Бездонная яма
— Вырвите ей чёртов язык!
«Я просто хочу уйти!»
Нечисть не может исходить из корней Господа.
— Тащите её сюда! Снимайте!
Ведьма — не дитя Божье.
«Он заставил меня!»
— Совсем потеряли голову? Она уже кончена.
Отвернувшись от света, она не имеет возможности раскаяться.
«Пожалуйста!»
— Да прости… нгх… кх-кха… тех… — горло женщины сдавливало, словно его обмотали верёвкой и сдавливали всё сильнее.
Не давая произнести и звука.
— Может, все же снимем её?
— Нельзя!
— Чётко сказали: пока не останется прах её, не подходить ближе двух метров, кретины.
— …кто не ведает деяний своих…
Было слышно её прерывистое дыхание. Как Джина могла слышать его, когда она была так далеко от несчастной? Но оно долетало до неё. А потом дрожащие губы, так старательно пытающиеся произнести что-то громче шёпота, вдруг навсегда сомкнулись. Она не закончила молитвы. Костлявая мерзавка оказалась быстрее, не дав умирающей последнего слова. Громкий стук сердца пропал.
Тогда Джина впервые узнала, что значит исчезать.
Уходить.
От души остался сосуд, отдающий зловонием.
Вонь. Именно этим словом Джина окрестила горящую плоть мёртвого, не дышащего человека. Бушующее чувство отвращения к толпе поглотило её. Он отняла руку от лица Давида, соединяя свои ладони вместе, не ведая, что творит.
Это должно было прекратиться сейчас же.
— Что ты делаешь? — настороженно спросил Давид, схватив её за край рукава. — Опусти руки, Джина.
— Господи… — начала та, и люди, стоящие рядом, затихли, а чуть дальше ещё слышалась прежняя брань. Словно люди поделились на два лагеря: один измывался над мёртвой, поддерживая спор, начатый отцом Давида, второй обратил всё внимание к Джине. — Избави её от вечных мук и геенны огненной, и даруй ей причастие и наслаждение вечных Твоих благ…
— Матушка, почему эта девушка молится? — тихий девичий голос долетел до неё, но она проигнорировала его, продолжая читать.
— Что? Дурная, ты с ума сошла? Опусти свои ладони — не искушай судьбу. — Кто-то толкнул её, но Джина так и не разомкнула рук.
— Она под её чарами?
— Джина! Джина, опусти руки, ты выдашь нас! Отец будет в гневе! Подумай о нас!
— Она околдовала её! — ахнули сбоку.
— Это же дочь Господина Данте! Это его дочь!
Звон наполнил её голову, когда кто-то заверещал, что Джина Данте — посланница Нечестивого.
Дитя Адского отродья.
Дрянь!
Рука друга отпустила её, и тогда Джину схватили чужие пальцы — руки тех, кто убил невиновную. Они тащили её за волосы, покуда она не развела ладоней, вцепившись в этих недолюдей.
Это был первый день в её жизни, когда все до последнего люди обратили своё внимание на Джину, такую беспомощную, но в то же время почему-то опасную.
Да где же это видано, чтобы виновному читали молитвы за упокой Светлой Души! Этой ведьме!
Она же не сошла с ума из-за её крика, нет?
— Джина…
И это был первый день в её жизни, когда невинно-светлая кожа покрылась синяками, ссадинами и ранами от наказания отца. Берта рыдала над ней три ночи, пока её лихорадило.
Джина дрожала каждой клеткой. И каждое утро, когда где-то в отдалённых уголках своего сознания она всё ещё слышала тонкий голос кормилицы, ей казалось, что конец близок.
Как глупо…
Быть избитой до полуобморочного состояния своим отцом и, не узнав мира, не увидев звёзд, чахнуть от подхваченной болезни.
— Да…вид… — прохрипела она.
— Его здесь нет, моя милая, тише…
— Давид… Она сказала «спасибо»… Давид… Я слышала её…
Хриплый голос Берты преследовал повсюду. Старушка сорвала его, пока пыталась отодрать безумца от несчастной девушки. Она навсегда запомнила эти звуки — шлепки тяжёлой плети о её собственное тело.
— Господин! Господин, умоляю, не надо!
Капля чего-то горячего скатилась по её щеке. Она не плакал, нет. Это была её кормилица.
— Эта дрянь не только свою мать погубила! Она и нас погубит! Нужно было её ещё при рождении утопить, как котёнка!
— Её похоронили?… Ту… Берта… Берта…
— Нет, малыш. Они дождались того часа, когда она обратилась в пепел.
Джина захныкала, сворачиваясь в клубочек.
— Ш-ш-ш, тише-тише, тебе нельзя… Тише, милая, иначе лихорадка вернётся…
Заботливые руки обняли сопротивляющееся тело. Она пыталась оттолкнуть её, но сейчас Берта была сильнее, чем ослабшая избитая Джина.
— За что они так? Она же… н-ничего… ничего!..
— Я знаю, малыш, знаю…
Лихорадка — это нескончаемое пекло, что похуже всякого знойного лета во Флоренции. Хотелось пить, но казалось, что вода тут же испаряется из тела, и Джину распирает во все стороны. Лёжа на кровати, которая жгла спину, как раскалённая сковорода, она сходила с ума.
Данте не знала, сколько дней бесполезно лежала на одном месте.
День или ночь за окном?
Где Давид?
И почему он ни разу не появился?
Её навещали лишь слуги, но чаще всех — кормилица и лекарь.
— Мне жарко…
Обняв колени, она прижалась к ним головой, так и сидя в одной позе. Прошло ли пять минут или семь часов — Джина не меняла своего положения, лишь изредка издавая звуки, больше похожие на мычание.
Больше никто не подходил.
Никто не звал.
И она не могла знать — оставили ли её, спит ли она или вовсе мертва.
— Жарко…
— Очень? — донёсся в ответ тихий, едва слышимый голос. Джина дёрнулась, как от огня, отрывая голову от подушки и вслушиваясь в пустоту. Ах, если бы только она могла видеть…
— Кто здесь? — вытягивая руку вперёд, просипела она. — Кто здесь?
— Скоро будет ещё жарче, — ответили ей. Перед ней ничего не было. Тогда почему казалось, что кто-то стоит рядом и шепчет в ухо?
— Почему ты не говоришь? Кто ты? Что тебе здесь нужно? Отвечай, иначе я подниму шум. — Её вновь била дрожь.
— Ты же спишь, Джина, никто не придёт на твой зов.
— Откуда… Ты знаешь… моё имя? Тебя кто-то подослал? — голос Данте сорвался на хрип, но она пересилила себя, стараясь выдавить хоть какие-то слова. Кто был её ночным гостем? Зачем он пришёл? Чтобы посмеяться над калекой или… — Убить меня?.. За то, что я молилась на площади за ту ведьму? — догадалась Джина, рассекая воздух руками, чтоб поймать источник звука, который, казалось, был прямо перед ней, но отчего-то ладони ловили только пустоту.
— А разве я что-то говорил о той бедной женщине? Вы, люди, странные… — с насмешкой продолжил человек. — Просите дара, а после ищете все средства, чтобы от него избавиться. А твои глаза…
— Не смей… Берта! Бер… — Она открыла рот, но оттуда вылетел лишь свист. Джина схватилась за горло, ошеломлённо осознавая, что кто-то или что-то не даёт ей произнести ни звука.
— Они совсем бесполезны…
Холодная ладонь накрыла веки. Джина коснулась чужой руки, накрывая её сверху своей.
Что же это? Она чувствовала, как что-то в животе тянет вниз. Дрожь во всём теле утихла, чего она сразу не заметила, отвлекаясь на того, кто нарушил её покой.
— Красивые… Не грязные, как у твоего чёрствого отца, а золотисто-голубые… — он говорил нежно, будто со своим дитя.
Холодный порыв воздуха окатил лицо Джины. Человек шумно выдохнул, отрывая руку от слепой. Но чуда не произошло. Света так и не появилось… Ни капли, зато дрожь напомнила о себе тихим постукиванием в висках и тупой болью. Данте поморщилась.
— Ты не колдун… — разочарованно проговорила Джина.
— Разве? — прохихикал он, пальцами очертив её точёный подбородок, и через мгновение они сорвались, разорвав прикосновение. — Ты не знаешь наверняка. Я могу быть гораздо страшнее. Гляди в оба.
— Глупый, что ли? — она решила, что этот кто-то издевается над ней. — Я не вижу ни зги в этой чёртовой тьме.
— Видишь, — упрямо стоял на своём человек.
— Кто ты?
Ответом ей была тишина.
— Где ты? — вновь спросила Джина, попытав удачу, но ровным счётом ничего не поменялось. Её гость ушел так же неожиданно, как и появился. Она сомкнула веки и тяжело вздохнула, не зная, что с этим делать.
***
Бад испытывал чувство, находящееся на грани между желанием обратить весь мир в пепел и затопить его водой по самый край.
Его день выдался весьма скверным. Он вскочил с небольшой деревянной тумбочки, минуя снующих туда-сюда людей, и покинул обветшалый домик, оставив его далеко позади. Все они — бесполезные букашки под его ногами, и вникать в то, чем эти мелкие сошки занимались, ему не доставляло никакого удовольствия. Хотелось только одного — стереть что-нибудь в порошок. Видел бы его сейчас брат…
Он покачал головой, следуя по тропе, и через небольшую рощу вышел на оживлённую улочку. В самом центре всё ещё дотлевали угли, и едкий запах горелой плоти разъедал глаза. Он поморщился, ощутив запах, ударивший в лицо с порывом ветра, и прикрылся рукавом плаща, стараясь не вдыхать слишком часто. Его начинало подташнивать. Он присел на корточки и опустил ладонь туда, где стоял костёр. Бад сомкнул веки и, сглатывая подступивший ком в горле, глубоко вдохнул едкий запах. Вспышка света мелькнула перед его глазами, и он поднялся, видя перед собой ту самую женщину, которая сгорела несколько часов назад. Вид её бледного призрака оставлял желать лучшего. Она уже не кричала, но слёзы, катившиеся из её глаз маленькими ручейками, заставили Бада поднести ладонь к её лицу и стереть их. Он ненавидел слёзы. Она вздрогнула, отходя на шаг.
— Ч-что… Что со мной? — Женщина обняла себя руками, дрожа так, словно на улице стоял лютый мороз, а она оказалась совсем нога. — Мне т-так х-х-холодно…
— Ты должна сказать мне, зачем сносила овец в подвал, — игнорируя её состояние, потребовал Бад. Она отшатнулась от него в ужасе и тут же упала на колени, припадая лбом к земле.
— П-прошу, поверьте мне! — взмолилась она.
Бад поморщился. Он, без всякого сомнения, не любил людей, но когда они так себя вели, ему тут же хотелось схватить эти хрупкие тела и откинуть от себя подальше. Он не Бог, и видеть, как они склоняют перед ним голову, у него не было ни малейшего желания. В конце концов, он не может отпустить их и помиловать, а вот заставить их испытывать боль и муки ему под силу.
— Не трать моё время, — раздражённо сказал Бад. Женщину всё ещё била мелкая дрожь, но она так и не подняла головы
— Меня… Меня заставили это сделать! Я не хотела этого, но м-моё тело… Оно не слушалось меня! Он сказал, что…
— Кто сказал?
— Я не знаю его имени, господин! Он сказал, что если воспротивлюсь его желанию, то вся моя… Моя семья, господин!
Она схватилась за край его плаща, поднимая на него заплаканные глаза. От неожиданности парень так и замер: обычно никто из усопших не смел касаться его одежд. Это только сильнее вывело его из себя, и он пнул бедняжку в грудь. Женщина упала на спину и зарыдала пуще прежнего.
— Он убьёт всю мою семью! — всхлипывала она, стуча кулаками по земле и барахтаясь, точно рыба на суше.
У него не было ни сил, ни желания слушать бредни этой простолюдинки. Его ждал Гаспар, а ждать он не любил и постоянно напоминал об этом, отчего у Бада в последнее время порядком дёргался глаз. Кажется, весь этот день оказался настроен против него. Он схватил женщину за грудки, отрывая от земли. Она вся тряслась в его руках, и он снова мысленно спросил себя, почему должен заниматься этим. Ах да, кто-то же должен выполнять грязную работу, раз он избавился от своего последнего слуги, заставив его захлебнуться в ведре. На секунду, всего на секунду, уголки губ Бада дрогнули в подобии чего-то, что люди называли улыбкой.
Одной рукой он схватил бедняжку за подбородок, другой всё ещё удерживая её над землёй, и закрыл свои глаза. Когда он распахнул их, жертва поддалась его чарам и больше не смела отвести от него взгляд.
— Я спрошу в последний раз: кто это был? Кто отдал тебе приказ сносить овец?
— Имени его я никогда не слышала, господин, — спокойно ответила женщина, глядя на него невозмутимо, даже умиротворённо. Тело её расслабилось, и она обмякла в его руках, совершенно не оказывая сопротивления. — Но он читал мне, когда душа высвобождалась из тела. Точнее нет… Читал мне другой человек, а тот, который приказал, — он иной, непохожий, но…
Она нахмурилась, пытаясь выразиться как можно правильнее, но спустя ещё пару тщетных попыток смолкла совсем и обмякла. Бад разжал пальцы, и женщина мешком свалилась перед его ногами. Он потёр пальцами переносицу, представляя, как брат будет потешаться над ним, раз он не смог выполнить такой простой просьбы и разговорить какую-то несчастную душу.
— Ты бесполезна, — заключил он в итоге. Она ничего не ответила.
«Ладно, хорошо… Ещё не всё испробовано…» — уверял он себя, присаживаясь перед ней и опуская ладонь на глаза. Свои он также прикрыл и зашептал себе под нос. Жёлтая молния проскочила перед ним, и он отдёрнул руку от женщины, точно эта молния ударила его. Он раскрыл ладонь и зашипел от боли. Тело перед ним зашевелилось, и он неверяще уставился на то, как зачарованная душа встала на ноги, задрав голову и глядя куда-то вдаль. Какого Дьявола тут происходило?
— Ветер перемен грядёт, господин… — тихо прошептала она одними губами. — Как вы думаете, что он за собой принесёт? Радость? Печаль? Или… Смерть? — от последнего предположения она засмеялась, так иронично это звучало из её уст. Воздух вокруг них стал сгущаться, и совсем скоро Бад уловил запах горящей плоти, исходящий от неё. Она сгорала. Снова. — Теперь и вы станете частью этого, хотя могли просто пустить всё на самотёк…
Смех женщины стал походить на стрекотание, и Бад схватился за голову, сгорбившись перед старушкой, пока её кожа покрывалась волдырями и лопалась от жара, уничтожающего всё живое на своем пути.
— Гаспар… — прошипел Бад, пытаясь разорвать связь с усопшей, но ничего не происходило.
— А-ха-ха-ха!
Боль накатывала на него волнами, одна за другой. Он уставился на свои руки, глядя, как кожа лопается на его глазах, и закричал как никогда прежде, взывая к брату. Мозг кипел. Старуха продолжала верещать, кружась перед ним в огненном танце. Вонь жжёных волос, кожи, плоти — всё это вызывало в нём тошноту, и он горел заживо вместе с ней, не понимая уже, от кого шла эта вонь — от него или неё.
«Господи…» — среди звона раздалось эхо чистого голоса, который звучал так громко, будто ещё немного — и Бад лишится слуха. Он зажал уши, отказываясь слышать чью-то молитву, которая достигала его так же, как достигла души этой невиновной.
«Избави её от вечных мук и геенны огненной, и даруй ей причастие и наслаждение вечных Твоих благ…»
— Г…Га…Гас…! Гаспар! — хрипя, взывал Бад, ударяя себя окровавленными ладонями по голове, будто это могло избавить его от голоса. — Б-брат!
Резкий удар по спине заставил зажмуриться, и он почувствовал, как из глаз потекли слёзы.
— Развейся!
Он схватился за одежды на груди, сминая их в кулаке. Карканье вороны привело его в чувство, и он мотнул головой, медленно приходя в себя. Обеспокоенные, но в то же время серьёзные глаза, как отражение его собственных, окинули Бада взглядом. Они стояли в толпе зевак. Бад — напротив обугленного столба, к которому была привязана женщина, Гаспар — перед ним. Он схватил Бада за дрожащую ладонь, развернул её, и на его лице отразилось явное раздражение.
— Она… Она сказала «Ветер перемен грядёт», — прохрипел Бад, глядя на брата в упор. Его всё ещё бил озноб.
— Твоя рана не затягивается, — констатировал брат, засунув свободную руку в карман плаща и достав оттуда пузырёк с какой-то зелёной знакомой жидкостью. Он вцепился в пробку зубами, с хлопком открыв её и выплюнув на землю. Запах трав тут же ударил в нос, и густая жидкость полилась на их ладони под внимательным взором Гаспара.
— Что значат слова этой женщины? — спросил он, морщась от пощипывания и боли, пронзающей его от ладони до самых пят. Рана затянулась лишь слегка, и это заставило Гаспара выругаться вслух, но Бад не обращал на это никакого внимания.
— Скажи мне!
— Ничего хорошего, Бад, — раздражённо ответил Гаспар, качая головой. — Это значит, грядёт буря. И несёт её тот, кто оставил на тебе эту треклятую метку.
***
— Я продал душу Нечистому не для того, чтобы быть чьей-то нянькой, — закинув руки за голову, фыркнул паренёк. Его длинные светлые волосы были собраны в высокий хвост, а чёлка падала на один глаз, из-за чего ему постоянно приходилось её смахивать. Голубые глаза цинично окинули взглядом ту дыру, в которой находились двое — он и Гаспар. — Разъясни мне, почему я до сих пор не подорвал дом Данте и не избавил твоего брата от мук?
— Жак, — вздохнул Кьезе, подпирая челюсть ладонью, — у меня есть сомнения на этот счёт.
— Какие? Я уже несколько раз тебе повторил — там пахнет Смертью. Ты подал мне след, выстланный кровью твоего брата. Она привела меня в тот дом. Эта девица…
— Она слепа, — возразил Гаспар.
— Она не слепа, а проклята, — стоял на своем Жак Пате, подходя ближе. Он оперся ладонями о стол, нависая над Кьезе так, чтобы между ними оставалось достаточно расстояния, чтобы в случае чего увернуться. — Ты можешь увидеть всё моими глазами, если не веришь на слово, но даже это не поможет тебе вытащить ту дрянь, что разъедает Бада изнутри. Нам придется её убить.
— Она всего лишь девчонка.
Жак усмехнулся.
— Невинная душа, Гаспар? И ради этого ты можешь пожертвовать собственным братом? Если ты ничего не сделаешь в течение нескольких месяцев — его смерть останется на твоих руках, и Нечистый заберёт его душу. Он же не обменял её на бессмертие, верно? — он начал расхаживать по комнате взад-вперёд. — Что же он такого попросил взамен, м? Каков его договор?
— Это уже не твоего ума дело, Пате, — отрезал Гаспар и облокотился о спинку своего кресла, закидывая ногу на ногу. Ладони его сомкнулись в замок на животе, и он опустил взгляд, думая, как бы выбраться из сложившейся ситуации. — Уходи, — коротко бросил он Жаку напоследок.
Тот вскинул бровь, но перечить не стал и направился к выходу из комнаты. Раз уж его дела закончены, неплохо было бы заняться глиной, которую он прикупил на рынке за пару серебряных монет.
— Чёртов колдун, — негодовал Жак, вспоминая, как свысока смотрел на него Гаспар. По всему телу прошла дрожь. Он поёжился, натягивая капюшон плаща на голову, и пнул лежащий камень, так кстати попавшийся ему под ноги. — Тоже мне, строит из себя невесть что, словно самый умный нашёлся…
Жак отворил дверь самой дальней комнаты на этом этаже и вошёл в свою спальню. Раздеваться он не спешил, прошёл комнату насквозь и открыл следующую дверь — в небольшую мастерскую, которую обустраивал на протяжении нескольких лет. Он сел на низкий стул, опустил руки в крохотную посудину с мутной водой, в которой обычно увлажнял их. Перед ним стоял небольшой столик, на котором он оставил последнюю работу — бюст Гаспара Кьезе. Жак насупился и плюнул в глиняное лицо своего обидчика.
— Чтоб твою задницу Адским Пламенем обдало, — проворчал он и тут же вылил немного воды на глину.
***
— Как ты себя чувствуешь?
Шершавые пальцы друга коснулись её щеки. Она узнала бы эти руки из тысячи — так часто брала ладони Давида в свои, что только по трещинкам могла точно определить, чем сегодня он занимался.
— Она слаба, — сказала Берта, сидящая около кровати. Джина повернула голову на голос и слабо улыбнулась кормилице. — Небольшое переутомление от ваших ночных похождений. Дурья твоя голова, ты потащил Джину на казнь, а господин всю свою злость выместил на ней. О чём ты только думал?
— Я… — начал было Давид, но Джина пересилила ломоту в теле, поднялась и села, опираясь спиной об изголовье кровати.
— Он ни в чём не виноват, это я его попросила. Я слышала, как старик Джан на рынке рассказывал кому-то о том, что ночью состоится казнь ведьмы, и захотела сама хотя бы раз на ней побывать, — заговорила она, сжимая край одеяла. Она пыталась добавить голосу чуть больше уверенности, но после последней порки голос её хрипел.
— Немыслимо! Это просто уму непостижимо, Джина! — тут же завопила женщина, поверив её маленькой лжи.
Давид коснулся её ладони, и девушка тут же перехватила её, поворачиваясь к нему лицом. Пусть она и не видела его, но явно ощущала вину, которую испытывал друг за то, что с ней произошло.
— Всё нормально, — тихо прошептала она ему, отчего хватка на руке стала сильнее.
— Я сейчас же оповещу лекарей о том, что ты пришла в себя, чтобы они осмотрели твои ушибы. — Она услышала звук отодвигающейся мебели, но никак не отреагировала. — А ты — чтоб глаз с неё не сводил до тех пор, пока я не вернусь, понял меня?
— Д-да, Берта.
Спустя ещё пару минут её возгласов они остались одни. Давид поглаживал ладонь Джины большим пальцем, и это лёгкое, незамысловатое действие успокаивало её.
— Ты выглядишь ещё хуже, чем когда тебя избили там, на площади, — сказал Давид, и прохладный, влажный от испарины лоб коснулся их соединённых рук. — Она права, это я виноват, что на тебе живого места нет.
— Если бы я не хотела пойти туда с тобой, ты бы не вытащил меня, будь хоть в тысячу раз сильнее, — зарывшись в волосы парня свободной рукой, прошептала Данте в ответ. — Я в порядке. — И зашипела от пронзившей её боли, когда друг коснулся ноющего плеча.
— Ты никогда не умела врать, дурёха, — цокнул языком Сонье. — Давай, на этих шёлковых простынях места для одного уж больно много, — усмехнулся он, разрывая прикосновение.
Давид помог Джине переместиться немного влево и запрыгнул рядом, чуть не соскользнув на пол. Руку он вновь вернул туда, где она и находилась, — в тесном переплетении их пальцев. Джина прильнула к его плечу, опуская голову, и тяжело вздохнула.
— Что? Думаешь, она даст мне нагоняй?
— Нет, я скажу тебе, когда услышу их шаги, — обнадёжила друга Джина и поморщилась, чувствуя, как губа снова лопнула, стоило криво улыбнуться. Она провела языком по ранке, слизывая выступающую кровь, солёную и неприятную на вкус.
— Благородно и заботливо, — прыснул со смеху Давид и резко замолк, вслушиваясь в шум за стенами покоев Данте.
— Они ещё не идут, — подсказала ему Джина, не теряя бдительности. Всё же не хотелось, чтобы и Давида кто-нибудь поколотил за такую мелочь.
— Д-да, знаю, просто… Я не совсем понимаю, почему ты так поступила, — опуская свою голову на голову девушки, сказал Сонье. — Твой отец места живого на тебе не оставил, но ты ведёшь себя так, словно в этом нет ничего такого.
Джина разжала ладонь Давида, но через мгновение уже снова схватилась за неё. Почему она молилась тогда? Ей и самой было интересно, но почему-то в тот момент она сердцем чувствовала, что слова той женщины были схожи с мольбой, и даже не испытывала ненависти за то, как с ней обошлись. Никто не молился за душу несчастной перед отходом в мир иной, и было невыносимо слышать, как ей приходилось самой читать эти молитвы, надеясь успеть до того, как тело испустит дух. Это было совершенно бесчеловечно.
— Я почувствовала, что то, что я делаю, правильно, — попыталась объяснить Джина, касаясь небольшого продолговатого кулона, висевшего на её груди. — Да и будь причина другой, либо же её не было совсем — мне бы всё равно попало от моего отца.
Она прикрыла глаза, стараясь дышать как можно осторожнее. Непрошенный ком подступал к горлу каждый раз, когда она вспоминала о матери, и ей становилось намного больнее, чем если бы отец тотчас спустился и избил её ещё раз.
— Эй, я всегда буду на твоей стороне, даже если тебе взбредёт в следующий раз спать голышом на крыше дома. — Давид приобнял её, опустив руку на здоровое плечо, и прижался лбом к её виску. — Только не пугай меня так больше. Я не хочу снова бояться, что ты умрёшь у меня на руках, хорошо? Мне было очень страшно от мысли, что ты больше не откроешь глаза, Джина. Что угодно, но только не это, я прошу тебя…
— Ты слишком рано списываешь меня со счетов, собачник!