Сага о Фениксе. Том 1

— А то, что мы бесподобны!

На тот раз Эмели перегнула палку: сильно взыгрался её озорной протест, а ей что в лоб, что по лбу — Джеймс аж затих, закатив глаза в пол, а вот Кесседи считала поведение напарницы нахальством. Я задумался, что скоро начнётся «свистопляска»….

— Вероятно, сверхъестественные силы хотят, чтобы мы вошли в историю. — Я рассудил сгладить углы въедливой шуткой, да и я разделял настроение Эмели — ух, да чёртиков бунтарское!

— Да, Эмели-юй, беспардонность — ваше второе кредо, да и ещё взялись за Юэна-ёй.

Олдридж-ай поразилась, что в Ильверейн есть вполне безнадежные взрослеющие индивидуумы.

— Простите, мою нескромность, Олдридж-ай, — опередил её Ваня с лёгким поклоном головы. — Как у нас в народе говориться: чему быть того не миновать….

Олдридж-ай рассмеялась на весь совещательный кабинет, где все мы, до того выслушивали выговор на уровне благодарности за содействие в спасение заповедного леса и жителей деревни от страшных пожаров, за которое, после окончания Ильверейн Магический Совет обещал присвоить нам официальный статус эйниннов.

— Да, вы дадите фору магам высших рангов…. Хотела бы я взглянуть на их, как бы вы не постеснялись выразиться Эмели-юй, «самодовольные рожицы» ….

— Пусть зави-и….

Кесседи заклеила ладонью рот нашей революционерке-агитаторши. Милее всего, было ценить столь редкий не подменный смех и похвалу Олдридж-ай. Она была сильной и волевой женщиной, покровителем нашего группового максимализма, — от одного её присутствия силы переполнись одухотворённым энтузиазмом, особенно в Тренировочном центре, когда лично заглядывала понаблюдать за тренировками, давая ценные советы, и главное искренне верила в идеалы и перемены…

Однажды Олдридж-ай не постеснялась:

— Завидую, и счастлива… Вижу, что не всё потеряно. Трудитесь не покладая рук, это высший пилотаж!

В первую маленькую победу, ещё до начала командных путешествий в разных уголках мира, в награду Олдридж-ай отправила нас в Восточном Босфор на фестиваль Магических духов. Поезд унёс в столицу Айседаля, где каждый плясал на открытых площадях, наслаждался уличной едой из разных коммун и республик при свете огненных фонарей: где Тео и Ваня накупили для семьи сувениры на ярморочном проспекте, где Эмели решила основать собственный модный дом, где Джеймс и я подпевали на концерте, где Пенни едва сдерживалась от удивления, когда артистичная Кесседи выступала с хороводами коренных народностей Севера. Пятикилометровая ночная набережная сияла в красках многолюдья — карнавал размывал человеческие различия: маски, имитации духов, костюмированные обряды и акробатические трюки гимнастов, пламенное многоцветье уличных огней, толпы улыбчивых и хлопающих в ладоши лиц. Мы разделяли празднество с горожанами до самого утра.

Все мы верили, что наше единство останется навсегда в этих счастливых моментах — ничто и никто не сможет их с нами разлучить, создать брешь, оставлявшая на прощание осколки ностальгии. Время шло дальше и между разными путями, между нами находились встречные часы — «пересечение нитей», что привыкли в успокоительных искажениях перед страхом забвения воспоминаний о будущем называть судьбой.

Я не понимал, чем заслуживал любовь друзей, словно проживал не первую жизнь, а сбившийся порядок неисчислимой сотни лет одиночества. Внутри себя я боялся потерять это обретённое чувство. Что значит отпускать? И можно ли по-настоящему отпустить, если любишь тогда, когда раньше никогда не постигал глубины этой магии? И могут ли твои самые большие жертвы уберечь её? Что нами движет: инстинкты или чувства? Какое значение выбираем мы и подставляем в уравнение?

«Я не знаю, как будут развиваться ваши силы… Они могут обернуться против вас…» — не прекращались мысленные истязания, поражение не находило себе места и покоя: постоянная ходьба из угла в угол, опиумно-задумчивые глаза в оконном стекле искали ответного утешения. Всё пошатнулось. Я застревал в затворнических размышлениях — усилия обуздать эмоции раздувались чужими-косыми и близкими-жалкими взглядами. Предчувствие эмоционального выгорания шаг за шагом приближалось ко мне. Стены замка мнимо сужались и мешали свободно глотнуть воздуха. Я бессилен перед самим собой… Кажется я плохо себя знал…

Я не желал замечать сочувствия друзей — оно вгоняло меня в запои самобичевания. Друзья догадывались о причинах моих переживаний, отдалённости и переменчивости в настроении, и решили ненадолго оставить в покое.

Я не понимал, чем я нарушил по мнению Олдридж-ай постулаты Оракул. Потом до меня дойдёт. Я мыслил буквально, а не фигурально…перестал создавать из абстракций ясность реальности.

Тишина вечерних катакомб Ильверейн пронизывала меня чувством вины, заталкивала в недоплетённый кокон, питавшийся отрешенностью к окружающему миру, и закрывала благоразумие сумеречным занавесом. Уединённое молчание иссушало изнутри. Я бродил в туннелях и не осмеливался возвращаться прежним путём в Зал Медитаций — вновь начал бояться темноты, как в детстве, и в первый раз, когда переступил грань «невозможного».

Я согласился отправиться на Дуан. Друзья отговаривали меня, как только умели, и неожиданно прекратили.

— Юэн тебе нужно отдохнуть, — твердили они, а я эгоист не слушал.

Не знаю, что случилось, но все взяли и смирились. Олдридж-ай постаралась. Она умела предъявлять контраргументы, и видела истинную причину моих страданий — я потерял контроль не над магией, а над жизнью, которую поддал трансформации. Я боялся потерять власть. Она хотела, чтобы я переболел этот недуг.

За день до отплытия на Дуан мы организовали пикник на Развалинах. Каникулы перед выпускным годом предстояли короткие — каких-то две недели. Стояла сухая жара — идеальная погода. Солнце позднего утра опаляло и обесцветило светлые прогалины и опушки орешника, зрел гладкий папоротник посреди жирных лопухов, иссыхал мелкий водопадишка — он журчал, впадая в каменную ямку. Кошмара пряталась. Жёсткие камыши вязли в пресноводной заводи.

Мы вышли к пляжу. Песок серебрился. На ровненькой, уложенной газоном полянке, у возвышения с морскими ивами болталась веревка с палкой, предназначавшаяся для прыжков с тарзанки — Ваня и Джеймс с ходу сняли верхнюю одежду и сиганули в студенистое море, швыряясь брызгами. Разводился лагерь. Я и Тео насобирали поблизости хворост. Кесседи из анатомии, а Пенни из смущенной прихоти смотрели на удачливую атлетичность Джеймса, а Эмели их подначивала:

— Ну вот, а то все в книги пялитесь! Не стесняемся и наслаждаемся. Скоро наш черед обольщать! — Она решила вогнать подруг в краску, и тут на её живот свалился ответный груз, который щекотливо мутузил её под громкие хохоты.

Наш дуэт «Эмели и Юэн» стреляющими бесподобными глазками добыл продуктов для пикника — мы три дня отпахали на кухне, делая заготовки на весь Ильверейн. Естественно мы вымели все подчистую, но остались у главного повара, как обычно, на хорошем счету. Я готовил, пока мои подруги кокетливо дефилировали на разогретом песке, носочками подбегали к дереву и прыгали с тарзанки, дразня и зазывая — они дали отпор, набросившись на сильного Джеймса.

— Дамы, в атаку!!!

Не успела Эмели дать команду, покорив шею закадычного друга, как она нечаянно потеряла равновесие, и вместе с ним, закрыв ему обозрение вцепившимися ладонями рухнула бомбочкой в воду, пока Кесседи с Пенни нечестно подбросили магией Ваню, Тео и меня гейзерной струей на несколько метров. Девушки сильно пожалели о нападении. Морская битва закончилась в ничью, и все задорно спорили друг с другом о важности соблюдать правила, на что Эмели артистично ответила:

— Мальчики, признайтесь, что это всё — отговорки! Я такого не ожидала, но признаюсь честно, горда нашими дамами. — отзывалась она о подругах.

— Ну уж нет! — весело протестовали мы — задетые мужчины.

Все вдоволь проголодались. Огонь слушался Ваню и зажаривал кусочки мяса, Джеймс хвалил меня за то, что я подтянулся и готов был меня женить. На самом деле я похудел, ему я казался прежним, но он заметил, что мои щеки таяли.

— Юэн с тобой всё хорошо? — аккуратно спросил он.

— Да, не волнуйся за меня… — я сделал вид, что задумался и ни о чём не тревожился.

Весь день на Развалинах мы наслаждались вкусной едой, болтовнёй, и ненадолго разбрелись по кучкам. Пенни учила Эмели и Тео плести венки по учениям её бабушки, Ваня и Кесседи обсуждали устройство квантового двигателя, а я лениво плавал и валялся на песке в компании Джеймса. Через пару часов случилась рокировка. Я сидел рядом с Тео слушал его музыку на свирели, брался за лист бумаги и грифелем рисовал счастье моих глаз. Этот миг вернул мне капельку спокойствия за будущее. Мой взгляд поднимался в сторону чешуйчатого сияния залива. Мысли перебирались на противоположный берег, где время шло вперёд и очень линейно.

Вечером Пенни взялась за гитару. Мы вспомнили приключения на Шадальских болотах и ежегодные вылазки в Айседальский заповедник. Я понял, что мы за три года повзрослели. Бордовые сумерки напомнили нам, что Тео и Кесседи отправятся на последнюю магическую практику, я неизвестно, когда вернусь с Дуана и продолжу ли завершать обучение в Ильверейн. Музыка романса закончилась. Мы уставились в яркий блеск пламени.

Ненадолго мы потерялись в догадках, что с нами всеми творилось. Неужели это непреклонная правда жизни, которую мы отталкивали в стенах Ильверейн? Надеялись ли мы сохранить часть несбыточных мечтаний о том, что мы шли единой дорогой? Нет, думал я — наши дороги разные… возможно где-то, да и пересекаются… Но где? Когда? И какова вероятность….

Провожающие взгляды у эфирного костра обернулись растекшимся по небу лиловым рассветом. Блики звёзд и лунное отражение света испарялись с приближением безоблачного дня. Друзья пожелали мне удачи, их руки крепко обнимали меня и благополучно махали, их фигуры смиренно наблюдали, как катер выходил из туннеля катакомб Ильверейн. Оказалось, обратного пути не существовало — только вперёд, прочь от обетованного Айседаля, ожидавший моего возвращения. Судно шло туда, откуда невозможно было сбежать, куда манила моя ветреная переменчивость. Я не отринул желание узнать, где ошибся, где просчитался в решении уравнения.

— Юэн, Дуан! — наконец-то послышался заветный клич мастера Лара. Он дал мыслям омыться и вернуться в настоящее.

Бирюзовые волны шумели окрыляющим звуком, собирались в гармошку, подчиняясь свободному течению ветра; небо нежно голубело, а солнце поднималось к точке зенита. Волнообразный аквамариновый горизонт покачивался. Облачный атлас показал вершину зелёной горы. Дуан разъединялся цепочкой сестринских островов.

Водный путь то стремительно возвышался, то небрежно опускался в поиске равновесного течения. Я взялся покрепче за поручни и захватывал глазами прилив эндорфинов, случайно подпрыгнув на морской кочке. Нос кормы, набрав со свистом скорость, преодолевал морские градиенты и разделял их широкой полосой взбитой пены. Мгновение превратило маленькие клочки земли в километровые берега.

После последнего архипелажного острова дыбы волн заставили набрать катер высоту, и уподобляясь маневренности «морского дракона», уклонятся от выныривающих спин необъятных ясм. Их верхние пёстрые плавники, китообразные размеры округленного туловища с блестящим тигровым окрасом, десяток усов и клоунские глазницы ударялись о качающиеся накаты — морское стадо смотрело вслед и издавало плещущее мычание, которое проникало в ушные раковины.

Я потерял дар речи. Позади: полчище рыб-стрекоз, коралловые рощи, что на глубине были целыми горами, долины радужных медуз и белых черепах. Дикие земли.

— Ну, что Юэн, я доставил тебя, как и обещал! — причалил мастер Лар.

— Не знаю, что я бы без вас делал. Хорошо, что вы умеете справляться с драконами не хуже катеров.

— Ты бы видел, как я когда-то на истребителе делал вещи по хлеще! Теперь видишь на драконов перешёл, cтарею! — шутил он, и потом спросил перед отплытием: — Ты уверен, что тебе ничего не нужно? Как жить-то здесь будешь?!

— Как-нибудь разберусь, — улыбчивой самоуверенностью ответил я.

— Ты же такая белоручка… — выгрузил несколько деревянных ящиков мастер Лар.— К тому же здесь бананы с кокосами не растут!

— Ну и что! — весело огрызнулся я. — Зато сейчас смогу стрелой попасть вам в глаз, даже если спрячетесь с другой стороны борта!

Лар захохотал и отметил мою дерзость.

— Смотри, я сюда больше не приеду.

— Да, наслышан об этом! Отплывайте скорее. — я намекал о приближение бури.

— Да, ты прав, надо поторопиться. Чуйка у тебя не человеческая!

В последний день июля ливень грянул поздним вечером, когда светлоликое закатное солнце успело пересечь черту ночного пояса, скрывшись за потемнело-синим грозовым скопищем облаков.

Раскаты грома. Я искал место разведения палатки. Минутное использование Концентрации дыхания — и мои физические силы иссякли, тело приобрело ватность и отёчность, хуже того — сознание брело, схватившись за стволы тонких покачивающихся деревьев.

Дождь усиливался и глаза спасались от безостановочного плача вялых волос. Нехватка энергии оставила только вариант укутаться в спальный мешок в ближайшем гроте. И только в третьем часу ночи удары барабанов по листьям прекратились. Сон ни в какую не приходил. Тупой закрытый взгляд — ни тревожила ни тоскливость, ни принятое в объятия чувство одиночества. Я разглядывал за каменистым бугристым потолком световые проблески новолуния — всё чувственное закупорилось в позу младенца… Бессонница заставила меня вернуться на побережье.

Темнота. Нигде в мире, как не здесь и на Айседале ночь накрывалась куполом пустоты — даже облака не отливались лунным сиянием.

Я вновь развел костёр, чтобы согреться. Пламя развеяло позднее появление звёзд. Густой прилив. Пальцы ног ушли под разбухший и тяжёлый песок. Я рухнул, накрывшись мантией, что укрыло одеялом предплечья и расслабленный торс. Веки закрыли мои глаза.

Фаза глубокого сна не уловила не естественный порыв ветра. Пламя потухло. Снотворный звук и запах волн пропал. Неуловимый шёпот и странный силуэт возникли над телом. Что-то намеренно хотело проникнуть в мир моих сновидений: оно продолжало бездвижно смотреть и будто убивать безликим взглядом. Освободилось нечто потустороннее, враждебное и паразитическое:

— О, Юэн вот мы с тобой одни… Благодарю! Теперь ты в моей власти. Теперь твоя жизнь измениться навсегда. — Сознание прятало опасный эмбрион, который скрывался за ширмой паучьей завесы.

Я невольно проснулся. В последние месяцы меня часто начали посещать странные сны, между фантазией, которая в конце оканчивалась кошмаром. И я всё забывал — всё совершенно. Думал, что первые ночи всегда адские.

Утром я открыл глаза — во всю догорал золотой рассвет на валунах. Лучи питали моё сонливое состояние, раскаляли известковый песок, вынуждая голые пятки скрыться в вельветовой аллее деревьев, что уклончиво разрослись по гребню горы. Тропа с высокими выступами и отвесными кустами незрелого шиповника сплелась вдоль округленных утёсов.

На вершине Дуана противоположная часть острова спускалась к коралловой низменности. Цепь из серой дыми валов тянулась до соседних островов — Ойна и Гала.

Я спускался осторожно, хватаясь за розговые ветки, и часто скользил по мягкой земле. На удачу мне попались десятки ужей и ящерок на греющихся камнях. Я использовал лук, и стрелой добыл мелкий источник пропитания. В южной части острова созревала дикая малина, кислая черника и красная ежевика, лимонник — удивительное явление; прорастали вялые и крохотные сыроежки, волнушки, солёный букет трутовых грибов и аналога шиитаке.

На западном пределе скала напоминала волну. Стаи чаек, кружившие вихрями, мешали рыбачить — они смекалисто и жадно караулили. Я добрался до промысловой границы, стирая пот со лба, и долго учился нырять. В нос и уши заливалась вода, страх выныривал на поверхность. В стачке с конкурентами я хватался за выпирающие наружу камни, отгонял наглых птиц и в последних усилиях пытался сетью поймать несколько рыбешек — те разбегались, уплывали прочь, пугливо и издевательски виляя плавниками и хвостиками. Силы отступали к часу вечернего прилива, древняя лодка начинала раскачиваться. Я укорял свою неуклюжесть и взбудоражено бил о морскую поверхность веслами:

—Чтобы ещё раз согласиться на такое! Ни за что, никогда, не в жизнь!

Вскоре нашлась альтернатива. Обшарив территорию рифов, инстинкты необитаемого острова помогли узнать, где зарывались крабики, где на отмели прятались песчанки и прочие моллюски — неоднократно незначительные порезы на нежных и скукоженных руках натыкались во время неудачных рыбалок на устричные скобленные раковины. Лук послужил службу рыболовного гарпуна, исправляя положение, несмотря на отскоки — натянутые максимально стрелы вонзались в воду и насмешливые ранее тушки насаживались несколькими штучками. После трёхдневного шторма собирался запас ламинарии — из неё получался дивный бульон.

Я с точностью знал биологические часы природы. Погружения давались легче, однако извечная борьба вытесняемого объёма подводных течений с барахтающимися ногами и опущенными руками не прекращалась; нос постепенно привыкал к подводным дыхательным ограничениям, глаза терпели дискомфорт. Море постепенно начало благоволить и обеспечивать дарами.

Дуан напомнил о том, что я тратил время впустую и оттягивал его до прихода тайфуна. Ветер без сожаления давал пощёчины. Я читал — гнев моей первородной стихии готов был поглотить меня и остров за нарушение обещания, данное на берегах Айседаля. Погода не смирилась пред отрицанием — её сила говорила со мной более чем откровенно. Элли не врали и переводили природный голос на человеческий язык.

По окончанию непогоды я решился войти в контакт с магической сущностью Дуана.

Выдох. Я закрыл глаза и открыл биополе. Ушли недели… Лихая слабость ударяла по затылку и вискам. Время истощалось бредом, моё тело падало, ладони вонзались в щебень, сознание проваливалось в сон. Я понял, что отдавал энергию, а не взаимодействовал с ней для поиска ответа.

Я вошёл в Мир Магии — моё наваждение переросло в осмысление. Передо мной стояла Олдридж-ай, словно протопим моего голоса разума. Остров заговорил со мной.

— Вы сами обратили время вспять. Мир Магии — эта ваша точка инверсии, место, где храниться источник магии. Вы только соприкоснулись с магической сущностью, однако не едины с ней. Ваша магия — только иллюзия круговорота энергии. Ваш тайный самообман, Юэн. Дотянитесь до сущности, которую вы же и породили….

Звёздное небо. Светило скрывалось за горизонтом бескрайнего океана. Ступни держались на поверхности водного зеркала. Олдридж-ай исчезла. Выход преграждала вершина Дуана. Несколько оторопелых шагов и плоскость на системе координат перевернулась. Ноги неслись по горному пласту, набеги воды освобождали дорогу. На краю света выныривали цветущие ветви эллеандра.

Чьё-то потустороннее вмешательство, и гладь заколебалась беспокойными кругами. Образовалась трещина. Я бежал, но упал в пропасть. Меня что-то толкнуло. Крик отчаяния во тьме. На потаенных уровнях выстраивались очертания бесконечности из колонн. Только я приземлился, колоссальный всплеск крылатой силы унёс меня дальше...

Что произошло? Я перестал управлять Миром Магии. Я ничего не понимал, потому что себе уже не принадлежал. За влияние над моим сознанием происходила борьба. Я хотел прекратить весь ужас, но оказался бессильным.

— Это всё нереальность… это нереальность! — твердили мои мысли. — Очнись же, очнись!

— Не тронь его! Юэн!

Голос Учителя? Нет, показалось…

— Не смей!

— Юэн, мальчик мой, проснись…Проснись!

Проблеск. Я увидел женщину. Такие же карие, почти чёрные глаза, метались пышные и длинные взъерошенные тёмно-русые волосы, проблеск платка Клары.

— А-а-а-а!

Новая глубина — испытание прошлыми ощущениями. Я в остывшем временном беге расчищал путь от серебрящихся полотен. Вновь этот морозный сапфировый свет огней пустынного коридора и оберегающий шёпот.

— Юэн, иди к нам… Скорей, скорей… иди к нам… Скорей…

Далее я ничего не помню.

— Юэн, очнись! Очнись!

Глаза очумело открылись после неловкой тряски.

— Юэн, проснись! С тобой всё в порядке!?

Взгляд кидается на испуг Джеймса.

— Что случилось?! Ты словно перестал дышать… — Джеймс смотрел взволнованно, сопереживал намёкам расширенных от испуга зрачков.

— Просто кошмар… Не переживай…

— Как хорошо, что ты вернулся. Мы так за тебя переживали, когда тебе пришлось задержаться! Почему не сказал, что вернулся?

Мы обнялись.

— Устал, да и ночь. Всё нормально…

— Не пугай так больше, дружище.

— Прости, не буду…

Утешительная ложь.

Как я оказался в Ильверейн? Я вошёл в лабиринты. Я ещё не знал, что от забвения меня спасли элли моей родной матери.