Бездонная яма

Пролог

— Давид, скажи это ещё раз.

Руки взмыли вверх. Она исследовала его лицо, каждый миллиметр кожи, провела вниз по лбу и пробежала средним пальцем по пушистым ресницам. Они ощущались как струны под пальцами, и Джина могла поклясться — если бы она только умела хорошо считать, то смогла бы назвать точное их количество. Немного левее и вниз — нос с небольшой горбинкой: маленький подъём и тут же спуск. Странно немного — у неё самой такого нет.

— Я говорил это больше сотни раз, Джина.

Второй рукой провести по теплой щеке, едва ощущая выступающую щетину.

— Пожалуйста.

Ухо обдало горячим дыханием друга. Джина съёжилась, но занятие своё продолжила.

— Глаза карие, тёмно-карие, как кора дуба, да, именно… Волосы чёрные, будто смола, но от этого солнца уже совсем выгорели и стали каштановыми. Жёсткие, на мой взгляд… Чувствуешь? — Руку перехватили, заводя куда-то вправо, и Джина пропустила через пальцы отросшие волосы друга. И вправду жёсткие… Собственные, пусть и короткие, но многим мягче, приятнее на ощупь, что ли. Не забыв об ещё одной детали, Джина тут же коснулась ушей. — Кожа смуглая, есть горбинка на носу, веснушки там… Немного.

— Со скольки ты бреешься?

Она прошлась по губам, тут же отдёрнув руки, стоило им зашевелиться, но Давид упрямо вернул их на место, показывая, что в этом нет ничего страшного.

— С шестнадцати. Щетина — бурьян на мужском лице, уверяю тебя. Только привёл себя в порядок, как к утру проросла ещё одна поляна.

Его губы были полными. Особенно нижняя, потрескавшаяся.

— Мне уже двадцать один, а на лице, как в пустыне воды, — ничего.

— Ты же девчонка, дурочка! — присвистнул Давид, явно поражаясь глупости подруги. — Так я ответил на все твои вопросы? — спросил он с лёгким раздражением.

— Не сердись, войди в положение несчастной меня, — рассмеялась Данте.

Колебание воздуха, и вот она сидит, потирая свой лоб. Щелбан.

— Ты вредный, — надула губы девушка.

— А ты капризная и пользуешься моей добротой. Не будь ты слепой, то я бы давно уж выбил…

— Давид! — прозвучало на тон выше, чем обычно. Друг цокнул, поняв свою ошибку, и слегка сжал её ладони.

— Прости, не подумал.

Злость сменилась милосердием за долю секунды. Она всегда такая — всепрощающая и забывающая гадости, сказанные в её сторону.

— Да-а-а, с этим у тебя всегда было туго, — протянула Джина.

— Эй!

Они рассмеялись так, как смеются дети, — невинно и чисто.

В главном торговом городе Италии — Флоренции — летом по-настоящему душно. Будто тебя закатали в банку, откуда не выходит воздух. Вообще. В такие дни Джина Данте, а именно она была той единственной слепой на всю Флоренцию, погибала от жары. Возможно, кто-то ютился под крышей, в прохладной кухне, откуда простирался вид на дивный сад, но светловолосая девушка, ни сном ни духом не знавшая о том, какого именно цвета её волосы, не могла усидеть на одном месте.

Её ждал мир. Тысячи ощущений, запахов, звуков, вкусов, но не видов, на которые она молилась каждый день, стоило солнцу подняться над горизонтом. Порой из-за этого изъяна — единственного уязвимого места — её до костей пробирала боль обиды, и казалось, она тонула в себе, в этой чаше, переполненной сожалением, и не могла найти выход.

Человеком, который поддерживал её извне, был Давид Сонье. Неусидчивый, непрошибаемый юноша, известный своим непоседливым и детским характером. Они познакомились на семнадцатом году её жизни. Тогда тётушка Берта, теперь уже старушка-кормилица, оповестила о том, что у них наконец-то появились соседи. Участок рядом с землями Данте, совсем крохотный, всё же нашел своих хозяев. Родители Сонье не были богатеями и бежали из крохотного Сан-Марино в поисках работы — это всё, что она могла знать тогда.

Летние ночи — та пора, когда можно лежать и наслаждаться разговорами сверчков. Иногда Джина позволяла рукам рисовать в воздухе, не заботясь о том, как это может выглядеть со стороны. Её никто не посчитает дурочкой и не осудит. И она выражала своё настроение в этом скольжении. Кормилица молча сидела где-то неподалёку, занимаясь своими делами. Но в один из таких вечеров она отлучилась на несколько минут, оставив Джину одну. В соседнем саду послышался лай.

— Берта?

Ответа от кормилицы не последовало, только снова лай, но уже гораздо ближе. Существо рыскало где-то поблизости, и Джина почувствовала, будто внутри что-то потянуло вниз, ладони стали влажными. Её быстро настиг страх неизведанного.

— Берта, где ты? — громче крикнула она.

Джина поднялась на локтях, прислушиваясь.

— …за… блохастая бестия!… Ч-чёрт… — Грохот. Видимо, хозяин этого создания кубарем скатился по траве через кусты колючего шиповника. — Матерь Божья, за что мне такое наказание?…

Джина дёрнулась. Что-то шершавое и влажное прошлось по её ладони, и она прижала руку к груди. Она попыталась что-то сказать, но изо рта не вырвалось ни звука, будто она онемела от страха, который табуном мурашек прошёлся по холодеющей спине. «Оно» потёрлось о её рубашку чем-то мягким. Тяжёлое дыхание запыхавшегося человека оказалось с другой стороны, и Джина вскинула голову.

«Берта… Берта, где ты?!» — мысленно кричала Данте, дрожа всем телом.

— Бенил, слезь с неё сейчас же!

Лай в ухо как удар кувалды по голове. Джина коснулась своего лба, поморщившись. Какого чёрта здесь вообще происходит?

— Прости, он обычно тише воды ниже травы. Просто не привык к новой местности.

— Кто… он? — Джина повернула голову в сторону голоса.

— Пёс же, — раздался тихий смех. — Ах да, я забыл. Давид.

Говор сверчков стал на тон выше. «Пёс Бенил» тихонечко сопел, время от времени чем-то задевая её левую ногу. Присутствие посторонних напрягало.

— Ты не пожмёшь мою руку и не представишься? И почему ты смотришь всё время наверх?

— Мои глаза открыты?

— Что? Ты смеёшься надо мной? Постой… — Волны воздуха одна за другой врезались в её лицо. Давид определённо махал рукой, проверяя, должно быть, свою догадку. Перехватить его ладонь не составило труда. — Ты слепая, что ли?

— С рождения.

— Ох… Прости. Ещё и Бенил… Ты, наверное, здорово испугалась.

В ту ночь она узнала, что такое «собака». Мягкое слюнявое существо, которое называют верным другом человека. Впервые коснулась лица постороннего и разговаривала с ним всю ночь напролёт. Берта тогда так и не появилась. Может, не хотела мешать?

— Иногда мне кажется, что это иллюзия, — лёжа в привычной для себя позе, вдруг заговорила Джина. Давид сказал, что над их головами далеко-далеко есть звёзды. Данте попросила объяснить, что это и как выглядит, но всё равно не поняла, откуда свету взяться в кромешной тьме. В её небе звёзд не было…

— Почему?

— Иллюзия — это обман. То есть то, чего на самом деле нет. — Вытянув в пустоту руку, девушка вздохнула. — Что, если всё это обман? Сон или моя выдумка?

— Эй, но ведь я есть! — Её ткнули локтем в бок. — Реален и говорю с тобой. Джина, за твоим домом и даже дальше — мир! Целый мир!

— Какой? — не унималась она. — Нет цветов. Образов вокруг. Только тьма. Ты говоришь, что вокруг мир. Огромный, почти без границ, и куда бы ни шёл человек — есть продолжение?

— Да. За океаном есть ещё земля. Люди. Другие страны. Множество городов. Как те же звёзды в небе. Их тысячи, нет, миллионы — всех не счесть.

— Но передо мной этого нет. Не понимаю. Не знаю этого. У меня нет мира, но у мира есть я, и это нечестно.

— Неправда, — запротестовал Давид. — Он есть и для тебя, а если не получается увидеть — прочувствуй его. Проникнись им. Ты считаешь его несуществующим? Хорошо. А тебе рассказывали о колдунах?

Джина кивнула.

— Немного, правда…

Берта часто говорила о последних новостях. Во Флоренции пробегал слух о других людях…

— Они творят такие вещи, которые выходят за границы нашего понимания. Казалось бы — вымысел, а они существуют. Слухи не берутся на пустом месте. Для других это выдумки, можно сказать, та же иллюзия. Разве бывает так, чтобы у иллюзии была своя иллюзия? Нет. И я реален. Я жив и…

Его болтовня загнала Джину в угол. Она села, скрестив ноги, и слушала непрекращающуюся речь.

«Этот парень — одно сплошное противоречие любым моим словам», — подумалось ей. Казалось, если Давид не докажет свою правоту, то испарится.

— Тогда докажи, — прервав его пламенную речь, попросила она. — Заставь почувствовать, что ты живой. Такой же, как и я.

В следующую секунду её схватили за руки. Она вздрогнула.

— Это первое — ты почувствовала, что я могу что-то сделать. Я материален, — звонкий голос сошёл на свистящий шёпот, словно с ней говорил сам ветер. Затем обе её руки положили на его грудь, где сердце вытанцовывало под неизвестную мелодию.

— Зачем это?

— Замолчи и слушай.

Джина фыркнула, но послушалась. Первое, что она почувствовала под левой ладонью, — холод ткани. Грубоватой. Джина попыталась отнять руку, но Давид сжал запястье, отказываясь отпускать. И в следующую секунду как в левую, так и в правую что-то больно толкнулось. Чужое тело было горячим. Она почувствовала тепло, исходящее какими-то странными волнами, словно обволакивающее их обоих. А удары продолжали свой ход. Собственные — быстрые, чужие — медленные. Они такие разные, но до безумия схожие.

— Сердце у каждого своё, как и тело, чувства, ощущения. И, если я, такой же живой, всё ещё твоя иллюзия, то ты теперь — моя.

То ли от вечернего холодка, так некстати посетившего их, то ли от волнения и смущения Джина задрожала. Интересно было бы одолжить зрение Давида, чтобы увидеть, какое выражение сейчас на её лице. Смешанные чувства накрывали, как выразилась бы Берта, потоком ледяной воды. Она опустила голову и слегка покачала ею. Улыбка не заставила себя ждать. Ох, этот парень… Настоящее открытие.

Следующие пару часов они говорили о тех вещах, что находились «за чертой нормальности» для Джины: о школе, в которую ходил Давид, о его увлечениях, городе, где он жил долгое время, о братишке, получившем имя от прапрадеда. О жизни. Если бы только Джина могла знать все цвета, она бы с уверенностью могла сказать, что Давид пару раз мазнул кистью по её надоедливой черноте новым оттенком. Светлым и тёплым, как само солнце.

— Давид, тебя не будут искать?

— Нет, мои родители с утра и до ночи бывают где угодно, только не дома, — в его голосе затаились нотки чего-то, отдалённо похожего на обиду. — Так что если Бенил захочет заглянуть к соседке да погонять белок, то я могу рассчитывать на её гостеприимство, верно?

— А ты наглый, оказывается, — усмехнулась Джина. Воображаемая картина покрылась крапинками смеха нового знакомого.

— Буду расценивать это как «да, конечно»!

— Ладно-ладно, — сдалась она. — Только не жужжи.

— Ж-ж-ж-ж-ж-ж… Ж-ж-ж-ж-ж…

— Дурак, — рассмеялась Джина.

Она не знала этого человека, скорее чувствовала его и его движения, будто ещё в ту секунду, когда коснулась его сердца, между ними натянулась нить. Давид поднялся с места и начал кружить вокруг неё. Судя по тому, как гулял вокруг воздух, он размахивал руками, вот-вот собираясь оторваться от земли.

— Ты уже летишь? — усмехнулась она.

Всякое движение прекратилось, и шумные выдохи казались сейчас громче всего, что Данте когда-либо слышала.

— Да. К звёздам же, — отдышавшись, просипел парень. — Улечу в новую жизнь, наверное. В свою Флоренцию, где будет соседка-богачка Джина Данте. Зрячая Джина Данте. Да.

Незначительная мелочь, слетевшая с языка простака, звучала как предсказание.

— Было бы здорово… Правда.

Сладкий запах чайных роз всякий раз, стоило носу уловить его, напоминал ей о том дне. И пять долгих лет, которые они делили вместе, переживая взлёты и падения Давида, ночные кошмары и ужасные боли в глазах Джины, перепалки с Бертой, в последнее время препятствующей их общению, они, как и тогда, оставались рядом. По крайней мере, Джине так казалось.

1 глава

Эта ладонь, иногда дрожащая в силу возраста, вела её сквозь толпу. В своей темноте она оступалась и шла назад, когда кто-то случайно задевал плечом.

Ходить по базарам для слепого нелегко, однако весьма любопытно. Можно узнать о новых вещах, к некоторым прикоснуться и что-то себе выбрать. От обилия звуков, прикосновений и запахов кружилась голова, но Джина шла, сжимая ладонь кормилицы.

В толпе она чувствовала себя частью чего-то великого. Глупо, конечно, когда вокруг стояли гул, шуршание, лязг, удары остро наточенных ножей, так безжалостно лишающих голов разных рыбёшек, но это было так.

— Сушки! Только сегодня! Свежие сушки! Кому сушки? Подходи, народ! Сушки! — слева доносилось через лай голосов.

— Ма-ам, ну купи! Мам! — канючил какой-то малыш. Данте склонила голову и улыбнулась.

— Госпожа, не желаете ли сочных персиков?

— Рыба! Господин, подходите, не стесняйтесь!

— Свечи!

— Прекрасный выбор, госпожа! Не желаете ли приобрести это чудесное ожерелье? Оно отлично подчеркнёт ваши глаза!

Грубые, нежные, хриплые, звонкие — тысячи голосов в одной голове. Базар Меркато Чентрале казался ей лабиринтом. Когда-то Берта утверждала, что они просто-напросто идут вперёд и огибают толпу, чтобы подойти к тому или иному прилавку. Чаще всего это были отдалённые местечки, где продавали ткани или мыло. Они не закупались овощами и мясом — над этим трудилась прислуга, — потому старушка могла свободно забирать Джину и давать ей почувствовать частичку мира.

Больше всего та любила брать в руки кожу — небольшие лоскутки, невероятно гладкие и прохладные на ощупь. А ещё перекусывать пышками у старика Джана, сладкими, точно маточный мёд.

— Что говорят лекари? — поинтересовался пекарь.

В руках тут же оказалась горячая пышка. Джина подула на неё и осторожно откусила небольшой кусочек, который моментально растаял во рту. Если бы она могла, то закатила бы глаза от удовольствия. Но со стороны все могли услышать только неразборчивое мычание, несколько напоминающее стоны.

— Разводят руками, — тяжёлый вздох женщины перебился лязгом от заточки топоров и смехом ребятишек, пробегающих мимо.

— Что, совсем никак не исправить?

— Нет, её глаза были такими с рождения.

— Вздор. Если на то воля Божья, то она сможет видеть, — не унимался старик, и Джина получила ещё одну пышку, стоило первой закончиться наполовину.

— Господь карает за грехи, Джан! — возмутилась кормилица. — Разве на то воля Божья, чтоб малышка так страдала? Лучше не говори ничего, чем глупости.

— Не злись на него, — вмешалась Джина, разделавшись с угощением. Она достала из кармана платок и вытерла руки, перепачканные пахучим маслом. — У меня был грех, за который Господь взял маленькую цену.

— О чём ты, дитя? — удивлённо пробормотал пекарь.

Он не услышал ответа. Берта с шумом поднялась, поблагодарив его за угощение. Джина почувствовала, как её взяли за руку, вцепилась в ответ, вставая со своего места, и обняла старика на прощание.

— Ты ещё слишком юна…

— Берта, ты знаешь, что это правда, — настаивала Данте. — Матушки нет по моей вине.

— Молчи! — оборвала её старушка. — Даже мысли себе такой не позволяй! Госпожа покинула наш мир из-за того, что глубоко заболела во время беременности.

— Но она бы выжила, если бы согласилась убрать… — она не договорила, схватившись за горящую щёку. — Т-ты… Ты ударила меня?!

— И сделала бы так ещё раз! Она положила жизнь на это! Стоит уважать и благодарить её выбор, а не разбрасываться своим существованием, как разменной монетой! — гневно прошипела Берта и вновь ухватила её за ладонь, волоча через весь Меркато Чентрале.

В груди больно закололо. Джина поморщилась, потирая ноющее место. Как бы права ни была кормилица, она не могла с ней согласиться. Всё равно, какие слова они скажут или что сделают. Это она виновата, и попробовать снять с неё этот груз вины мог разве что только Бог.

Но и он неумолимо карал своим молчанием.

***

Под ногами — сотни шагов пройденного пути.

В руке — тёплая рука Давида.

И вновь надо куда-то спешить, но вот её уже не толкают в плечо, а под ступни редко попадаются булыжники, о которые невольно спотыкаешься, но продолжаешь лететь.

— Куда мы бежим? Остановись хоть на мгновение, я уже не чувствую земли под ногами! — тряся тянущую руку, почти кричала Джина. Давид резко затормозил, ударив пятками в землю. И тут же кубарем покатился вниз, стоило телам столкнуться.

— Ох ты ж… П-прости, я забыл.

Шипя и чертыхаясь, Давид поднялся. Джина протянула руку в ожидании помощи. Кажется, где-то неподалёку были люди — голоса еле-еле доходили до них, но острый слух ухватился за нить.

— Чтоб тебя, Давид… Где мы вообще?

— Тут немного, — отмахнулся друг.

— Куда «немного» вообще? — не унималась девушка. — Ты вытащил меня в ночь! Если кто-то прознает…

— Да не трясись ты так! Сколько раз мы сбегали? Десятки! Сотни раз! Тебе не десять лет, Джина! Сегодня день приговора. Разве ты не понимаешь, что это значит?

В голосе его чувствовалось… восхищение? Джина не могла точно описать то, что слышала. Но даже обрывки фраз ей уже ой как не нравились. Они пахли проблемами, а за ними всегда следовал нагоняй от Берты. В лучшем случае. В худшем же… Даже думать было страшно, что мог предпринять отец.

— Но кого? Ведь с последнего суда прошло больше трёх лёт. Если бы произошёл поджог, кража или убийство, то вряд ли…

— Братишка сегодня был у тётушки, — резко перебил её Давид. — Она сказала, что вечером будут разжигать костёр для осуждённого.

— Что?.. Человека?!

— Представляешь! Позавчера старик Джан донёс на соседей своей сестры. Рядом с ними мрёт скотина, дети болеют. Он сказал, что видел, как бабка делала этот… приворот, что ли. Дом перевернули вверх дном, Джина, я до сих пор не могу в это поверить!

На них обрушилась тишина. Всего на какую-то секунду, но внутри всё обмерло в предчувствии чего-то по-настоящему страшного. Джина обернулась на пронзительный крик, и сердце её ушло в пятки.

— Что это было? — прошептала она, словно их мог кто-то подслушать. Давид резко схватил её за руку и поволок за собой.

— Началось!

Вновь срываясь на бег, они поспешили туда, куда вели глаза Давида. Внутри, в горячо ненавистной темноте, тело обволакивал кокон страха. Что-то нехорошее подкрадывалось сзади и наступало на пятки.

— Эти… Эти люди что-то нашли?

— Да, говорят, в погребе больше десятка мёртвых овец! Чёрт знает, как такая слабенькая старушка на своем горбу затащила их в дом, — возбуждённо трещал Сонье.

— Может, она их живыми привела, а в доме уже?.. — предположила Джина.

— Почём знать?

— Но зачем ей столько овец?

— Да не они, — цокнул Давид, возмущённый глупостью подруги. — Ей нужна была их кровь.

На секунду Джина выпала из реальности. Она не слышала больше Сонье, поднимая из глубин своей памяти голоса. Тысячи, среди которых звучит лишь один нужный — голос жертвы.

Соседка старика Джана… Если память не подводила, то это была женщина средних лет. Не такая уж и старушка, если подумать. Кажется, того же возраста, что и почти вся прислуга её отца. Вполне милая, добрая душа, с которой Джина пару раз говорила. Та женщина приторговывала тканями на рынке, и у неё было самое лучшее место.

Да, у неё были завистники. Но чтоб старик Джан, да и из-за такой глупости, как торговое место…

«Джина, это ничего, что ты не видишь мира. Порой даже зрячие — ещё те близорукие идиоты, которые дальше носа своего и не видят», — вспомнились ей слова Берты. Она поджала губы, не испытывая в душе той же радости, что и Давид.

***

Она кричала. Надрывала голос, оглушая всех.

Чтобы услышали.

Чтобы оправдали.

Но её слышала только взволнованная Джина.

— Будьте прокляты вы да ваши отпрыски, грешники! Будьте прокляты!

В голове раздавалось эхо проклятий, насланных женщиной, но её голос был полон боли, и Джина не могла противиться тому, что слышала на самом деле. Та женщина словно кричала им о том, что мир несправедлив. Её родимые пятна приняли за метки Нечистого, обвинив в колдовстве и причастности к тёмным силам.

И как же громок был её крик…

— Что делает эта ведьма? — пропыхтел рядом голос недовольного зрителя.

Джина потеряла равновесие и упала на колени: кто-то проскочил между ней и Давидом, задев её и не удосужившись даже извиниться.

Гам и свист поднялись над толпой. И это отнюдь не та весёлая толпа, которую Данте спокойно обходила с Бертой, гуляя по рынку.

Нет.

Это сборище, дышащее жестокостью, рвало глотку, выкрикивая ругательства. И она отказывалась верить в то, что люди, дети солнца, за одну лишь долю секунды обернулись в чудовищ, плюющихся ядом.

Джину схватили за грудки, резко подняв на ноги. Знакомые руки стряхивали пыль с грязной одежды.

«Я ничего не делала по своей воле», — возник голос несчастной в голове девушки. Она задрала голову вверх, словно осуждённая стояла прямо перед ней.

— Отрубите ей руки! — проревела какая-то женщина совсем рядом с Джиной.

— Это омерзительно!

— Давид? — потянувшись рукой куда-то в сторону, окликнула она друга. Кто-то хлопнул по ладони.

Проклятье! В этой давке она совершенно бессильна.

«Меня заставили! Я не виновна!»

— Давид!

Ответа не последовало. Слишком громкий рёв вновь прокатился по толпе.

Не сосредоточиться, чтобы услышать шаги друга. Голосов вокруг слишком много. Кто-то смеялся, кто-то сквернословил, а кто-то даже ревел. Круговорот непонятных слов. Она шла назад, но вокруг снова и снова раздавались возмущённые выкрики, вопли. Джина бы сошла с ума, если бы не мощнейший раскат грома. Но разве так грохочет гром?

Замершая на миг толпа заставила её насторожиться.

— Кто только что выстрелил? — шепнул голос.

— Дева Мария, она всё ещё жива!

Паника набирала новый оборот. Сбоку сдавленно охнули.

— Зачем ты выстрелил?! — Джина распознала и этот грубый баритон. Это был отец Давида. Голос его сочился злостью и ядом.

Боже, если их только заметят в столь поздний час — выговора не миновать.

— Сонье! — еле слышно, но строго шепнула Данте. — Давид!

— Я здесь, Джина, здесь, — донеслось сзади. В её взъерошенный затылок тяжело дышал друг. Он подался вперёд, опуская голову ей на плечо.

— Ты её не убил!

— Что это было? — все так же тихо спросила Джина.

— Старик Джан выстрелил. Попал в грудь, но не в сердце. Старушка захлёбывается собственной кровью, горя в огне. Как бесчеловечно… Эти люди совсем выжили из ума. Я представить не мог, что всё обернётся именно так. Давай выбираться отсюда, Джина.

«Я хочу уйти на покой. Я больше не хочу терпеть эту боль!»

— Она… м-молится?

Большинство голосов стихло, и только единицы зазвучали громче, перебивая ругань отца Давида с провинившимся стариком.

Громким плачем страдалица напомнила о своём присутствии, кашляя и давясь слезами. Ей оставались считанные секунды…

«Пожалуйста, кто-нибудь, помогите мне уйти с миром!»

— Не смотри на неё, не слушай голоса, Давид. Они врут. Все врут… Почему никто не слышит, как она умоляет? — как в бреду повторяла Джина. Она протянула руку к лицу друга, прикрывая тому глаза.

— Джина?

— Гос… поди… очисти грехи наши…

Голос несчастной с каждым словом становился тише. Перешёптывания не давали услышать и половины, но и этого не требовалось. Они поняли — старуха пытается раскаяться перед Всевышним за грехи, которые совершила на протяжении всей жизни, и не верили своим ушам.