Тропа Истины
Эрга возвышалась над жертвой, ее руки и лицо покрывали багряные разводы. Она подняла руки, и ее плащ из птичьих клювов ожил. Клювы раскрылись и захлопали, издавая сухой треск кости о кость. Из их раскрытых пастей выползали черные нити, сплетаясь в подобие крыльев.
– Мать отдаёт, земля принимает! – пропела шаманка. Ее лицо сияло счастьем.
Кривой нож блеснул в дрожащем свете факелов.
Ойхо видел, как лезвие грубо вонзилось в плоть. С мокрым чавкающим звуком. Края рваные, окровавленные. Шиассы режут иначе. Женщина закричала. Но звук не разлетелся по залу, он захлебнулся, будто залитый водой. Черный дым изо рта Эрги влился ей в глотку, как обратный удар рвоты. Живот жертвы вздулся, потом лопнул.
Пальцы шаманки впились в разрез на животе. Фанатики вокруг, коленопреклоненные, начали раскачиваться в гипнотическом ритме. Рукояти их ножей били по камню, высекая искры и создавая жуткую симфонию – сначала размеренную, затем все более бешеную, пока звуки не слились в сплошную пульсирующую боль в висках.
Эрга выдернула окровавленную руку из живота беременной. Что-то алое зашевелилось внутри – эмбрион, обернутый в плодный пузырь. Одним театральным жестом шаманка подняла добычу к сводам пещеры и швырнула в колбу с розоватым гелем. В зале воцарилась тишина – фанатики замерли.
– Плод звёздам! – ее голос ударил по барабанным перепонкам, как удар грома в горах.
Жидкость в колбе закипела, сгустилась, затем… засветилась изнутри мертвенным бирюзовым светом. И запела. Пронзительный, визгливый звук, будто сотни младенцев кричат.
Ойхо почувствовал, как его культя вздулась и зашевелилась, тьма внутри ликовала, отвечая на зов. Он слышал гулкие удары своего сердца. Капелька пота скользнула по виску и затерялась в ворсинках меха жилета. Ярость сводила мышцы, заставляла челюсти сжиматься крепче, до скрипа зубов и застревала в горле горьким комом.
«Грязные подмастерья», – пронеслось в голове. Они собирают урожай для шиассов, но делают это топорно, как дети, рвущие крылья мухам. Сколько же шаманов предали свой род? Не сам ли Арид впустил эту заразу в земли Ардари? Ойхо сдерживался из последних сил. Ради девочки, которую пообещал спасти. Ради Ании и нерожденного ребенка.
В голове промелькнул план – создать хаос, выкрасть Аглаю, спрятать в небольшой пещере неподалеку. Весь вечер он готовил ловушки вокруг пещеры, чтобы оградить девочку от опасности. А ему нужно будет вернуться за Эргой. Шаманку нельзя оставлять в живых. Да и вопросов к ней появилось много. Он получит ответы. Вырежет их. Ойхо сделал несколько глубоких вдохов, отсекая все лишние эмоции. Тело привычно слилось с окружающим пространством, входя в боевой транс воинов Ардари.
И вот механизм. Будет только один удар. Ойхо потянул одну из цепей. Клетка недалеко от алтаря немного качнулась. Фанатик рядом с алтарем поднял голову. Ойхо не ждал.
Он вонзил лезвие скиннера в тонкую перемычку, удерживающую цепи. Грохот. Цепи лопнули с криком раненой птицы, и клетки ринулись вниз. Одна упала прямо на каменный алтарь, раздавив фанатика в кожаном фартуке и колбу с эмбрионом. Розовый гель брызнул на Эргу, и шаманка взвыла от злости. Еще одна клетка опрокинула факел с дурманящей шаманской травой. Загорелось тряпье в углу. Черный едкий дым начал затягивать помещение.
Ойхо не смотрел. Он уже был рядом с Аглаей. Девочка лежала без сознания, но живая. Её синие руки были холодными, как мрамор.
Он подхватил её на руки и рванул к выходу, пока фанатики метались в дыму.
Пещера встретила их ледяным дыханием. Ойхо уложил Аглаю на камень, застеленный шкурой тьерна. Грудь девочки ровно поднималась, но лоб пылал.
«Не сон», – понял он.
Завалив вход обломками и активировав ловушки, Ойхо в последний раз взглянул на девочку.
Развернулся и исчез в темноте. Эрга еще дышала. И это нужно было исправить.
***
Кабинет Эрги пах старыми книгами, гниющими травами и металлическими монетами. Стеклянные колбы с мутной жидкостью выстроились вдоль стен, как солдаты на параде. В них плавали… части. Глаза. Пальцы. Что-то, что могло быть детской рукой. Стены, испещренные рунами.
Ойхо втащил шаманку за волосы, швырнул на стол, утыканный артефактами. Странные приборы древних – стеклянные шары с плавающей внутри ртутью, металлические стержни, покрытые рунами, – всё это дребезжало от удара.
– Зачем тебе девочка? – его голос звучал спокойно.
Скиннер блеснул. Первый разрез от ключицы до груди. Неглубокий. Аккуратный.
Кровь потекла густо, как сироп.
Эрга засмеялась.
– Спроси того, кто внутри тебя. – она кивнула на его культю, губы, потрескавшиеся от ритуальных заклинаний, растянулись в улыбке. Но руки дрожали. И по виску скользнула капля пота.
Он не посмотрел. Не сейчас. Но почувствовал шевеление в обрубке правой руки в ответ.
– Кто такие Рассветные? – второй разрез на щеке. Глубже.
Эрга скривила губы в улыбке. Кровь стекала по подбородку, капала на грудь.
– Боги. Те, кто был до нас. Кто будет после. А ты… ты просто мясо, которое еще не поняло, что его уже съели.
Ойхо наклонился ближе.
– Сколько шаманов служит им?
– Достаточно. И не только шаманы… – ее глаза блеснули. Эрга склонила голову, будто прислушиваясь к чему-то. – Многие достойные уже сделали выбор. Даже твои.
Ойхо сжал зубы. «Твои»? Кого она имела в виду?
Он хотел спросить еще. Хотел вырезать правду из нее по кусочкам. Но в этот момент дверь распахнулась. Фанатики. Крупные мужчины без рода и племени в поношенных охотничьих куртках из шкуры орона с неестественно расширенными зрачками от постоянно вдыхания дыма шаманских трав.
Бойня началась мгновенно.
Первый фанатик вбежал с криком – и получил скиннером в горло. Кровь брызнула на стеклянные колбы, окрасив содержимое в розовый. Второй – жилистый высокий мужчина с арбалетом – успел выстрелить. Стрела пробила плечо Ойхо, но он уже был рядом, перерезая сухожилия на ногах. Третий оказался хитрее. Металлический стержень в его руках вспыхнул голубым светом… Мир взорвался болью.
Ойхо очнулся в клетке. Металлические прутья, пахнущие ржавчиной и мочой. Голова раскалывалась. Плечо онемело, но попытка пошевелить им вызвала сильный приступ боли. Перед ним стояла Эрга. Ее раны уже покрывались черной слизью, будто затягиваясь изнутри. А волосы с седыми нитями на висках были все еще растрепаны.
– Сжечь! – прошипела она.
Фанатики поднесли факелы. Огонь затрещал.
***
Холодная и сырая пещера. Капли воды, как слезы каменных великанов, падали с потолка, разбиваясь о холодный пол. Аглая лежала на шкуре тьерна, ее тело покрывала липкая испарина.
Она проснулась от прикосновения, которого не было. Открыла глаза. Они были черными. Полностью. Без белка, без радужки – два отверстия в пропасть.
Мир перед ней распался, как гнилая ткань.
***
Белые стены. Слишком белые. Слишком чистые. Они жгли глаза, как свежевыпавший снег в солнечное утро.
Аглая стояла в огромном зале. Пол – зеркальный, отражающий бесчисленное множество звезд. Уже знакомая вибрация корабля.
Шиассы в серебряных одеждах стоят рядами. Впереди женщина из ее видений. Та самая, что когда-то умоляла мужчину остановиться. Теперь она стояла на коленях, ее одежда порвана, волосы спутаны. Руки скованы прозрачными путами, излучающими голубой свет.
Над ней возвышался лидер. Его идеальное лицо напоминало маску. Ледяную скульптуру.
– Ты отказалась от очищения, – глубокий красивый голос лидера вызывал чувство ужаса внутри Аглаи.
Женщина подняла голову.
– Они же дети! – ее голос дрожал. – Мы не должны убивать…
– 15 лет в гелевом карцере, – перебил лидер. – Пусть твоя ересь растворится в чистоте.
Женщина не дрогнула. Только на мгновенье повернулась к мужчине, что был ее спутником. Он смотрел на нее с брезгливостью и осуждением.
– Пожалуйста… – прошептала женщина. В ее глазах застыла робкая надежда.
Мужчина отвернулся.
***
Аглая вздрогнула. Она снова была в пещере. Чернота в глазах рассеялась, но мир не вернулся. Она слышала свое сердце, бьющееся слишком громко. И чувствовала бесконечное одиночество.
– Ойхо! – отчаянный детский крик разлетелся по камням, вернулся эхом, смешался с капающей водой.
Ее руки сжали шкуру тьерна. Она плакала. Как девочка, брошенная в темноте.
***
Пламя лизало прутья клетки. Жар прожигал кожу, обжигал легкие. Ойхо прижал ладонь к раскаленному металлу – плоть зашипела, запахло горелым мясом. Боль была острой, чистой, почти освежающей на фоне удушья.
У дальней стены громоздилась пирамида из тел – тех, кто бросился тушить пожар и был раздавлен падающими клетками. Одна женщина, зажатая между прутьями, все еще шевелила окровавленными губами, пуская пузыри розовой слюны.
И тогда тень отделилась от стен. Рамис появился без звука, будто материализовался из клубов дыма. Его тень не повторяла движений. Она шла вперёд, до того, как он сделал шаг. В руке он нес свое странное оружие, тот самый стержень, черный, с поверхностью, напоминающей застывшую ртуть, уже пульсировал синими молниями.
Он врезался в толпу фанатиков. Первые пятеро просто… рассыпались. Их плоть внезапно потеряла связность, как пересохшая глина. Один из них, мужчина с выжженной звездой на щеке, успел вскрикнуть, прежде чем его лицо сползло с черепа теплой массой.
– Отодвинься от металла, – бросил отшельник в сторону Ойхо. Его голос звучал странно, будто доносился из-под воды.
Ойхо отступил в центр своей клетки, насколько это возможно. Синий луч из оружия Рамиса ударил точно в раскаленный металлический прут. Резко запахло грозой в горах. Клетка осыпалась серым прахом. Сила оружия, его эффект и запах напомнили Ойхо его встречу с шиассами в горах. Размышлять было некогда. Но Рамису точно придется ответить на вопросы.
Зал превратился в бойню. У клеток метались выжившие пленники. Беременная женщина с вывороченным животом ползла к выходу, оставляя за собой кровавый след. Двое детей десяти зим сидели, прижавшись друг к другу. Их кожа покрылась странными синими узорами, пульсирующими в такт рунам на стенах. Мальчик подросток пытался вставить обратно выпавшие кишки.
В центре зала все еще лежал раздавленный клеткой фанатик. Его тело выглядело неестественно смятыми, будто невидимый великан поиграл в куклу из плоти. Голова вдавлена в грудную клетку, а позвоночник вывернут наружу через живот, образуя жуткую арку.
Фанатики в кожаных фартуках образовали живое кольцо вокруг Эрги. Впаянные в их лбы пластины светились алым. Остальные наемники бросились к оружию. Но не успели.
Рамис прошелся по залу, как смерч. Его стержень оставлял после себя не трупы – странные скульптуры из усохшей плоти. Один фанатик застыл с вывернутыми наизнанку ребрами. Другой сросся с каменной стеной, как будто его вдавили в неё, пока она была мягкой. Ойхо случайно задел одну из скульптур – и она осыпалась пеплом.
Те, что фанатики, что были щитом Эрги, после синего луча Рамиса застыли единым многоногим существом, а после рассыпались.
– Нужен осколок, – крикнул Рамис, перепрыгивая через пылающие обломки.
Ойхо уже мчался к алтарю, где Эрга, лишившаяся ног, все еще пыталась что-то шептать. Ее глаза все еще горели фанатичным светом.
– Мы недоговорили. – Ойхо приставил скиннер к ее горлу. – Кто привел шиассов в земли Ардари?
Эрга схватила его за руку.
– Мы все умрем без них, глупец! – горячо зашептала она, – Мы все заражены!
Она резко и нервно засмеялась. Но подавилась смехом, увидев Рамиса, присевшего рядом. Ее глаза расширились, губы побелели, а на лбу выступила испарина. Она открыла рот, чтобы что-то сказать, но Рамис уже вонзил узкий обсидиановый нож в ее живот. Раздался булькающий хрип.
Лезвие рассекло плоть. Профессионально. Холодно. Вскрытие заняло ровно пятнадцать ударов сердца – Ойхо считал. Ребра разошлись со звуком ломающегося глиняного горшка. Внутри было не то, что должно быть. Органы сместились, срослись, образовав нечто вроде кокона. И в его центре – осколок.
В момент соединения с первым по руинам прошел странный импульс. Волна повалила оставшихся фанатиков, а выжившие пленники… они начали кричать. Их рты растягивались неестественно широко, глаза закатывались, пока не оставались одни белки. Раны на теле Ойхо закрылись черными нитями.
– Ты поторопился, – голосом Ойхо можно было заморозить горы. – Она не успела дать мне ответ.
– У нас нет времени, – Рамис спокойно встретил взгляд охотника.
Ойхо схватил Рамиса за предплечье, оставив кровавые отпечаток.
– Хорошо. Сначала Аглая, – в глазах мелькнула ярость. – А после поговорим.
Рамис не сопротивлялся. Но его глаза померкли.
– Как скажешь, охотник.
Между ними повисло напряжение, плотное, как предгрозовой воздух.
***
Пещера встретила их холодным дыханием. Ойхо провел ладонью по мокрой стене, отыскивая скрытые ловушки – костяные шипы, ядовитые иглы, петли из сухожилий. Каждую он деактивировал точным движением, будто разряжал лук.
– Аглая? – он тихонько позвал ее.
Тишина. Потом – шорох. И детский плач, прерывистый, захлебывающийся. Девочка выскочила из темноты, как испуганный зверек. Ее синие руки вцепились в Ойхо, лицо уткнулось в грудь.
– Ты пришел! Не оставил меня… – всхлипывала она. – А я видела…
Рамис стоял в дверном проеме, очерченный багровым светом горящих руин. Аглая подняла голову и замерла.
– Рамис! – прошептала она. Лицо просветлело и расцвело улыбкой.
Рамис опустился на одно колено, вытянув руку.
– Здравствуй, дитя, – сказал он мягко, и в его голосе появились ноты, которых Ойхо никогда раньше не слышал.
Девочка сделала шаг вперед, но Ойхо резко перегородил ей дорогу.
– Спи, – проворчал Рамис, и его пальцы коснулись лба Аглаи.
Она рухнула как подкошенная. Ойхо едва успел подхватить ее.
***
У входа в пещеру, под свинцовым небом, Ойхо развёл костёр. Не для тепла – чтобы видеть лицо Рамиса в свете пламени.
– Кто ты? – бросил в огонь сухую ветку. Искры взметнулись вверх.
Рамис перекатывал в пальцах слитые осколки. Свет играл на их поверхности, рисуя на камнях причудливые тени.
– Ты считаешь, что это важно? – в голосе отшельника звучало искреннее удивление.
Ойхо чуть прищурил глаза. Рамис смотрел на него, как когда-то смотрел наставник по воинскому искусству. Когда Ойхо было пять зим.
– Да, важно. Ты служишь шиассам?
Рамис засмеялся. Блики огня окрасили его лысую голову в красный.
– Нет. Точно нет. – Отсмеявшись, он стал серьезным. – Я не враг тебе.
– Откуда у тебя оружие шиассов? – Ойхо снова подкинул ветку. – Как ты появился в руинах?
Рамис не торопился с ответом. Он спокойно глотнул горячего травяного отвара, подогретого на костре. Довольно крякнул, посмотрел на звезды.
– Это оружие не шиассов, а тех, кого вы называете древними, – наконец произнес он, – и пришел я по их тропам.
– Ты фанатик? – ветка треснула в руках Ойхо.
– Нет! Конечно, нет! – Рамис опять засмеялся, но лицо быстро стало серьезным. – Ты спрашиваешь не то.
Он протянул руку к костру, пошевелил угли, вызвав сноп искр.
– Почему ты не спрашиваешь про свою руку?
Ойхо поморщился.
– А что про нее спрашивать, – он посмотрел на свою культю, укрытую остатками протеза, – резать придется. Если выживу.
Из складок плаща Рамис достал свёрток. Кусок человеческой кожи, зашитый по краям черными нитями. Высушенная, но всё ещё эластичная. Развернул.
Глаз. Не человеческий. Зрачок сузился, поймав свет костра. Затем повернулся – и уставился прямо на Ойхо.
– Идеальный симбиоз… – прошептал Рамис. – Ты больше не человек, Ойхо.
В культе что-то зашевелилось в ответ.
Аглая во сне всхлипнула.
Глаз моргнул.
Глава 9
Глава 9. Призрак покоя.
– Это что за гриссова дрянь? – Ойхо протянул руку к артефакту.
Глаз начал расплываться. К моменту соприкосновения он уже стал знакомой тяжёлой металлической пластиной – холодной, как могильный камень, с тенями, шевелящимися под поверхностью, будто пытаясь вырваться наружу.
Рамис молча наблюдал. Его тень на скале шевельнулась сама по себе.
– Ты нёс его семь дней, – сказал отшельник. – И он до сих пор не убил тебя.
– А должен был?
Вопрос повис в воздухе, густой, как запах гниющей плоти от трупов фанатиков.
Рамис медленно улыбнулся, словно кожа на его лице трескалась под давлением.
– Люди не выживают, прикоснувшись к Голосу Пустоты. Но ты… – он кивнул на культю Ойхо, – …ты уже не совсем и человек.
Ойхо ощутил, как по спине пробежали мурашки. Он кивнул на пластину в руке.
– Сколько их ещё? – голос звучал хрипло. – И почему они всегда в кишках?
Рамис не ответил. Он поднялся, вглядываясь в глубь пещеры. Его лысая голова блестела в тусклом свете ночного светила, как вываренный череп.
– Ты долго будешь молчать? – в глазах Ойхо промелькнула искра ярости.
Рамис стоял спиной к нему.
– Правда – это путь, – сказал отшельник, не оборачиваясь. – Не точка на карте, а дорога, которая жжёт подошвы.
Ойхо резко встал, культя с криво сидящим обрубком протеза дёрнулась в такт.
– Хватит гриссовых загадок! Ты знаешь, где их искать. Знаешь, как убить. Так почему мы бродим по этой проклятой пустоши, как слепые щенки!
Рамис медленно повернулся. Его яркие глаза цвета свежей травы потемнели, как дно колодца, они отражали не Ойхо, а что-то за его спиной. Что-то, чего охотник не видел.
– Потому что, – прошептал отшельник, – ты ещё не готов увидеть, что в конце тропы.
В этот момент Аглая вскрикнула.
***
Её тело обмякло, как тряпичная кукла. Глаза закатились, оставив лишь чёрные озёра зрачков. Она снова там.
Белые стены. Чистые. Гладкие, как кости, выбеленные солнцем. Из-за ослепительной белизны теряется ощущение пространства, кажется, что вокруг бесконечная пустота. Тишину нарушает писк красных датчиков светящихся металлических пластин, словно застывших в воздухе. И вибрация сердца корабля.
Лидер шиассов стоит в центре этой пустоты. Вдали, за спиной лидера висит множество колб. Аглая довольно далеко от них, но она уже знает, кто там… Младенцы. Здесь же только пластины, и полупрозрачные зеленые, словно ядовитые, знаки, парящие перед лицом. Лидер изучает знаки, а после протягивает к ним руку и словно перелистывает – знаки меняются на графики и схемы. Мелодичный холодный голос, возникший отовсюду одновременно озвучивает написанное.
– Поколение двенадцать. Стерильность девяносто девять целых и девять, девять, девять, девять, девять…
Его пальцы, длинные, тонкие, с аккуратными ногтями, сжимаются в кулаки. Суставы белеют. Аглая видит его красивое волевое лицо. Похожее на лицо фарфоровой куклы, которую показывал Рамис.
Женский голос продолжает говорить:
– Девять, девять, девять…
– Замолчи! – Маска идеальности трескается, как высохшая глина. Он бьёт по пластинам, по датчикам. Металл гнётся, искры брызжут, как кровь из перерезанной артерии. Зеленые схемы мигают, знаки расплываются, превращаясь в чёрные червяки, которые ползут по его руке.
– Мы умираем, – его голос звучит едва уловимо. В нем боль.
Аглая смотрит вниз.
Чёрная субстанция. Та самая, что была в колбах с младенцами. Она шевелится у него под кожей – как паразит, как тень, как что-то, что уже съело его изнутри.
***
Аглая рванулась вперед, как будто падала с высоты. Её пальцы впились в мелкие влажные камни, покрывавшие пол пещеры. Тело тряслось, изо рта капала густая тягучая слюна. Ее тошнило, из носа потянулась тонкая струйка крови.
Ойхо бережно схватил её за плечи и посадил на камень, укрытый шкурой тьерна.
– Что ты увидела?
Девочка подняла голову. В её глазах плавало отражение – не Ойхо, не пещеры. Лидера.
– Он… – голос Аглаи был шёпотом. – Он боится.
Рамис замер. На его лице промелькнула тоска.
***
Ойхо двинулся резко. Сердце не успело ударить второй раз, когда пальцы впились в горло Рамиса, сжимая кожу добела. Отшельник даже не попытался увернуться. Он лишь запрокинул голову, подставляя шею, и улыбнулся. Улыбка была медленной, но не затронула глаз.
– Ты связан с ними! – голос Ойхо хрипел, сквозь не разжатые зубы. –Зачем эти гриссовые игры?!
Рамис не моргнул. Тоска в его глазах сменилась льдом.
– Ты ещё не готов, – прошептал он. Голос звучал спокойно, но в нём слышалось что-то древнее. – Пошёл по пути тропы – иди до конца.
Ярость отступила, словно Ойхо попал под ледяной дождь. «Воин Ардари должен контролировать свои эмоции». Но после потери руки с ним постоянно что-то идет не так. Он почувствовал, как где-то глубоко внутри зазвучал голос отца: «Ты разочаровываешь меня, сын». Или это очередные игры внутренней тьмы? Его пальцы дрогнули.
Он резко разжал хватку, отшатнувшись.
– Когда-нибудь, – прошипел Ойхо отворачиваясь, – я вырву правду из твоей глотки.
Рамис поправил воротник свободной льняной туники, на шее остались красные полосы от пальцев. Его улыбка не исчезла, а в глазах загорелся огонек насмешки. Словно он слышал мысли Ойхо.
– Если доживёшь.
***
Рамис принёс бурдюки. Вода внутри плескалась густо и пахла металлом. Словно источник, из которого её набрали, просачивался сквозь старую рану земли.
Ойхо принюхался, но пить всё равно стал. Жажда жгла горло хуже, чем его собственная злость.
Аглая сидела на камне, обхватив колени. Она смотрела не на воду, а на тень Рамиса. Тень шевелилась. Но не в такт движениям отшельника. Она повторяла движения с заметным опозданием. Иногда её контуры расплывались. В какой-то момент Аглае показалось, что тень помахала ей, хотя Рамис спокойно проверял содержимое своей сумки.
– Твоя тень… – начала было девочка, но Рамис резко поднял голову.
– Время играет против нас, – сказал он. Его голос был тихим, но совершенно не вызывал желания спорить. – Мы должны спешить.
– Согласен. – Ойхо вытер рот тыльной стороной ладони и энергично поднялся.
***
Пустошь Маарга окончилась так же внезапно, как и начиналась – колючей травой, проросшей сквозь трещины в камне, потом редкими чахлыми деревцами, и наконец, густыми зарослями ивняка по берегам широкой, ленивой реки, что несла свои мутные воды куда-то на восток, к землям Сваргов. Воздух перестал пахнуть пеплом и смертью. Теперь он пах влажной глиной, рыбой и жизнью.
Деревня у реки была крошечной, горсткой кривых домиков, слепленных из глины и плах, будто их выплюнула сама река в момент половодья. Но она была живой. Здесь не пахло гниющими трупами. Здесь пахло жареной рыбой, кислым пивом и человеческим потом – обычным, не испуганным. Для Ойхо этот запах был больнее любого яда.
Дети, пяток липких от варенья и речного ила сорванцов, носились между домами, играя в салки. Их визг резал слух Ойхо острее, чем скрежет когтей тьерна. Один из них, карапуз трех-четырех зим, с соломенной растрепанной шевелюрой, одетый в широкие короткие штаны и серую льняную тунику, споткнулся и шлёпнулся прямо в лужу. На секунду воцарилась тишина, а затем он разревелся на всю улицу. Из ближайшего дома выскочила женщина, подхватила его, отряхнула, что-то буркнула с укором, но глаза её смеялись. Она поцеловала мальчишку в макушку и потащила в дом.
У Ойхо свело скулы. Перед глазами всплыл образ – не его, чужой, выжженный памятью дотла. Его сестра, маленькая, вертлявая, с двумя смешными косичками. Она бежала по полю за отцом, споткнулась о корявый корень яглицы и упала. Заревела. Отец, суровый, молчаливый великан, развернулся, подошёл, не говоря ни слова, поднял её на руки. И понес, прижимая к своей потной от работы рубахе. Она тут же перестала плакать. Мама… Мама тогда стояла на крыльце и улыбалась, вытирая руки о фартук. Солнце золотило её волосы.
Теперь этого солнца не было. Была лишь пустота в груди, холодная и липкая. И непонятная дрянь, что прочно захватила его тело.
– Эй, однорукий, встань, а то проедут! – хриплый голос выдернул его из кошмара. Мимо, пошатываясь, прошел рыбак, волоча за собой по пыльной улице сеть, из которой сочилась мутная вода и парочка жалких пескарей. От него разило перегаром и тухлятиной. – Или место присматриваешь? В канаве как раз свободно!
Ойхо лишь стиснул зубы и двинулся за Рамисом, который, не обращая внимания на суету, уверенно вёл их к дому побольше, у края деревни. Аглая шла между ними, вжав голову в плечи, пытаясь стать незаметной. Её глаза, широко раскрытые, ловили каждую деталь этого странного мира: мать, вытряхивающую половик; старика, чинящего плетень; женщин, переругивающихся у колодца. Каждый смех, каждая улыбка отдавались в ней глухой, ноющей болью. Она была здесь призраком, чужеродным телом, занесённым сюда из тьмы пустоши. Эти дети никогда не видели, как умирают. Они не чувствовали холодной плиты под спиной и не слышали голос в своей голове.