Саратон, или Ошибка выжившей

– Ну-ну, и за кого же Петрунина вышла?

– Не поверишь, – оживилась Катька, – за прикольного дядьку. Он, конечно, постарше лет этак на десять, но симпотный такой, работящий, не пьёт! Приехал сюда к сестре, помочь ей продать квартиру. А сестра по соседству от Таньки. Ну и слово за слово. Так теперь они Танькину квартиру тоже хотят продать, чтоб всем вместе уехать в Челябинск к родителям. Ох, с квартирами-то засада: очень сложно продать. Все как уезжать ломанулись – так они за бесценок пошли. Местные поначалу покупали, а потом перестали: говорят, скоро вы нам всё просто так отдадите.

Катька качнулась на табуретке и скривила лицо. Мы сидели на кухне, и за окном было непривычно темно, хотя, как и раньше, стрекотали кузнечики, и ветерок шевелил занавески. В Тушинске отказались от вечернего уличного освещения. Фонари стояли ободранными палками, мусор скапливался вокруг, вытесняя сладкий запах акаций тошнотворным зловонием.

– Они уже нехило тут устроились. Город хотят переименовать. Мол, теперь он в другом государстве, и название должно быть на их языке. Вот как не было Тушинска никогда на картах, так и не будет. Город-призрак. – Катька вздохнула. – Кстати, ты подожди, сейчас Митька придёт и проводит. Мы теперь не гуляем по одиночке. Опасно.

Мы прощались на пороге квартиры, теребя и обнимая друг друга, как ни разу в жизни до этого, тяжело и безнадежно.

– Катька, ты обязательно напиши, как родишь! – сказала я, стиснув подругу за пухлые плечи и вжимаясь носом в ромашковые волосы. – Телеграмму пришли, слышишь! Дозвониться сюда всё трудней и трудней, я по часу родителей набираю. Мить, я прошу тебя, вы не теряйтесь! Если что – сообщите моим. Если будете уезжать.

– Вот ты тоже, концерт закатила, – выговаривал мне Митька, когда мы шли с ним по тёмной безлюдной улице, – ясен-трясим, я прослежу, и напишем, и сообщим. Ты ж для нас как родная. Я тебя хоть и мало знаю, но жене своей верю, она из всех подружбаек тебя выделяет. А уехать нам правда придётся, даже раньше, чем думали. Слышал я – неспокойно здесь скоро будет. На юге, в Душанбе, уже полным ходом война. Настоящая. Они, типа, между собой, кланами, ну и русских гонят, и бывали случаи, что того… В общем, ты скажи своим: шутки кончились. Всё, Полинка, заходь в подъезд, побегу, а то я не жрамши ещё после смены. Увидимся!

Митька чмокнул меня в щёку и вскинул ладонь на прощанье. Я смотрела ему вслед, пока силуэт не растаял в ночной темноте. Митька своё обещание выполнит – он напишет мне про рождение сына, пару строк в телеграмме, письма перестанут отправляться и доходить где-то в это же время. Он успеет зайти перед самым отъездом и передать отцу адрес и фотографию: счастливая Катька и щекастый младенец на фоне проволочного каркаса когда-то обвитого цветами входа в Центральный парк. Когда я потом написала по этому адресу, мне ответили незнакомые люди: были, поехали дальше, доберутся и сообщат.

– Пап, а ты в курсе, что на юге война?

Мы сидели за завтраком, запивая светлым чаем намазанные вареньем ломти серого хлеба. Мамина привычка консервировать «с запасом» теперь позволяла не только самим питаться овощными и фруктовыми заготовками, но и обменивать их на шампунь и стиральный порошок на барахолке.

– Всякие разговоры сейчас ходят. А тебе кто сказал? – папа озабоченно нахмурился.

– Митька вчера. Они вещи пакуют. После Катькиных родов сразу поедут к родне в Подмосковье. Папа, а как же там тётя Рая, на юге? Ну, пожалуйста, вы же знаете всё! Что она говорит?

Я ждала, что сейчас вмешается мама и начнёт, как обычно, переводить разговор с неприятного на пустяки, переставлять на столе предметы, вскакивать и открывать форточку, поливать алоэ на подоконнике, набирать в чайник воду. Но мама молчала, глядя в стену перед собой.

– Рая болеет. Мы не хотели тебе говорить, чтоб не волновалась. У неё рак.

Папа говорил очень тихо, посматривая на застывшую маму. Её горькая немота поразила меня до дрожи.

– Мамочка! Что же будет теперь, мамочка? – не вставая со стула, я прильнула к маме, и она обхватила меня, прижавшись. Папа встал рядом с нами и начал гладить по очереди по головам. В том момент мне впервые стало действительно страшно.

– Дядя Лёня сказал, что они никуда не поедут, – продолжал папа тихо. – Сыновья их отучились в России, там и осели, оба работают, семьи, дети у них. Встали, в общем, на ноги, можно не беспокоиться. А вот Раю выписали из больницы и сказали – домашний уход. А по сути – отправили умирать. У неё уже метастазы, сделать больше ничего невозможно. Она еле ходит. Лёня как-то работает, по полдня. Бабушка к ним переехала, дом свой хоть за бесценок, но продала. Смотрит за Раей. Сама уже старенькая, но немного по дому шуршит, помогает. И конечно, Рае никто не говорит, что там во внешнем мире творится. А творится, действительно, всякое. Беспорядки. Аэропорт перекрыли. Мама хотела слетать, да куда там! Поезда пассажирские непонятно, как ходят, и билеты на них не продают. Лёня надеется переждать. Рая дорогу не вынесет.

– Пап, мам, ну а вы? Что вы думаете?

– Думаем переехать, – сказал папа, – квартиру вот на продажу выставили. Только спроса нет. Был вариант, что переведут нас с Комбината по ведомственной линии, обещали мне даже в Обнинск, или в Сибирь. А потом разговоры все эти стихли, а начальство у нас теперь новое, местное, ничего не знает, только плов варит на улице в больших котлах. Я недавно Ильхома спросил – это нынешний мой руководитель – мол, Ильхом, обрисуй перспективу, на что надеяться. Он ответил, что мы на севере, до нас война не дойдёт. Там, на юге, всегда горячо было, там граница. А у нас всё как раньше, конечно, не будет, а как будет, он сам не знает. Но надеется, что хорошо. Рано или поздно. Ильхом – толковый парень. Он сразу, как появился, в гости в дом пригласил, в бывший коттедж председателя горисполкома. Председатель даже мебель оставил, как было, и вещи, он самый первый уехал. Ну и вот, Ильхом стол накрыл, с женой и детьми познакомил. Я вас, сказал, Юрий Михайлович, очень как специалиста уважаю. Я только формально руководитель, ну, вы понимаете, по-другому нельзя сейчас, надо, чтобы на постах свои люди стояли. Но вы работайте, как привыкли, и советы от вас принимать буду, только не на людях, а в моём кабинете. В общем, сработались.

– Пап, ну а если? – спросила я. – Не зря же все уезжают.

– Ну не все, Полюшка, это только так кажется. Многим и ехать-то некуда… Германия своих этнических принимает, денег даёт да жильё, программу открыли специальную, для переселенцев. А у кого, как у нас вот, в Российской глубинке родня, не особо торопятся. Той родне самой нынче туго. Вова пишет, что Валентина уже без работы, как и все, на рынке чем-то торгует. Он сам благо что с баранкой, крутит, выкручивается. Но на шею им садиться сейчас – даже не представляю. Вот если б квартиру продать, да вещи наши хорошие, да работу найти по специальности… Ты не думай, я не сижу просто так. Узнаю, общаюсь, прикидываю.

– Я должна её похоронить, – сказала мама металлическим голосом, – до тех пор я никуда не уеду.

Папа вздохнул, а во мне зашевелилось нехорошее предчувствие. «Скосит одну болезнь, а вторую пуля». Я встряхнула головой, отгоняя всплывшее в памяти подслушанное предсказание. И без того тошно, эти глупости лучше не подпускать. Но ведь мама наверняка думает об этом. Она так изменилась! Простая короткая стрижка вместо пышной рыжей химки, тени под глазами, согнутая спина.

– Мам, пап. Может, я тоже смогу что-то сделать? – спросила я.

– Полюшка, ну, придумала тоже! – воскликнула мама и всё-таки встала, засуетилась, тряпкой заходила по столу, собирая хлебные крошки, – мы же взрослые люди, нас двое. А тебе вот самое главное – парой обзавестись. Ты об этом сейчас лучше думай. Моё сердце болит за тебя, пока замуж не вышла. Как помочь-то тебе, я не знаю! Ты давай уж там как-нибудь побойчее, и наплюй прям на всё, что я говорила. Выходи хоть за первого встречного!

– Мам, – сказала я, – успокойся. Никуда я не денусь, все выходят, и я как-нибудь. Да я знаю, знаю. И помню, помню. Ой, я всё поняла, да, пожалуйста, ты уже по второму кругу! Мам, пойдём собираться, завтра же у меня самолёт.

Следующим утром город накрыл туман. Мы вышли из дома, едва рассвело. Рейсовые автобусы давно отменили, пешком до аэропорта – минут сорок. Папа нёс чемодан, мы с мамой – большие сумки, куда она натолкала, помимо одежды, покрывала, скатерти, полотенца и простыни: «на приданое тебе собирала». Я прикидывала, во сколько мне обойдётся такси по приезду, и краем глаза отмечала зарастающие травой тротуары вдоль высохших арыков, полчища муравьёв на серой коросте пыльных стволов чинар, что раньше каждую весну начинали кокетничать свежей побелкой, выцветшие фасады когда-то ярких домов: жёлтых, брусничных и апельсиновых. Стаи бродячих собак, сплошь породистых, бывших домашних любимцев, рычанием предупреждали близко не подходить. И везде мусор и бурые лужи, сломанные качели детских площадок, и вороны, кружащие над пустыми глазницами мёртвых цветочных клумб. Вороны больше не улетали из города, они царствовали в Центральном парке, обустраивая гнёзда в кабинках ржавого скелета колеса обозрения. Я так хотела отсюда уехать, но теперь мне стало жалко мой город. Он был болен, он был заброшен, он был больше никому не нужен. Смерть, что когда-то обосновалась в городе, медленно всасывала его в себя. Я перестала вглядываться в туман, я не хотела, чтобы Тушинск запомнился мне таким, я понимала, что сюда уже вряд ли вернусь, и поэтому уставилась под ноги, и так прошла всю дорогу, и только перед самой посадкой в самолёт непрестанно оборачивалась, жадно всматриваясь в лица родных. Папа улыбался своей солнечной улыбкой, мама прижимала одну руку к груди, и, привстав на цыпочки, отчаянно махала мне второй.

Через два месяца в Тушинске отключили горячую воду и газ, а через полгода в город вошли люди с оружием и объявили комендантский час.

Глава 6. Ноктюрн пустоты

Он сидел прямо в центре, парень моей мечты: Фёдор Орлов, собственной персоной. Всё те же синие глаза с густыми ресницами – любой девице на зависть, римский профиль и скуластые щёки с ярким румянцем. Метр девяносто – даже сидя, он смотрелся выше остальных, расположившихся на стульях вокруг. Я запнулась на входе в аудиторию и замерла на пороге, не в силах оторвать глаз.

– Девчонки, проходите! – откуда-то сбоку взметнулся восклицательным знаком Ерёма, – добро пожаловать в наш книжный клуб! Сюда, здесь есть ещё два места.

Олег Ерёмин, аспирант-математик и руководитель этого кружка, выделил нам два места в созданном при ФОП новом клубе. Универовский ФОП (факультет общественных профессий) переживал не лучшие времена: студенты больше не интересовались историей искусств и французской философией, не хотели играть потрёпанные пьесы в самодеятельном театре, и только английский с выдачей переводческих корочек спасал положение. Проще говоря, ФОП загибался, а его руководители изнывали от отсутствия животворящих идей. Этим и воспользовался Ерёма, предложив организовать на базе ФОПа книжный клуб. В поисках «высокой» универовской поддержки он самолично бегал со свежими изданиями Булгакова и Стругацких от ректора к профсоюзу и потрясал ими перед настороженными лицами: доколе, доколе, я вас спрашиваю, мы будем сопротивляться волне просвещенья?! На дворе конец тысячелетия, девяносто четвёртый год! Благодаря своему напору, а также оставленным «для ознакомления» экземплярам, он выкружил себе три часа вечернего времени в маленьком кабинете на третьем этаже, лабораторном физическом практикуме, где на полках вдоль стен тускло зеленели экраны осциллографов, опутанных проводами, как водорослями, а коробки со стрелочными вольтметрами походили на запас метательных приспособлений замедленного действия.

Сделать свой книжный клуб Ерёма мечтал с самого детства. Он был из тех, про кого говорят «запойный читатель». К выпускному классу он прочитал все книги в их поселковой библиотеке, и немалым стимулом поступать в Новосибирск была возможность получить доступ к книжному, как он думал, изобилию большого города. А ещё Ерёма страдал от отсутствия в своём окружении единомышленников, тех, с кем можно было бы обсуждать, высказывать своё честное мнение, и смаковать чей-то новый оригинальный взгляд на прочитанное. Ему хотелось жарких дискуссий и споров, ему казалось, что вот в таком обмене мыслями и чувствами и есть смысл человеческого общения.

Поначалу дело у Ерёмы не шло, не хватало авторитета и внешней привлекательности. Тёмные отросшие волосы, закрывая брови, падали на квадратную оправу очков с толстыми линзами так, что глаз не разглядеть, чёрная футболка и джинсы с широким солдатским ремнём – про Ерёму хотелось сказать «тёмная материя», он гармонировал с физическим практикумом и не представлялся в другом интерьере.

На первое заседание книжного клуба никто не явился. Ерёма сделал выводы: он объявил клуб закрытым, запись в него строго регламентировал, и начал терпеливо ждать. Первой откликнулась Белка, резвая поскакушка с факультета на факультет и с парня на парня. У неё были маленькие острые зубки и рыжая чёлка, она переживала очередное расставание и топила горе в поэзии. Белка была принята с условием, что приведёт с собой двух друзей и расскажет о клубе ещё десяти. Приведённым друзьям было сказано аналогично – Ерёма интуитивно просек эффект пирамиды. Мы с Ксюхой пришли на третье заседание.

– Ну что, давайте знакомиться! – Ерёма подтолкнул нас в центр круга и вышел сам, по очереди указывая на книголюбов. – Это Игорь, Лена, Мансур, здесь Наташа и Борис, Фёдор Анатольевич Орлов – моё почтение!

Ерёма картинно кивнул в сторону моей мечты, Орлов шутливо взметнул руку «под козырёк». Какой же он красивый! Я почувствовала, как щёки заливает румянцем. И так близко, в полуметре от меня, как никогда не было раньше. Мир моментально сузился до его лица с приветливой улыбкой, и эта улыбка – невозможно поверить! – была предназначена для меня. В горле моментально пересохло, воспоминания нахлынули, как сладкий аромат акации, внутри всё перевернулось. Я вспомнила разом, как высматривала его после школьных уроков, как часами гуляла вокруг озера в надежде заговорить, как, превозмогая себя, ходила в хулиганский квартал, представляя, что прекрасный Орлов заметит меня, если сумею пройти мимо,слегка коснувшись. Заметит, а может быть даже заговорит. О большем я и не думала. Но даже этого в школе не удалось добиться: Орлов необъяснимо сторонился народа, кроме обязательной школьной программы не участвовал больше ни в чём, и напрасно вокруг его дома гуляли нарядные одноклассницы. Теперь я изредка видела его в студгородке, и даже пыталась мелькать у него перед глазами, то карауля возле общежития, чтобы пристроиться по ходу его движения, то изучая расписание занятий его группы, чтобы стоять, словно невзначай, напротив аудитории, из которой выбегают после звонка студенты-математики. Но Орлов проходил мимо, не глядя, он не знал о моём существовании, ну, ещё бы, ему нужна королева, такая, что будет под стать.

– Королёва. Меня зовут Жанна Королёва.

Я слышу свой голос как будто со стороны. Вижу отвалившуюся Ксюхину челюсть. Смотрю прямо в глаза Орлову, и он улыбается мне навстречу. Внутри меня будто загораются лампочки гирлянды, много маленьких разноцветных огоньков, что щекочут, мигая, в разных местах, той, новогодней, радостью предвкушения.

Улыбнувшись Орлову, и кивнув по кругу каждому – какие же они все милые! – я села на расшатанный стул, как на трон, задрав подбородок. И потом, на выходе из клуба, не помня, что вообще было на заседании – последний час меня качало на волнах своей мечты – с особой чёткостью я отмечала приветливые лица девушек и заинтересованно осматривающие – парней, Ерёму, что вызвался проводить нас с Ксюхой, и Орлова, уплывающего за горизонт. Только подумать – мы будем с ним вместе! Вместе – неважно что, да хоть бы и просто дышать одним воздухом.

– Ну, ты, мать, даёшь! – Ксюха попрощалась с Ерёмой и больно сжала мой локоть, возвращая в реальность. – Какая ещё, нафиг, Жанна?! Как ты теперь будешь выпутываться?

Я же молчала, осознав ситуацию. Но только не так, только не сейчас! Я не могла допустить унижения, что обычно следует после оглашения моей фамилии, на глазах своего возлюбленного. Унижения смехом, брезгливостью или пренебрежением – бывало и так, да что там говорить – недавно в университетской редакции я опять хлебнула по полной всё, о чем старалась забыть.

– Не знаю, Ксюха. Только клянись, что не выдашь! Зови меня Жанна, а дальше посмотрим.

– А, ясно. На Орлова глаз положила. Парень он видный, конечно. Вы, вроде, из одного города с ним? Странно, что до сих пор не заобщались. На, подержи!

Подруга воткнула мне в руку квадратное зеркальце и принялась яростно начёсывать затылок.

И вот как объяснить Ксюхе с её ярко-красным ртом, металлическими клёпками на косухе и звонким голосом, что заобщаться с Орловым я никак не могла. Меня сразу бросало в жар от одной только мысли о ситуации, где осмелившись заговорить, я получу холодный и равнодушный отлуп. Ведь сколько бы я ни старалась попасть в его поле зрения, всё равно оставалась незамеченной. Я решила, что совсем для него не интересна. Да и ноги мои привычно наливались тяжестью, стоило лишь представить необходимость первого шага навстречу любому парню. Нет, Ксюха всё равно не поймёт. Сытый голодного не разумеет.

Но свершилось чудо, и теперь я смогу видеть обожаемого Орлова и разговаривать с ним несколько раз в неделю. Это больше, чем я мечтала когда-то, это даёт мне надежду, что всё получится! Он же так тепло улыбнулся, когда я представилась! И расправил плечи, чуть подавшись вперёд, расстегнул верхнюю пуговицу на рубашке и покрутил шеей, словно ему стало трудно дышать. Да, представилась я, конечно, какой-то Жанной, ну и что, я потом выкручусь, я скажу, что Жанна – это такой псевдоним. Точно! Есть же у меня псевдоним Полина Писакина, ну и будет ещё один – Королёва Жанна. Главное – я смогу, я сумею с ним сблизиться, и тогда как-нибудь всё устроится.

Я практически забросила подготовку к диплому, мне вдруг стало резко не до него. Потому, что такая весна бывает только раз в жизни – весна ослепительно белой, пьянящей своим сладко-приторным ароматом черёмухи, от которого то кружится, то тут же проясняется до прозрачности в голове. Весна прозрачных ливней и ультразелени осмелевших травы и листьев. Весна открытых окон студгородка, из которых разносится звонкий «Ласковый май», и хочется выбежать на крыльцо и танцевать, кружиться без остановки, раскинув руки, ощущая всем телом нежность свежего ветра. Той весной я была хоть недолго, но неистово счастлива.

Вот уже два месяца, как по вечерам пятницы и воскресенья, я ходила на встречи книжного клуба, который переехал в малый зал универовской библиотеки – каморка уже не вмещала желающих. В библиотеке было светло и уютно, большие окна с лёгкими белыми занавесками выходили на лес, начинавшийся сразу за этим корпусом универа. Мне нравилось приходить сюда иногда просто так, засветло, и садиться в самом углу зала за рассохшийся старенький стол с потрескавшейся лаковой поверхностью и облупленными углами. Нравилось дышать неповторимой смесью запахов книжной пыли, старой пожелтевшей бумаги и деревянных шкафов и полок, смотреть, как покачиваются за окном высокие сосны, и мечтать. Я мечтала тогда не о каких-нибудь сказочных алых парусах, а о простом завтраке или ужине на маленькой кухне, очень похожей на Тушинскую из детства. Только на этой кухне будем на табуретках возле стола сидеть мы с Орловым, а на высоком детском стульчике рядом – наш малыш, мальчик или девочка – это не важно. Малыш будет радостно стучать маленькой ложкой по тарелочке с кашей, разбрызгивая её во все стороны, а Орлов полосатым льняным полотенцем вытирать его румяные щёчки. Я, в красивом цветастом халатике, поправлю розовую клеенчатую скатерть и передвину к центру фарфоровые белые чашки с голубыми незабудками, а потом начну разливать свежезаваренный чай для взрослых и компот для малыша. Фёдор будет что-то рассказывать, малыш гукать и звонко вскрикивать «папа», а я гладить по очереди их одинаково светлые волосы, замирая от счастья. И мы все обязательно будем смеяться, как когда-то мы с мамой чуть не падали с кухонных табуреток, если папа нас чем-то смешил.

На заседаниях книжного клуба по вечерам по центру зала стулья расставляли кругом, достаточно тесным, чтобы расслышать любого участника: обсуждение проводилось вполголоса, мы не хотели мешать тем, кто занимался в соседнем, большом зале библиотеки. Да и лишнее внимание привлекать было ни к чему. Клуб стал настолько популярен, что Ерёма начал отказывать претендентам на членство: «приходите в новом учебном году, сейчас группа укомплектована». О нашем клубе стало известно даже в ректорате, когда я написала пробуждающую весеннюю заметку в «УЖ» под названием «Мы ждём переменок!», где говорилось в том числе и о том, что «книжный клуб Олега Ерёмина – хороший пример обновления молодёжной культуры». На протокольном стиле настояла осторожная Мальцева: «знала бы ты, Пискина, сколько этих переменок я здесь пережила…»

Правда, Ерёме заметка совсем не понравилась.

– Кто-нибудь знает, кто такая Полина Писакина? – спросил он на очередном собрании. – Видели, что она накатала про нас в «УЖе»?

– Нет, а что? – Ксюха была сама невинность.

– Она сравнила наши заседания с «Тайной вечерей»!

– И что такого? Нас ведь у тебя ровно двенадцать. И мы тоже впитываем новые знания. Разве что не жрём, – Ксюха, не удержавшись, прыснула в кулак, – хотя, кажется, там было что-то про духовную пищу…

– Терпеть не могу библейские сюжеты. И решительно не вижу никакой связи. Если я найду эту писаку, я ей всё популярно объясню. Хотя сдаётся мне, что это мужик. Ну, тогда разговор будет ещё жёстче.

– Олег, да пусть пишут, что хотят, – в разговор вступил гривастый чернобровый Мансур, барабаня пальцами по коленке, – мы же не стремимся к закрытости. Наоборот, мы стали популярны, и лично мне это очень нравится, со мной девушки стали охотней знакомиться!

Все засмеялись, кроме продолжавшего хмуриться Ерёмы.

Я всё это время рылась в сумке, доставала сначала одну тетрадку, потом, полистав её, убирала обратно и доставала другую, роняла ручку и наклонялась за ней под стул, возя по полу бестолковой метёлкой растопыренных пальцев – лишь бы не смотреть на Ерёму. Мне очень хотелось возразить ему, что вся литература на этих сюжетах если и не основана, так уж точно ими пропитана, но я боялась разоблачения. Нет, ни у кого не должно возникнуть ни малейшего подозрения, что Полина Писакина, она же Пискина – это ваша покорная Жанна Королёва. Потом, потом я, конечно, признаюсь, и тогда всё рухнет и позор неминуем. А может, и не признаюсь, может, и не придётся, и всё как-нибудь само сложится, как-нибудь рассосётся.

Мне было неловко видеть сердитого Ерёму, я не хотела его задеть и жалела, что распоясалась до слишком смелых сравнений в этой несчастной заметке. На самом деле, Олег – молодец. Мог бы уже бросить аспирантуру, и вовсю заняться собственным книжным бизнесом, но он продолжает учиться. Считает, что хорошее образование в будущем обязательно пригодится.

А начинал свою книжную эпопею Ерёма с книгообмена на Щуке. Почему именно Дом культуры имени Щукина стал площадкой расцвета книготорговли, никто и не вспомнит. Может быть потому, что большой навес над крыльцом позволял укрыться от непогоды разномастным любителям книжных новинок, что раскладывали принесённые для обмена сокровища поначалу прямо на разложенных на полу газетах. А может быть потому, что директором Щуки в то время был родственник кого-то из первого независимого Сибирского издательства, заинтересованного в скорости сбыта своей продукции. Так или иначе, но Щука быстро приобрела популярность у книголюбов, и по субботам и воскресеньям троллейбусы и трамваи, ходившие до остановки «ДК» были набиты по самую крышу. Ерёма довольно быстро стал Щукинским завсегдатаем, всё благодаря тому, что его родная тётка работала в московском издательстве, и Ерёма мог получать новинки, что называется, из первых рук и потом обменивать или перепродавать их с солидным наваром. Он довольно быстро стал местным экспертом благодаря начитанности и эрудиции, позволявшим ему определять важность книг и сортировать их для равноценного обмена. Например, за одного Толкиена давали семь Достоевских, а двухтомник Стругацких котировался как один Воннегут. Помимо азарта обмена, это позволяло быть в курсе самых-самых новинок – Кастанеда и Голдинг, Ерофеев и Солженицын, «Аквариум» и «Лолита» – всё это в нескольких экземплярах стало первым раздаточным арсеналом нашего книжного клуба, в котором я по-прежнему числилась Жанной: паспорта у меня никто не спрашивал.

Внимательная Ксюха отметила, как я изменилась.

– Ты уверена, что прозрачная кофточка на обсуждение Маркеса – это прям то, что надо? – спросила подруга, когда мы собирались на очередное заседание клуба. – Да ещё с таким декольте. У тебя весь лифчик наружу. Юбка ладно, у тебя красивые ноги, можно и показать, но тогда сверху надо скромнее, а не то перебор. Ты молодец, конечно, что вылезла из своих вечных джинсов, но вылезла как-то сразу прям вся.