Сизая дьяволица
Сизая осталась с щенками. Проводила стаю взглядом, понюхала воздух — вожак, молодые самцы, снег — и вернулась в логово. Сегодня ее очередь оставаться. Завтра — другая самка. Таков порядок, установленный с тех пор, как щенки появились на свет: кто-то всегда должен находиться рядом с норой. Не просто рядом — между щенками и всем миром, полным случайностей: барсук мог забрести не в тот распадок, человек — пройти по лесу с ружьем, чужак-волк — учуять молоко и решиться на то, на что в другое время не решился бы.
Она заползла вглубь, свернулась клубком вокруг теплых, попискивающих комков, положила морду на лапы и не закрыла глаз. Даже когда щенки затихали, Сизая слушала — не звуки, а тишину, повисшую над логовом.
Тишина всегда предшествует опасности. Человек теперь редко заходил в бор зимой, но присутствие его угадывалось: далекий гул трактора на лесосеке, чуть слышный запах выхлопа с восточным ветром, грохот поезда за рекой. Эти звуки вросли в лес, стали привычными, как шум сосен или сойкин крик. Сизая не боялась их, но настораживалась, когда наступала внезапная глубокая тишина. Знала по опыту, что покой всегда обманчив.
Стая двинулась на север, туда, где сосновый бор переходил в смешанный лес и где, по расчетам вожака, держался лось.
Шли цепочкой: вожак впереди, за ним два молодых самца — плечистые, с густой шерстью на загривках, потом Белогрудая, ступавшая плавно и размеренно, следом старая волчица с порванным ухом, припадавшая на переднюю правую, за ней прошлогодняя самка, тощая, с подпалинами на боках, дальше двое прибылых — родились прошлой весной, уже ходили на охоту, но держались позади взрослых; замыкал шествие самый молодой, первогодок.
Всего девять. Для нынешнего времени много. Три года назад, когда фабрика еще работала и падали хватало, стая насчитывала пятнадцать голов. Теперь остались лишь те, кто умел выживать на скудном корме: самые сильные, терпеливые, злые. Остальные ушли — кто на восток, к большой железной дороге, кто на юг, к людям: добычи больше, но больше и риска. Эти девять держались родного бора: здесь, под корнями поваленной сосны, находилось логово, а в логове — потомство. Пока есть щенки, стая не уходит.
Каждый ступал след в след, экономя силы. Снег доходил до брюха, но наст держал: подмерзло за ночь, ледяная корка похрустывала под лапами, стоило перенести вес, и хруст этот отдавался в зубах, как тонкий треск переламываемой кости. Пар вырывался из пастей рваными клочьями и оседал инеем на мордах.
Вожак то и дело останавливался, вскидывал морду, втягивал воздух, процеживал его сквозь ноздри — читал лес. Молодые за его спиной повторяли движение, учились, и первогодок, еще полгода назад путавший запах зайца с запахом лисы, теперь различал оттенки: здесь пробежала мышь, там ночевала сойка, а дальше, за оврагом, — что-то крупное, теплое, живое. От этого запаха у него свело небо, и слюна сделалась густой, горячей, липкой.
Вожак вел стаю не наугад. Карта запахов обновлялась с каждой разведкой и переходом. Помнил, где проходили лоси неделю назад, ночевали зайцы, валялась падаль, оставленная людьми после забоя скота, — помнил так, что во рту поднимался вкус подмороженной требухи, стоило лишь мысленно вернуться к той яме за просекой.
Сегодня он выбрал маршрут, пролегавший вдоль оврага: там, на дне, среди молодого осинника, лоси часто кормились корой. Помнил это место по прошлой зиме — тогда взяли старую лосиху, слабую, с дрожащими ногами, и мяса хватило на пять дней, пока не остались одни жилы да расколотые ребра. Сейчас там мог держаться кто-то покрупнее. Вожак чуял это нутром.
Через час стая подошла к оврагу. Склон уходил вниз, в серую мглу, и оттуда тянуло сырой корой, подмороженным мхом, чем-то тяжелым, мускусным, теплым.
Вожак остановился на кромке, перенес вес на задние лапы, готовый спускаться. Не обернулся — стая за спиной уже замерла, прочитав его позу без звука.
Запах пришел не сразу. Сначала потянуло прелым, мышиным, потом еловой смолой вперемешку с холодной водой со дна оврага. И уже сквозь все это, на самой границе восприятия, проступил мускусный, тяжелый, чуть сладковатый дух крупного зверя. Лось. Где-то внизу, у молодого осинника.
Вожак повел ухом, передавая сигнал. Молодые самцы, шедшие следом, подобрались, прижали уши. Даже первогодок, еще утром путавший следы, теперь стоял, навострив морду, втягивал воздух короткими, жадными вдохами.
Запах шел снизу, от ручья, висел в морозном воздухе густой пеленой. Вожак повел ушами, улавливая малейший шорох. Тишина. Только ветер шумит в кронах, и далеко, за железной дорогой, прогудел товарный состав — долгий, низкий звук, от которого первогодок всякий раз вздрагивал.
Лось держался где-то внизу.
Вожак повернул голову, встретился взглядом с первым молодым самцом — тот понял без слов: заходи справа. Второму — слева. Белогрудой и старой волчице — оставаться на месте, ждать сигнала. Молодые рассыпались бесшумно, перетекая между стволами, и лишь легкое дрожание веток выдавало их путь. Первогодок замешкался на долю секунды — не от страха, от нетерпения, — но старый самец толкнул его плечом, направляя, и тот скользнул в тень.
Вожак двинулся прямо.
Охота началась без звука, без единого лишнего движения.
Лось — крупный бык с тяжелыми рогами, еще не сброшенными к зиме, — стоял по брюхо в снегу у подножия осины и обдирал кору. От него валил пар, он жевал размеренно, с хрустом, и хруст этот заглушал приближение хищников.
Вожак подбирался с подветренной стороны, перебегая от ствола к стволу, и расстояние сокращалось: пятьдесят шагов, тридцать, пятнадцать. Под лапами не скрипнуло ни одной ветки — ставил их с той же осторожностью, с какой мать-самка касается мордой спящего щенка. Каждый шаг выверен, каждый вдох мелок и бесшумен.
Лось вдруг перестал жевать. Поднял голову, повел ушами. Почуял? Нет — просто насторожился. Крупная добыча всегда настороже, даже когда кажется спокойной. Бык всхрапнул, выпустил облако пара и снова потянулся к коре.
Этого мгновения хватило: молодой самец справа выскочил из укрытия и бросился наперерез, целя лосю в заднюю ногу. Не достал — лось прянул в сторону, взбив снежное облако, но направление сменилось, и теперь он бежал прямо на вожака. Земля под его копытами дрогнула глухо, тяжело, как дальний обвал.
Вожак прыгнул.
Челюсти сомкнулись на горле — не насмерть, не сразу; лось мотнул головой, попытался сбросить хищника, но волк держал, вгрызаясь глубже. Мышцы на плечах вздулись, когда он уперся лапами в плечо быка.
Второй самец вцепился в бок, третий, первогодок, — в ногу, повис на ней всем телом, зубы его скользнули по кости, но он не разжал челюстей.
Белогрудая и старая волчица зашли сзади, рвали сухожилия резкими, точными движениями — одно за другим.
Борьба длилась недолго. Лось рухнул на колени, взревел низко, хрипло, потом завалился набок, и вожак сдавил горло сильнее, до хруста. Кровь хлынула, пропитала снег, пар от нее поднялся к морозному небу, смешиваясь с паром остывающей туши.
Стая отступила на шаг, тяжело дыша, вывалив языки. Первогодок дрожал, но не скулил — держался.
Первым к туше подошел вожак. Оторвал кусок мяса от брюшины — тяжелый, жирный, теплый — и отошел в сторону, унося добычу в зубах. За ним по праву шла бы Сизая, присоединись она к охоте. Но сейчас ее нет, и вожак ел один, не оглядываясь на стаю. Никто не претендовал на его долю — закон, впитавшийся с молоком матери.
Затем настала очередь молодых самцов. Они рвали мясо жадно, огрызаясь друг на друга, но соблюдая границы: каждый знал, какой кусок принадлежит ему по праву силы. Первый самец взял печень, второй — легкое. Первогодок сунулся к боку, но старший рыкнул, и тот отскочил, поджав хвост.
Белогрудая ждала, не отводя глаз от туши. Старая волчица тоже. Когда самцы насытились и отошли, вылизывая морды, на туше осталось еще достаточно, чтобы наесться обеим.
Потом Белогрудая приблизилась. Старая волчица уступила ей лучший кусок — по привычке и иерархии: молодая стояла выше, хоть и не альфа-самка. Когда-нибудь, возможно, станет. Белогрудая приняла уступленное как должное — не поблагодарив взглядом, просто взяла мясо и отошла. Двигалась она теперь плавно, сыто, и в этой плавности проступало что-то новое.
Когда стая закончила трапезу, от лося остались костяк и голова с застывшими, остекленевшими глазами. Вороны, слетевшиеся на запах крови, расселись по веткам. Одна, самая смелая, спустилась на снег и прыгала вокруг туши, косясь на волков черным глазом.
Вожак поднялся, отряхнулся. Пора возвращаться.
Обратный путь занял меньше времени: сытость делала движения ленивыми, но уверенными. Стая шла к логову, и каждый нес в себе тепло добытой плоти. Первогодок, насытившийся впервые за три дня, бежал легче — упругим, почти игривым шагом, больше не дрожал.
У логова их встретила Сизая. Вышла навстречу, обнюхала морду вожака — запах крови, мяса, удачи. Волк лизнул ее в ответ, коротко, по-деловому. Все хорошо. Она обежала остальных, каждого ткнулась носом в шерсть, проверяя: все вернулись, никто не ранен. Старая волчица прихрамывала — давняя рана, не сегодняшняя, — но держалась. Сизая задержалась возле нее на мгновение дольше, глянула той в глаза, пошла дальше.
Вожак остановился у входа в нору. Тело его свело короткой судорогой, и на снег перед Сизой выпал теплый, дымящийся ком. Запах ударил в ноздри. Сизая наклонилась и принялась есть медленно, не торопясь, но жадно.
Стая улеглась вокруг логова. Вечер опускался на бор медленный, тихий, синий. Мороз крепчал. Снег скрипел под лапами, если кто-то переступал с места на место. И в этом скрипе, синем сумраке, медленном дыхании леса разливалось то, что заменяло волкам покой.
Сизая кормила щенков. Глаза у них уже открылись, и теперь они смотрели на мать мутными, еще не осмысленными, но уже живыми зрачками. Один, самый крупный, толкал братьев, пробиваясь к соску первым. Она вылизывала их по очереди, переворачивая языком с боку на бок. Скоро начнут выбираться из норы, попробуют мясо. В горле у нее рокотало низкое, утробное урчание — не угроза, а колыбельная. Щенки под это урчание затихали, прижимались плотнее.
Белогрудая лежала поодаль и старательно вылизывала шерсть на груди, делавшую ее заметной. Она насытилась, чувствовала себя в безопасности и знала свое место. Но когда Сизая случайно встретилась с ней взглядом, снова увидела это: оценивающее, пристальное, на границе дозволенного. Молодая волчица смотрела не на нее — на щенков. И, казалось, в ее глазах стоял немой, еще не оформившийся вопрос.
Сизая прижала уши. Не зарычала — только посмотрела в ответ долгим, спокойным взглядом альфа-самки, не собиравшейся отдавать свою власть. Выдержала этот взгляд секунду, две, три — столько, сколько потребовалось, чтобы Белогрудая моргнула.
Белогрудая отвела глаза первой.
Вожак ничего не заметил. Лежал у входа в логово, положив морду на лапы, смотрел в темноту.
Лес молчал. Снег все падал — мягкий, белый, равнодушный.
Стая погрузилась в дрему. Сизая не спала. Слушала, как дышат щенки, посапывает вожак, ворочается во сне молодая волчица. Та спала беспокойно — дергала лапами, будто бежала за кем-то во сне. За добычей? За соперницей? Сизая не знала. Но беспокойство молодой волчицы передавалось и ей: мышцы под кожей напряглись сами собой. Она повела ухом, сгоняя это ощущение, и снова уставилась в проем норы, где сгущался синий сумрак.
Уже стемнело, когда далеко, у железной дороги, снова прогудел товарный состав — долгий, тоскливый гудок. А после — еще один звук, чуть различимый: далекий стрекот мотоциклетного двигателя. Возник и пропал.
Сизая прислушалась, подождала, не отзовется ли кто из леса, но бор молчал.
Все спокойно.
Пока.
Волчица медленно, через ноздри, перевела дыхание, цедя морозный воздух, и не закрыла глаз.
Глава 3. На рынке
До районного центра Захар добрался без приключений.
Мотоцикл урчал ровно, не чихал и не глох на подъемах. Снежная каша, перемешанная с песком, летела из-под колес двумя грязными крыльями. Ветер сек лицо, забирался под ворот, выдувая остатки домашнего тепла. Захар почти не замечал холода — думал о рынке, о деньгах, о том, что к вечеру вернется с пустой люлькой и полным кошельком. И Оксана, увидев его с порога, улыбнется своей неторопливой улыбкой.
Через Борки вышло бы на час дольше. Через бор — напрямик, и Захар выбрал второй путь. Не из удали и не из упрямства — просто привык. Ездил этой дорогой десятки раз, знал каждый поворот, рытвину, сосновый корень, выпирающий из земли поперек колеи. Ничего с ним не случалось раньше и теперь не случится. Телефон в кармане молчал: связи в бору нет. Он знал это и все равно поехал. Подумаешь, глухомань. Не впервой.
Рынок гудел.
Торговые ряды тянулись вдоль центральной площади, огражденные серым шифером, под которым прятались деревянные прилавки, сколоченные на скорую руку еще в те годы, когда совхозная торговля сменилась вольной. У кого-то на прилавке лежала общая тетрадь в клеенчатой обложке — записывать должников: в деревне без долгов не торгуют.
Пахло сеном, мокрой шерстью, бензином от прогретых моторов, квашеной капустой, дешевым табаком. Голоса сливались в сплошной гул, из которого то и дело вырывались выкрики: «Куры, куры домашние, не магазинные!», «Картошка рассыпчатая, бери — не пожалеешь!», «Мед липовый, прошлогодний, сахаром не разбавленный!»
Захар завел мотоцикл в дальний угол, где обычно парковались приезжие — те, кто не держал постоянного места, а втискивались куда придется. Заглушил двигатель, слез, размял затекшие ноги. Правое колено ныло — старая травма, еще с фабричных времен, когда неловко спрыгнул с погрузчика. Потер сустав, поморщился, огляделся.
Рынок жил своей жизнью, бурлил, перекатывался волнами людского шума. У входа старуха торговала вениками: березовые, связанные бечевкой, они стояли рядком, прислоненные к стене. Чуть дальше мужик в промасленной телогрейке выкладывал на прилавок банки с соленьями: огурцы, помидоры, мутные настойки в бутылках без этикеток. Две тетки громко обсуждали цены на муку. Одна из них, дородная, с пунцовыми щеками, тыкала пальцем в мешок так, будто он чем-то перед ней провинился.
Захар встал за прилавок — сколоченный на скорую руку стол, который он делил с соседкой-молочницей, — и принялся за дело.
Куры «улетали» быстро, одна за другой: теплые тушки переходили из его ладоней в чужие кошелки, яйца пересчитывались со стуком, бумага шуршала, мелочь позвякивала в жестяной коробке. Постоянные покупатели подходили без лишних разговоров: кто брал десяток, кто — пару куриц, кто спрашивал, когда приедет в следующий раз. Он работал почти без остановки: взвешивал на ладони, заворачивал в серую бумагу, отдавал сдачу, перешучивался с бабами, отмахивался от тех, кто пытался сбить цену.
День выжали досуха, вынули из него все острые углы, вытянули все соки и оставили одну серую рутину, пахнущую пылью, куриным пометом и прелым сеном. И все же в этой рутине вдруг мелькнуло что-то, от чего по коже пробежал легкий озноб. Захар поднял глаза и сразу увидел ее.
Рыжие волосы цвета спелой ржи горели на фоне тусклого базара. Она стояла у прилавка, слегка наклонив голову, и смотрела вокруг с таким видом, будто уже знала все, что ей нужно. Сперва перекинулась парой слов с молочницей — небрежно, будто роняла монеты в пыль. И та, привыкшая ко всему, вдруг засуетилась, задвигала банками, поправила платок, точно перед барыней.
Потом незнакомка медленно повела взглядом вдоль прилавка и остановилась на Захаре.
Он как раз поправлял тряпицу на корзине с яйцами и замер на полудвижении, когда грубая ткань прилипла к вспотевшей ладони. Больно уж хороша, но не гладкой, кукольной красотой, что вызывающе смотрит с оберток, а дерзкой, с искрой. В каждом ее жесте — усмешка над базарным шумом, над пылью и даже над куриным пером, что прилипло к его рукаву.
Захар покосился исподтишка. Под ребрами коротко, горячо дернуло, как от глотка самогона на пустой желудок. Отвел взгляд, но поздно: она уже поймала его взгляд, как купец считывает вес товара на ладони. Виду не подала, лишь уголок губ дрогнул — намек, тонкий, как трещинка на яичной скорлупе, — и скользнула взглядом по Захару, прикидывая, как он смотрится в ее мире.
Высокий, плечи широкие, в движениях — хозяйская сноровка. Человек, привыкший работать руками. Ветер взлохматил густую шевелюру, и в этом тоже своя дорожная, небрежная стать. Под глазами усталость мазнула тенью. Упрямая жилка в скулах, что без слов говорит: этот не прогнется, сколько ни дави.
Она шагнула ближе, остановилась напротив, глядя прямо ему в глаза. От нее пахло чем-то теплым и сладковатым — медовым мылом или нагретой на солнце тканью, — и этот запах перебивал базарную кислятину. Чуть прищурилась, проверяя: выдержит ли он взгляд, не отведет ли первым.
— А твои яйца почем? — спросила она, и голос ее прозвучал низко, с ленивой хрипотцой, будто его натерли о край стакана, а на самом дне притаилась легкая насмешка.
— Мои? — усмехнулся Захар, и напряжение, копившееся весь день в плечах и затылке, осыпалось, как сухая земля с лопаты. — Мои бесценны.
Она вскинула бровь. Захар поймал это движение и понял: оценила — и юмор, и готовность говорить на грани, где каждое слово можно повернуть и так, и эдак.
— Надеюсь, не протухли твои яйца? — отрекошетила она, выделив «твои». Злости в колкости не звенело. Для нее это, по всей видимости, привычная игра, способ держать дистанцию и проверять, не теряет ли собеседник почву под ногами.
В горле у Захара вдруг запершило — так бывает, если ненароком вдохнешь густую пыль, что висит над рядами на шумном базаре, оседает на прилавках и прилипает к товару. На миг растерялся, не нашелся, что ответить, а потом широко улыбнулся — уголки губ дрогнули и поползли вверх сами, без приказа.
Она задержала на нем взгляд еще на секунду, пытаясь, видимо, разгадать, всерьез он говорит или просто балагурит. Затем посмотрела на пирамиду яиц; они лежали аккуратной горкой, белые, но с теплым, почти кремовым оттенком, а к скорлупе тут и там прилипли тонкие сухие соломинки — сразу видно, привезли из домашнего хозяйства.
— А если серьезно?
— Десяток — двадцатка, — подхватил Захар почти радостно, даже с каким-то облегчением. — Свойские, желток как солнце.
— Посмотрим.
Она помолчала, разглядывая яйца, как драгоценности: поворачивала голову, щурилась на свет. Потом снова посмотрела на него:
— А чего сам-то такой хмурый? Или жена не дает…
В ее глазах мелькнула ироничная искорка.
— …продыху?
Захар прищурился, не спеша с ответом, провел большим пальцем по кромке прилавка, и теплое, шершавое дерево скрипнуло под ногтем. Перед глазами встали дочки. Старшая, семилетняя, серьезная не по годам: чинит, помогает, пробует печь пироги, хочет стать взрослой раньше времени. Средняя тихонько прячется за ее юбку, если чужой на порог. Третья тянет к себе все блестящее и заливается смехом, когда ее ловят. Самая маленькая еще и слова толком не выговаривает, зато так держится за его палец, что ноготь белеет.
И сейчас, посреди базарного гвалта, захотелось не просто дойти до дома, а сесть на лавку и дать каждой хоть по минуте: старшей — кивнуть, что пирог получился; средней — шепнуть: «Все хорошо»; третьей — показать какую-нибудь блестяшку; младшую — подержать на коленях, ощутить ее тепло сквозь рубашку.
— Не в этом дело, — сказал он глуше, чем раньше. — Домой бы пораньше. Дочки ждут.
На миг в ее взгляде мелькнуло что-то похожее на уважение, и тень улыбки, но не насмешливой, а почти теплой, как дыхание на морозе.
— Тогда не буду задерживать, — сказала она тише, без игривой хрипотцы. — Если десяток — сотня, давай десяток.
— Свойские, — повторил Захар спокойно, но не без гордости. — Желток, честно, как солнце, дочки любят.
— Посмотрим, — снова хмыкнула та, но уже без вызова, с последним теплым лучом в голосе. — Пусть любят.
Она наклонилась за пакетом, и в этот момент от павильона отделилась высокая фигура. Молодой мужчина шел быстро, не огибая людей, а расталкивая их плечом. Встал рядом с Таисией, бросил на Захара взгляд исподлобья.
— Таисия! — окликнул он с легким раздражением. — За тобой не угонишься.
— А за мной не нужно гоняться, Никита, — улыбнулась Таисия и многозначительно взглянула на Захара. — Я сама прихожу.
— Все нормально? — снова бросил взгляд на Захара Никита, и в этом «все нормально» прозвучало не беспокойство, а предупреждение.
— Абсолютно. Вот яйца почти по дешевке взяла. Поехали домой, а то устала от всего этого колхоза…
Она взяла пакет, бумага хрустнула, яйца внутри качнулись. Никита еще секунду задержал взгляд на Захаре, видно, прикидывал, стоит ли игра свеч, потом развернулся и пошел за Таисией. Та не оглянулась, но Захар заметил, как изменилась ее походка: из летящей, с ленивой грацией, стала собранной и твердой — рядом с Никитой шла уже не соблазнительница, а женщина, которую ждут.
Захар смотрел ей вслед, пока рыжие волосы не скрылись за торговым рядом, а воздух на том месте, где она стояла, не остыл окончательно. Таисия прошла сквозь его день — вспыхнула над прилавком и погасла за павильоном. Потом сунул купюру в карман, к мелочи и ключам.
Соседка-молочница, все это время делавшая вид, что переставляет банки, хмыкнула, не поднимая глаз:
— Ну ты, Захар, кадр. Она же тебя глазами съела.
— Подавилась бы, — буркнул он, потер шею, пряча довольную улыбку в ворот, и принялся счищать с ладони прилипшую скорлупу.
После этого Захар еще около часа простоял у прилавка, дожидаясь тех, кто обещал подойти, но так и не пришел. К полудню от утреннего товара осталась одна старая несушка с потемневшим гребнем, теплая и вялая. Ее забрала сухонькая старушка, долго торговавшаяся из-за каждого рубля: тыкала пальцем в птицу, вздыхала, перекладывала купюры. Захар уступил — не из жалости, а чтобы не тащить птицу обратно в духоту курятника и не слышать больше въедливый голос покупательницы.
Потом собрался и вернулся к мотоциклу. Открыл люльку, откинул тяжелый брезент. Внутри лежали только солома на днище и несколько перьев, прилипших к доскам.
Продал все. Можно возвращаться. Глубоко вдохнул, выдохнул и снова потер ладонью затылок, чувствуя, как отпускает зажатую за день шею.
— Захар! Стоять!
Глава 4. Дорога через бор
Захар обернулся.
К нему, пробираясь между прилавками, шел Степан — брат Оксаны: высокий, сутуловатый, в неизменном сером полушубке, из которого торчала худая шея с острым кадыком. Лицо у него всегда носило выражение озабоченности, даже когда улыбался, а сейчас он не улыбался.
— Здоров, Степан.
— Здоров.
Шурин остановился, перевел дух, вытер лоб рукавом. От него тянуло табаком и сыромятной кожей: он работал на лесопилке, возил доски, и ссадины никогда не сходили с его рук.
— Ты как? — спросил Степан. — Доехал нормально?
— Как видишь. Уже обратно собираюсь.
— Через бор поедешь?
Захар помедлил.
— Через бор, — признался он. — А что?
— А то, что волков там видели. Позавчера мужики из Часцев гнали стадо — трех овец недосчитались. Следы вокруг — волчьи, крупные. Матвеич говорит, стая вернулась.
— Мало ли что Матвеич говорит, — отмахнулся Захар, но внутри что-то неприятно шевельнулось. — Он в каждом кусте волка видит.
— Он охотник — ему положено.
Степан помолчал, потом добавил тише:
— Ты бы поосторожнее, Захар. У тебя семья.
— Знаю.
— Вот и знай, — шурин хлопнул его по плечу: ладонь легла жестко и на мгновение задержалась, вдавливая ткань куртки в плечо. — Ладно, бывай. Мне еще доски отвезти. А потом — тоже домой, — добавил он, развернулся и зашагал прочь — высокий, сутулый, с острыми лопатками, проступавшими под полушубком.
Захар посмотрел ему вслед, пожал плечами и направился к Петровичу. Тот держал точку в дальнем конце крытого павильона, откуда тянуло машинным маслом и табаком.
Петрович, мужик лет пятидесяти, с обвисшими усами и вечно прищуренным левым глазом, торговал всем подряд: инструментом, запчастями, скобяными изделиями. Но Захара интересовало другое: за павильоном, в маленькой подсобке, торговец держал бочонок самогона.