срочно.

«Папа!» – радостно забилось сердце. Конечно, родители знали телефон деканата, и воспользовались, чтобы связаться. Я бежала, не останавливаясь, пока не почувствовала, как острой болью закололо в правом боку. Но надо торопиться, надо ни в коем случае не пропустить звонок! Вдруг, действительно, что-то сломалось в старом способе связи, и сейчас папа скажет, как теперь мы будем общаться, а ещё – можно ли сейчас рассчитывать на поездку в Тушинск.

– Поля, вот здесь садись, возле телефона, – суетливый Лукин встретил меня на пороге деканата и указал на стул, – я буду в комнате рядом, чтобы не мешать. На, попей воды, ты вся красная, бежала, видать, как полоумная. Мужчина, который звонил, сказал, что наберёт ещё ровно в двенадцать. Пять минут у тебя в запасе, чтоб дыхание перевести.

Телефон придушенно затрещал, и я немедленно схватила трубку:

– Папа! Папа! Что там у вас случилось?

Но это был не папа. Это был дядя Володя, папин брат. Не дав мне опомниться, он сразу начал говорить:

– Поля, ты это… Не знаю, как сказать-то, ё-маё. Короче. Отец завтра к нам сюда доедет. Он с товарищем на товарняке… бежал, в общем. Бросил там всё и бежал, садами-огородами. Мы тут комнату ему приготовили. А я за тобой приеду. На неделе, как договорюсь с подельником. На машине приеду, заберу тебя, значит. Посидим, потолкуем, вот же итить…

Меня бросило из жара в холод. Догадка тошнотой подкатила к горлу. В висках застучало.

– Дядя Володя, почему ты говоришь только «отец»? Он что, один поехал? А как же мама? Что значит «бросил там всё»?

– Поля, крепись, так сказать. Мама погибла. Я сам мало, что знаю, Юра мне с вокзала уже позвонил, перед отходом поезда. Они ж без билетов, ждали, кому можно сунуть, чтобы в вагон нелегально пустил. Главное, через границу пробраться.

– Как она погибла? – деревянным голосом спросила я.

– Вышла вечером, по темноте. Точнее, выбежала, она была не в себе. Перед этим позвонил Лёня и сказал, что Рая умерла. Трубку сняла мама. И сразу потом бросилась на улицу. А отец спал в этот момент. Поль, ты прости меня, итить-колотить, что я на тебя сейчас это всё вываливаю, без подготовки, но Валентина сказала, лучше уж сразу. В общем, наверное, она хотела к Ильхому, другу их, значит, чтобы помог с выездом на похороны. И на улице, недалеко от дома, пьяный чучмек докопался – и очередью из автомата. Так всё внезапно случилось…

Как в замедленной съёмке откуда-то сбоку на меня навалился затоптанный вздутый линолеум и придавил тишиной.

Через пять дней я тряслась в кабине ржавой колымаги – Володиного «Рафика». Он приехал за мной к обеду и планировал добраться до их посёлка до ночи, преодолев четыреста километров по разбитой дороге.

– На один день с подельником договорился. Завтра мы снова в рейс.

Володя калымил на «Рафике» практически без выходных, перевозя какие-то грузы на пару с товарищем. Валентина после закрытия стройки и увольнения работала на своём дачном участке. Шесть соток исправно кормили семью, а кое-какие излишки сбывали на рынке.

У меня разламывалась голова, и плыло перед глазами. Несмотря на то, что Ксюха провела эти дни со мной, капая мне валерьянку, заваривая чай и пытаясь накормить куриным бульоном, я так и не вышла из состояния ватного ступора. Я не могла проплакаться, оттого тело моё затвердело как кусок мяса в морозильнике. Оно с трудом принимало немного воды, совсем отказываясь от пищи. Спать не получалось, только иногда накрывало тяжёлой дремотой. Мысли неповоротливыми жерновами крутились вокруг воспоминаний маминого лица. Вот она придирчиво осматривает мой новый наряд – себе она обновки покупала всё реже и реже. Вот улыбается, зардевшись, когда папа приносит с улицы большой букет жёлтых кленовых листьев. Вот, волнуясь, разрывает край конверта и вынимает из него тетрадный листок письма от Раи. Вот, смотрит в стену невидящим взглядом: «Я должна её похоронить». И я думаю, что уже в тот момент она всё знала. Потому и не собиралась уезжать. Старшая сестра приняла на себя болезнь, младшая должна была уйти следом. Как и предсказала цыганка со станции Саратон, пуля оборвала мамину жизнь. Мама всю жизнь боялась, и чего боялась, то и сбылось. Может быть, поэтому она всегда мне недоговаривала, рассказывая о своих родственниках? Чтобы я ненароком не узнала ненужного, не навесила на себя, вместе с грузом прошлых историй, горя-злосчастья? Но получается, если исполнилась первая часть предсказания, страшная и жестокая, значит, исполнится и вторая?