Приключения старпома Врунгеля и пожёванные законы моря

Глава 15. В которой ревизор уезжает ни с чем

Утро на «Доверие-2» началось с неестественной, вымученной чистоты. Палуба, обычно украшенная случайными канатами и мирно дремлющей в солнечном пятне Капой, была отдраена до скрипа. Врунгель, в своём самом парадном кителе, нервно проверял, ровно ли висит запасной компас. Даже боцман Силачёв был отутюжен и вызывающе опасен, как заточенный складной нож. – Команда, – голос Врунгеля звучал напряжённо, – сегодня нас удостоит визитом ревизор-координатор Юлиан Кочубей. Прямой порученец капитана Лагуна. Согласно параграфу 14-б Устава, мы обязаны обеспечить… – Обязаны обеспечить ему душевный комфорт! – перебил капитан Ветродуев, появляясь с букетом подвядших водорослей. – Человеку, который видит мир через сетку параграфов, это особенно важно! Может, споём ему «Оду регламентированному волнению»? – Лучше споём о молчании, – прошипел Силачёв, потирая гаечный ключ о штанину. – Особенно когда этот юнец полезет в трюм смотреть наш «исторический» груз.

Их приготовления прервал визгливый звук мотора. К борту бесшумно причалил стерильный катер. На его палубе – ни пятнышка, лишь одинокий силуэт в идеальной форме. Юлиан Кочубей, он же Юлик, ступил на палубу с видом хирурга, входящего в заражённую операционную. Он был молод, строен, и его резкие движения выдавали не терпеливого бюрократа, а амбициозного тактика. Его взгляд был быстрым и всевидящим, выискивающим не пыль, а слабости. Врунгель поймал его взгляд – холодный, сканирующий, но в самой его глубине не читалась фанатичная уверенность; скорее – лихорадочная, обжигающая амбиция. Врунгель почувствовал: это не просто ревность к чьим-то почестям – в его взгляде таилась подпись ещё кого-то, кто тянет ниточки сверху.

– Старпом Врунгель? – его голос был резким и чётким. – На основании предписания 7-34/Г, санкционированного капитаном Лагуном. Капитан часто говорит: «Порядок – это иммунитет Системы от хаоса». И я здесь, чтобы проверить здоровье этого иммунитета на «Доверие-2». Предоставьте судовой журнал, журнал учёта продовольствия и… – он достал из планшета листок, – акт о списании якоря образца 45-го года. Согласно отчёту Кладбища Забвения, он не был внесён в реестр утрат.

Он говорил цитатами из Устава, но за ними чувствовался не слепой фанатизм, а холодный расчёт. Ветродуев замер, а Силачёв смотрел на Юлика, как бульдог на кота. Врунгель, побледнев, сделал шаг вперёд. – Конечно, Юлиан… Кочубей. Все документы готовы. Прошу в кают-компанию. Алла Борисовна подготовила чай. – Чай – позже, – отрезал Юлик, уже водя пальцем по перилам. – Сначала – ревизия. Начнём с трюма.

И тут произошло непредвиденное. С криком, который знал каждый в порту, над палубой появилась стая наглых чаек. Юлик замер. Его безупречная выдержка дала первую трещину. Он съёжился, рука непроизвольно дёрнулась. В памяти мелькнул давний позор: его первая торжественная проверка, безупречный доклад, и одна чайка, уронившая ему на плечо след своей жизнедеятельности. Смех коллег. Унижение. С тех пор эти пернатые хамы были для него воплощением живого, неконтролируемого хаоса, который он поклялся искоренить. – Несанкционированные… летающие объекты… – прошептал он, и в его голосе впервые послышались нотки чего-то, кроме холодной ярости. Почти… животной паники.

Ветродуев, чьё сердце оттаивало при виде любой живой души, даже чаячьей, оживился. – Ах, это наши старые друзья! Карл и Клара! Они просто проявляют любопытство! – По статье 178-б Морского устава, любое живое существо на борту должно быть внесено в судовой журнал и иметь ветеринарную справку! – выпалил Юлик, пятясь к рубке под восторженные крики чаек, принявших это за новую игру. – Где их документы?!

На миг он снова стал тем курсантёнком, над которым хохотали из-за пятна на мундире. Ладоням стало холодно, как тогда – будто форма сама осуждала его слабость.

Врунгель увидел шанс. Единственный. – Алла Борисовна! – бросил он. – Немедленно составьте Акт о несанкционированном визите орнитологических представителей! Со всеми подробностями! Юлиан Степанович, прошу вас, в кают-компанию! Там безопаснее. Мы предоставим вам все журналы для изучения, пока… пока мы разберёмся с нарушителями воздушного пространства.

Юлик, всё ещё бросая тревожные взгляды на чаек, позволил завести себя внутрь. Дверь кают-компании закрылась. На палубе воцарилась тишина, нарушаемая лишь довольным квохтаньем «Карла и Клары». Силачёв медленно выдохнул. – Ну что, напоим его чаем? Или сразу придушим гостеприимством? – Ни то, ни другое, – сказал Врунгель, и в его глазах зажёгся тот самый огонёк, который заставлял Систему нервно ёрзать. – Мы его… задокументируем. Алла Борисовна, принесите, пожалуйста, наше «Временное положение». И тот ящик «исторического» печенья. Капитан, ваша задача – рассказывать. Обо всём. Самое время для поэзии.

Команда поняла. Операция «Чёрная кошка» вступала в свою самую опасную и абсурдную фазу. Они больше не оборонялись. Они готовились к наступлению. Бумажному.

Дверь кают-компании закрылась, оставив снаружи безмятежно квохтавших чаек. В тесном помещении воцарилась тишина, нарушаемая лишь тиканием хронометра и тяжёлым дыханием Юлика.

– Юлиан Степанович, прежде чем мы перейдём к журналам, вынужден представить вам вот это, – голос Врунгеля звучал сухо и бесстрастно. Он поставил на стол ящик с печеньем. – Вещественное доказательство номер один по делу о незаконном обороте списанного имущества на территории порта «Большая Устрица». Юлик, всё ещё бледный, машинально выпрямился при словах «дело» и «доказательство». – На каком основании? – его пальцы потянулись к блокноту. – Основание – параграф 78-г Инструкции о списании. Обратите внимание на маркировку. Партия №D-1-045. Годен до… – Врунгель демонстративно провёл пальцем по зачёркнутой дате. – Фактическая же сохранность продукта, как вы можете видеть… – он с сильным хрустом разломил галету, и свежий, ванильный аромат заполнил кают-компанию, – …вызывает вопросы о законности процедуры списания и дальнейшей судьбе всего груза. Мы, как законопослушные граждане, не могли пройти мимо. Составили предварительный акт. Желаете ознакомиться и подписать его как независимый свидетель?

Юлик замер. Его мозг лихорадочно искал лазейку. Признать факт – значит признать, что система дала сбой. Игнорировать – нарушить свой же кодекс. Он был в ловушке. – О, якорь, номером увенчан! – внезапно завопил капитан Ветродуев, вскакивая и вдохновенно воздевая руки к потолку. – Ты в реестрах спишь, как в колыбели! / Но твой побег бюрократом не встревожен, / Ибо актом о бесхозности мы тебя пригрели! – Капитан, что это… – попытался вставить Юлик. – Ты скажешь: «Где акт? Где печать?» / А я отвечу: «Их не бывало!» / Мы совесть в графу «Причина» вместили, / Чтоб море правдой отзывалось снова!

Юлик безуспешно пытался мысленно разложить эту словесную эквилибристику по параграфам. Его взгляд помутился. Рифмы били по сознанию, как барабанная дробь. Он беспомощно пошатнулся и опустился на стул. В этот момент дверь скрипнула. В проёме возникла невозмутимая морда Капы Ивановны. Она лениво обвела взглядом помещение, обнюхала воздух и, выбрав цель, направилась к столу. Её взгляд упал на идеально сложенную папку с личными делами экипажа, которую Юлик принёс для сверки. – Не смейте! – сипло выдохнул ревизор, но было поздно. Капа с аппетитом впилась зубами в уголок папки и принялась методично её жевать. Раздался неприличный, влажный хруст картона. – Не беспокойтесь, Юлиан Степанович, – с ледяным спокойствием произнёс Врунгель. – Это плановая процедура. Согласно нашему «Временному положению о карантинной обработке документов грызущим помощником», все официальные бумаги перед внесением в реестр должны быть обработаны на предмет… структурной целостности. Капа Ивановна выдаёт заключение. Сейчас она установит, являются ли эти документы съедобными, а значит – подлинными.

Юлик молча смотрел, как бесценные акты превращаются в кашицу. В его глазах что-то надломилось. Но вместо паники в них вспыхнула холодная, отточенная ярость. Он не дрожал – он запоминал. Говорят, ненависть слепа. Но Юлик смотрел предельно ясно. Он резко встал, выпрямившись во весь свой рост. – Старпом Врунгель! – его голос снова заскрипел, но теперь это был скрип рвущегося пергамента. – Вы не понимаете. Вы думаете, это игра в бумажки? Вы создаете здесь свой маленький, самодельный порядок. Но он – болезнь. Он – хаос, прикрытый бумагой. Капитан Лагун прав: истинный порядок – един и предписан Уставом! Он – хирург, иссекающий чуждые элементы ради здоровья всего организма. А хирурги не останавливаются перед одним очагом заразы. Ваш корабль теперь в протоколе. – Ожидайте следующую инспекцию. Она будет не детальной. Она будет… согласованной с капитаном Лагуном, – Юлик замялся, словно вдруг почувствовал, что слова стали слишком тяжёлыми. – Впрочем… не мне судить, кто и откуда даёт такие рекомендации. Просто… говорят, ваш корабль выбивается из здоровой ткани Системы.

С этими словами он повернулся и вышел на палубу, игнорируя чаек, которые теперь казались ему мелкой неприятностью по сравнению с тем хаосом, что он только что пережил. Его катер отчалил так же бесшумно, как и появился. В кают-компании воцарилась тягостная тишина. – Вот чёрт, – первым нарушил её Силачёв. – Мы его не сломали. Мы его… завели. Как часовой механизм. – Он не принял наш абсурд, – мрачно констатировал Врунгель. – Он его классифицировал как «враждебную процедуру». И самое страшное… он искренне верит, что так и есть. Что-то в его взгляде резало воздух – не только обида. Будто за его спиной дышал кто-то, кому по силам топить корабли одним росчерком.

Ветродуев безнадёжно развёл руками: – Но мы же хотели как лучше! Душевного комфорта! Врунгель подошёл к иллюминатору и смотрел на исчезающую точку катера. – Команда, – сказал он тихо, но твёрдо. – Игра изменилась. Юлик понял главное: его Устав против нашего Безумия бессилен. Значит, в следующий раз он приедет не с параграфами. Он приедет с людьми, у которых в руках будут не блокноты, а ключи от карцера. Наше «бумажное наступление» выиграло битву, но объявило войну. Войну с системой, где он лишь пешка, но пешка очень злая и обозлённая. Он сложил приказ о «комендантском часе», разгладил сгибы и убрал его в папку с новым, теперь уже предельно ясным, ощущением. – Примем к сведению. А теперь, команда, завтракать. Завтра с рассветом – курс на Кладбище Забвения. У нас нет ни минуты на раскачку.

Эти слова повисли в воздухе, как приговор. Операция «Чёрная кошка» была не просто добычей провизии. Она была разведкой, которая закончилась провалом их прикрытия. Теперь их цель – не мифические киты и даже не спрятанный якорь. Их цель – успеть найти его раньше, чем на борт «Доверие-2» поднимется новая, на этот раз вооружённая до зубов бюрократией, инспекция. И чайки здесь уже не помогут.

Это была лишь первая проверка. Тот, кто ждал отчёта, не терпел провалов.

В это самое время, в просторном кабинете с видом на порт, пальцы – жилистые, но по-прежнему уверенные – поставили подпись под очередным распоряжением. Перо скрипело мягко, почти ласково. Он не стал перечитывать – решения здесь принимались раз и навсегда. На столе лежала папка с грифом «Доверие-2». Рядом – массивный телефон с проводом: не для разговоров, для приказов. В открытом ящике – аккуратные карточки с фамилиями, каждая с краткой пометкой от руки: «исполнителен», «склонен к самодеятельности», «заменяем». Он перелистнул страницу, задержав взгляд на фотографии Врунгеля, и тихо произнёс: – Умный мальчик. Жаль только, что порядок не строят снизу. Его защищают сверху. Он нажал кнопку интеркома: – Соедините меня с капитаном Лагуном. И передайте Кочубею: пора переходить ко второй фазе.

Катер Юлика причалил к дальнему пирсу порта, где его уже ждал тёмный автомобиль. Юлик поднялся на берег, чувствуя, как под мундиром липнет к спине рубашка. Не от жары – от унижения. Чайки. Копибара. Врунгель, смотревший на него с тем самым спокойным, почти жалостливым выражением.

В машине сидел капитан Лагун. Он не повернул головы, лишь кивнул на сиденье рядом.

– Доложите, – сухо приказал он, когда дверца захлопнулась.

Юлик выпрямился, хотя внутри всё ещё кипело.

– Товарищ капитан, экипаж «Доверия-2» оказал активное противодействие. Применили… нестандартные методы. Требую разрешения на повторную проверку с усиленным составом.

Лагун молчал. Его пальцы мерно постукивали по папке на коленях. Наконец он произнёс:

– Вы лично заинтересованы в этом деле, Кочубей.

Это не был вопрос. Это была констатация.

Юлик сглотнул. Признаться – значит показать слабость. Промолчать – значит солгать начальнику.

– Врунгель… – он запнулся, подбирая слова, – …он использует Устав неправильно, товарищ капитан. Превращает порядок в… в представление. Это подрывает авторитет системы.

– Неправильно? – Лагун наконец посмотрел на него. Взгляд был холодным, оценивающим. – Или лучше, чем вы?

Юлик побледнел. Лагун понял. Понял всё – про Академию, про легенды, про бесконечные сравнения, которые преследовали Юлика с первого курса.

– Я… – начал он, но Лагун поднял руку, обрывая оправдания.

– Ничего, Кочубей. Личные мотивы делают людей эффективнее. – Он открыл папку, достал новый циркуляр и протянул Юлику. – Используйте свою обиду. Только не дайте ей ослепить вас. Система не прощает эмоциональных ошибок.

Юлик взял бумагу. Пальцы дрожали – не от страха, а от смеси стыда и злости. Лагун использовал его. Но дал и инструмент для мести.

– Следующая проверка будет не детальной, – продолжил капитан, глядя в окно. – Она будет согласованной. С теми, кто принимает решения выше нас обоих. Готовьтесь, Кочубей. Врунгель сделал ошибку – он привлёк внимание не тех людей.

Машина тронулась. Юлик смотрел на циркуляр, не видя букв. Он думал о Врунгеле. О том, как тот снова обошёл его – на этот раз даже не заметив, что они вообще соревнуются.

«Но ты заметишь, Христофор Бонифатьевич, – мысленно пообещал он. – В следующий раз ты заметишь».

ГЛАВА 16. В которой правду находят между штабелями селёдки

Качка «Доверия-2» давно сменилась неподвижной, но сомнительной твердостью причальной стенки. Христофор Бонифатьевич Врунгель, стоя у сходней, с невольным сожалением отпустил перила – ровный, предсказуемый ритм моря остался за кормой. Теперь предстояло шагнуть в иной мир, где правила писались не в параграфах, а на лету, на клочках рыбацких счёт и в немых договорённостях взглядов.

Первым его встретил не шум, а запах. Он накатил густой, почти осязаемой волной: вчерашняя рыба, мокрая, пропитанная солёной водой древесина, резкий дёготь и подложка всего этого – сладковатый, неприятный дух гниющей у свай тины. Воздух Нижнего порта висел тяжёлым, неподвижным одеялом.

– Христофор, – тихо сказала Алла Борисовна, чуть касаясь его локтя. Её казённые, на удивление, ботинки уверенно держались на скользких, поросшим водорослями досках. – Твои параграфы здесь – что шум ветра. Смотри. Слушай. И пиджак застегни.Силачёв, чья фигура на казённой палубе казалась грубоватой, здесь вдруг обрела законченность и естественность, словно деталь отлаженного механизма. Он обернулся к ним, и в его взгляде появилась новая, ёмкая серьёзность. – Группа, к собранию! – его голос прозвучал тише, но как-то плотнее, без привычного металлического звона. – Здесь вам не кварталы казённые. Здесь вы – никто. Забыли, кто вы наверху. Ты – гражданин Врунгель. Понятно? – Так точно, – кивнул Врунгель, машинально поправляя гражданскую фуражку, которая казалась ему ужасно легкомысленной и ненадёжной. Пальцы сами потянулись к блокноту в нагрудном кармане. «Локация: нерегулируемый рынок. Субъекты: частные торговцы, вероятно, без патента. Риски: нарушение таможенного…»

Они двинулись вглубь лабиринта, сплетённого из причалов, амбаров и лавчонок, сколоченных на скорую руку из корабельных обломков. Силачёв кивал коренастым, молчаливым людям в промасленных бушлатах; те отвечали едва заметным движением головы, взглядом, брошенным из-под насупленных бровей. Врунгель попытался было конспектировать этот немой диалог, но вскоре сдался, сраженный невозможностью перевести его на человеческий бюрократический язык. Он убрал блокнот. Здесь правила писались иначе.

Они двинулись вглубь лабиринта. Силачёв кивал коренастым людям в промасленных бушлатах; те отвечали едва заметным поднятием подбородка. Врунгель сдался, убрав блокнот. Эту азбуку взглядов и жестов не описать циркуляром.

Склад №7 оказался не пещерой, а большим, полутемным пространством, похожим на заброшенную библиотеку, где книгами были ящики с клеймом «D-1». Пахло старым деревом, краской и густым чаем.

За столом из катушки сидел человек. Серый Грузчик. Он был того же цвета и фактуры, что и склад вокруг – выцветший, пыльный, молчаливый. Он поднял на них спокойный взгляд, будто ждал.

– По делу? – голос глухой, как скрип несмазанных блоков.

– За правдой, – неожиданно сказал Врунгель. – И за печеньем. Партия D-1-045.Врунгель выступил вперед. – С судна «Доверие-2». Вы – Грузчик С.? – Могут называть и так. Вы – те, что Крутикова бумагой закидали? – Он поставил на стол две глиняные кружки, налил чаю. Жест был не гостеприимный, а ритуальный. – Защищали судно, – поправился Врунгель. – Защищали. Получилось, – Грузчик отхлебнул. – За чем пришли?

– ГОСТ – не про вкус. ГОСТ – про форму, – Грузчик повернулся. В его глазах мелькнула искорка. – Как и Устав. Не так ли, товарищ старпом?Грузчик медленно кивнул, словно услышав пароль. Подошел к штабелю. – Брак. По бумагам. Не соответствует госту по кривизне. На утилизацию. – Но оно съедобное! – не выдержала Алла Борисовна.

– Нам нужна история. Что скрывает «D-1»? Что случилось с «Доверием-1»?Врунгель понял – игра бесполезна. Этот человек знал всё.

Грузчик (Степан Игнатьевич, как он представился) молча смотрел на них. Потом тяжело вздохнул, достал из сундука потрёпанный журнал в пятнах воды.

– Его списали. За несанкционированную инициативу. За попытку работать по здравому смыслу. – Он положил ладонь на обложку. – Капитан приказал оставить якорь D-1-001 на банке. Не как потерянный. Как знак. Предупреждение всем, кто пойдет за ним.

– Это – не для жевания. Это – для чтения.В эту секунду Капа дотянулась до угла журнала. Степан Игнатьевич не зашикал. Он мягко отвёл её морду и протянул заранее припасённую морковку.

– Кто-то должен помнить, – просто ответил Степан. – Жду, когда правда станет оружием. Вы, похоже, научились им пользоваться.Алла Борисовна, затаив дыхание, листала журнал. – Здесь записи… которых нет в отчётах. Номера приказов не сходятся… – Потому что их списали, – тихо сказал Врунгель. – Как и корабль. – Он посмотрел на Грузчика. – Вы храните это. Зачем?

Никто не спорил…

Они вышли со склада, ослеплённые тусклым светом порта после полумрака. Врунгель, прижимая к себе свёрток с журналом, на секунду остановился, чтобы перевести дух. Взгляд его скользнул по груде ящиков с селёдкой напротив.

И там, в щели между двумя штабелями, он мельком увидел худую, неподвижную фигуру в чистой, но поношенной форме. Незнакомец не прятался, он просто наблюдал, его бесстрастное лицо было обращено в их сторону. Длинные пальцы методично что-то помечали в маленьком блокноте.

Их взгляды встретились на долю секунды. Врунгель почувствовал холодок по спине. Но прежде чем он успел что-либо сказать или понять, незнакомец развернулся и растворился в толпе портовых грузчиков, будто его и не было.

– Ничего, – буркнул Врунгель, инстинктивно крепче прижимая свёрток. Но он понял. Игра только началась, и Лагун уже сделал свой первый ход.– Что такое? – спросила Алла Борисовна, заметившая его замешательство.

ГЛАВА 17. В которой команда получает карту с пометкой

Утро застало команду «Доверия-2» в состоянии творческого хаоса. Камбуз превратился в штаб-квартиру особой операции. Стол был завален бумагами, чернильницами и остатками печенья «D-1-045», которое теперь служило не только провиантом, но и прессом для особо важных документов.