Тропа Истины

Рамис, не меняясь в лице, бросил на стол у входа несколько тусклых монет. Хозяин, толстый мужчина с лицом, напоминающим печёное яблоко, ловко сгрёб их и кивнул на лодку, привязанную у самого мостка.

– «Стригунок» звать. Не потопит. Если, конечно, вас по пути сожрут речные твари, я не виноват.

– Заночевать нужно, – сообщил Рамис, оборачиваясь. – Уйдём на рассвете.

Хозяин лодки привёл их к дому на отшибе, чуть в стороне от деревни, и больше походил на небольшую крепость – бревна были толще, окна уже, а вокруг росла колючая живая изгородь. Сам Лайн был похож на своё жилище – приземистый, широкоплечий, с лицом, изрубленным шрамами, среди которых потерялся короткий, раздробленный нос. Его глаза, тёмные и спокойные, видели всё и сразу. Жена его, Лиша, худая, тихая женщина с усталыми, но добрыми глазами, молча поставила на стол еду – тушёную птицу с кореньями и тёмный хлеб. Дочь, Зора, лет пятнадцати, с любопытством разглядывала Аглаю, но та прятала взгляд, уставившись в тарелку.

Ужин прошел в молчании. Ойхо уплетал густую похлёбку, чувствуя, как тепло разливается по измождённому телу, но вкус еды был для него пресным. Пеплом на языке. Он видел, как Лайн нежно коснулся руки Лиши, передавая ей хлеб, как та ответила ему лёгкой улыбкой. Простая, бытовая ласка. От неё в груди у Ойхо скрутился такой комок боли и ярости, что он едва не сломал ложку в руке. Он представил Анию за этим столо. Этот мир был не для него. Он был обрубком, заточённым в прошлом, которое больше никогда не вернётся.

Позже, сидя на крыльце и глядя, как деревня укладывается спать, Ойхо пытался загнать мысли обратно, в тот тёмный ящик, где он их обычно держал. Не выходило. Заглушить это можно было только действием, только кровью. А здесь пахло покоем. Тем самым, ради которого он когда-то брал в руки лук и который теперь казался самой изощрённой пыткой.

Из деревни доносились обрывки песен, лай собак, смех. Звуки нормальной жизни. Они резали слух, как пила. Он сжал единственный кулак. Зачем? Ради чего всё это? Его дома больше нет. Его жена – пепел. Его жизнь – бег по пустоши с девочкой, в чьих глазах плавают кошмары. Ему не нужна была эта война. Ему нужна была она. Только она. Ания. Её смех, её тепло в постели, её нежность. Без неё всё это – просто существование, лишённое цвета и смысла. И он не хотел его продолжать.

– Не загадывай, – раздался рядом низкий, прокуренный голос. Лайн вышел неслышной походкой опытного охотника. В руках он держал две глиняные кружки. Пахло не пивом, а чем-то крепким, травяным. – Загадаешь смерть – боги услышат и обязательно пошлют.

Ойхо молча взял кружку, отпил. Жидкость обожгла горло, но он не поморщился.

– Я из Орнегов, – начал Лайн, не глядя на него, уставившись в темноту, где мерцала лента реки. – Род Огненной Скалы. Слышал?

Ойхо покачал головой.

– И не услышишь. Его нет. Пока я воевал с кочевниками на севере, шайка степных гиен прорвалась к нашим землям. Они не брали рабов и не брали трофеев. Только убивали. Вырезали всех. Стариков, женщин… детей.

Он говорил ровно, без эмоций.

– Я вернулся, а там… пепел, кости да мухи. Я нашёл их, шел по следу, как пес. Это заняло шесть лун. Они пировали в степи, хвастались подвигами. Я резал их три дня. Не спешил. Сначала часовых, потом тех, кто спал. Не спеша. Методично. Я… оставлял им языки. Чтобы в загробном мире они могли кричать.

Он отпил из своей кружки, его кадык медленно качнулся.

– Последнего, их вожака, оставил на утро. Он умолял…

Он замолчал, выпил ещё.

– Потом я лёг умирать. Проткнут был в трёх местах, кровь терял. Думал – всё. Боги свели счёты. А меня нашла Лиша. Она травница была, по степям коренья собирала. Выходила. – Он горько усмехнулся. – Говорит, я такой злой был, что смерть сама меня боялась. А она – нет. Связала свою жизнь с полумертвецом, в котором не осталось ничего, кроме ненависти и пепла. Сказала, что боги оставили меня здесь не просто так.

– Боги – сволочи, – хрипло выдохнул Ойхо, – Их планы меня не интересуют.

– Возможно, – согласился Лайн. – Но они дают шанс.

Ойхо резко поднялся, закинул остатки вина в глотку и, не сказав больше ни слова, зашёл в дом. Его спальное место было в сенях, на грубом тюфяке, набитом соломой. Он рухнул на него, повернувшись лицом к стене, и стал с силой, почти физической, гнать прочь образы прошлого. Он заставлял себя думать о пластине, о шиассах, о цели. О мести. Это было проще, чем вспоминать то, что потеряно навсегда.

***

Аглая лежала на узкой кровати в горнице, где их уложила Лиша. Рядом посапывала Зора. Девочка пахла мылом и здоровым детским сном. Аглая ворочалась. Сквозь тонкую стену доносился смех Лайна и тихий, успокаивающий голос Лиши. Потом звуки затихли, и наступила тишина, полная тёплого, безопасного покоя. Она никогда не знала такого.

Днём она видела, как Зора легко и естественно обняла отца за плечи, что-то шепча ему на ухо, и он рассмеялся, потрепав её по волосам. Простое, обычное прикосновение. Для Аглаи оно было таким же недостижимым и чуждым, как полёт к звездам. Она была другой. Она была куском стекла, затерявшимся среди живых, дышащих деревьев. И это одиночество давило плитой. Оно убивало ее врожденное жизнелюбие. Опустошало. Из глаз сами по себе потекли тихие, жгучие слёзы. Она закусила губу, чтобы не всхлипнуть и не разбудить Зору.

Вдруг дверь скрипнула. В проёме возникла высокая, худая фигура Рамиса. Он вошел бесшумно, присев на краешек постели. Его длинные пальцы, холодные и сухие легли на её влажную от слёз щёку.

– Не плачь, дитя, – его голос был тихим шелестом, словно ветерок за окном. – Мир редко соответствует нашим ожиданиям. Иногда он похож на красивую картинку с дырой посередине. Но мы живём. Не идеально, иногда очень страшно. Только помни, что ты не одна. У тебя есть ты. А ещё есть я и наш вспыльчивый друг Ойхо, который лает громче, чем кусается.

Аглая всхлипнула, уткнулась лицом в его жилистую ладонь. В ней не было материнской мягкости, но была странная, непоколебимая прочность.

– Спасибо, – прошептала она, и это было не столько за слова, сколько за то, что он просто пришёл.

– Спи, – сказал Рамис. – Завтра нас ждёт долгий путь.

Она заснула, всё ещё держа его за палец. Её сон был пустым и глубоким, без снов. Впервые за долгое время.

Утром, пополнив запасы и поблагодарив хозяев, они погрузились в «Стригунка». Лайн молча кивнул им на прощание.

Рамис взял вёсла. Лодка дрогнула и, подхваченная течением, поплыла вниз по реке, навстречу землям Сваргов. Две недели пути. Две недели относительной тишины, за которой неизбежно ждала буря. Ойхо сидел на носу, спиной к ним, и смотрел на расступающуюся воду. Впереди была цель.

***

Пять дней на воде стали подобием забытья. Течение само несло их лодку, солнце припекало спины, а ритмичные всплески вёсел Рамиса и Ойхо усыпляли бдительность, как колыбельная. Даже воздух изменился – тяжёлый, влажный, пропитанный запахом гниющих водорослей и цветущих деревьев, он был густым и сладким, как сироп. Ойхо позволил плечам расслабиться, его взгляд, обычно острый, как клинок, стал рассеянным, обращённым внутрь себя. Аглая почти перестала вздрагивать от каждого шороха. Это была иллюзия безопасности, и они, зачерствевшие в постоянной опасности, позволили себе в неё поверить. Ненадолго.

Идиллию разорвал глухой, мягкий удар о борт. Дерево жалобно скрипнуло.

– Коряга, – лениво пробурчал Ойхо, даже не открывая глаз.

Второй удар был сильнее, отчётливее. Что-то тяжёлое и неподатливое зацепилось за днище, с противным скрежетом проведя по дереву.

Аглая, дремавшая на корме, вздрогнула и машинально свесилась за борт, чтобы разглядеть помеху.

Вода была мутной, желтовато-коричневой. Сначала она увидела лишь пузыри воздуха и кружащийся ил. Потом из глубины медленно всплыло лицо.

Распухшее, монструозно раздутое, цвета запёкшейся синей сливы. Глазные яблоки вылезли из орбит и были покрыты белой плёнкой. Рот был открыт в беззвучном крике, и из него, словно из гнезда, высовывались длинные, чёрные пиявки.

Аглая отшатнулась так резко, что чуть не перевернула лодку. Она отползла вглубь, натыкаясь на вёсла, её рот был открыт, но звука не было – лишь судорожные, свистящие вдохи. Она тыкала пальцем в воду, не в силах вымолвить слово.

Ойхо уже сидел, держа в руке за скиннер. Рамис перестал грести. Они смотрели на воду. Река несла их. Трупы. Десятки трупов. Мужчины, женщины, дети. Они плыли по течению тихим, ужасающим парадом. Одни были целы, просто раздуты, другие с вывернутыми под неестественными углами конечностями, с зияющими ранами, из которых тянулись в воде сизые ленты кишок. От тел шёл сладковато-приторный запах, от которого слезились глаза и сводило желудок.

Ойхо обернулся на Рамиса, но тот смотрел в сторону виднеющейся деревни.

– К берегу, – голос Рамиса прозвучал глухо, без эмоций.

Ойхо скупо кивнул и взял весло. Его лицо снова стало каменной маской, но глаза горели холодным, знакомым огнём. Они привязали лодку к старой коряге и вышли на бурый слипшийся песок. В двух шагах от воды, на самом берегу, лежал мертвец с распоротым животом. Над ним, не обращая внимания на людей, деловито копошились вороны. Одна из них, чёрная и лоснящаяся, с удовлетворённым клекотом выдернула из глазницы мутное желе и, откинув голову, проглотила его. Птичьи глаза, маленькие и блестящие, как булавки, с любопытством уставились на вновь прибывших.

– Надо предать огню, – сказал Рамис, и в его голосе не было ни жалости, ни отвращения – лишь холодная, практичная необходимость.

– Не шиассы, – Ойхо уже осматривал берег, его взгляд скользил по следам на песке. – Фанатики. Опять. И жители тут мертвы не меньше половины луны.

Рамис кивнул, указывая на ближайший дом. На его стене, широкими, размашистыми мазками, была выведена руна. Та самая, что они видели в разрушенной деревне Ааргов. Кровь уже почернела и потрескалась.

– Их стало слишком много, – тихо сказал Рамис. – Слишком.

Они двинулись вглубь деревни. Картина была знакомой до тошноты: распахнутые настежь двери, разбитые окна, чёрные пятна на земле. Слышался скрип оконной створки на ветру, шелест их шагов по пыльной земле и навязчивый гул мух, сбившихся в чёрные, жирные тучи над…

Ойхо остановился. В центре деревенской площади была сложена груда. Не аккуратный штабель, а хаотичная, бесформенная гора из тел, рук, ног и голов. Их свалили в кучу, как мусор. Кровь ссохлась в липкую, бурую лужу, в которой копошились личинки.

Аглая стояла как вкопанная, глядя на маленькую, изящную ручку, торчавшую из этой кучи. А рядом крошечную, испачканную куклу. Слёзы девочки текли молча, горячими ручейками по щекам.

– Не смотри, – Ойхо мягко потянул Аглаю за собой, – Пойдем.

– Ойхо, – позвал Рамис. Он стоял у разрушенного дома, больше похожего на груду щепок.

Внутри вонь стояла такая, что Аглаю тут же вырвало. Тело шамана было приковано цепями к центральному столбу. Оно было разобрано – ребра выломаны наружу, образуя жуткий веер из костей и клочьев плоти. Внутренности были вытащены и размазаны по полу причудливыми, нечитаемыми узорами. Кисти рук отрублены и воткнуты на острые сучья в потолке, словно свечи.

На стене за телом они увидели пятно чёрной, блестящей слизи. Оно стекало по бревну густыми, тягучими каплями, но не растекалось, а держало форму. От пятна исходил лёгкий пар и кислый, едкий запах, перебивавший даже вонь смерти.

– Что это? – голос Ойхо звучал приглушённо.

– Не знаю, – честно ответил Рамис. Его лицо было напряжённым. Он достал из сумки небольшую прозрачную колбу с притёртой пробкой и аккуратно, с помощью ножа, собрал немного субстанции. Вещество шевельнулось, попыталось стечь, но затем замерло. – Нужно проверить.

Ойхо с отвращением посмотрел на колбу в его руках. Резко отвернулся. Ему было плевать. Ему хотелось только одного – сжечь это место дотла и никогда не вспоминать.

Они подожгли деревню, не дожидаясь ночи. Огненные языки жадно лизнули сухую древесину, чёрный дым тянулся к небу жирным, уродливым столбом.

***

Они отплыли, оставляя за спиной треск костров и смрад горящей плоти. Аглая сидела, обхватив колени, и смотрела на воду, не видя её. Её глаза были пусты. Она дышала ртом, коротко и прерывисто. Её сознание, уставшее от ужаса, начало отключаться, уплывать в знакомое забытьё.

Белый свет. Приглушённый, неестественный. Аглая парила, не чувствуя тела. Другое место. Чистое, холодное. «Лаборатория» промелькнуло в сознании. Рядом плавают в воздухе полупрозрачные зелёные знаки и схемы. В центре – гелевый карцер, словно пузырь.

Внутри – женщина. Обнаженная. Она плавает в густой жидкости, как зародыш в утробе. Её длинные тёмные волосы развеваются вокруг головы, как водоросли. Тело худое, почти истощённое, с проступающими рёбрами и ключицами. И вокруг неё, вуалью, колышется чёрная субстанция. Не атакует. Она ласкает, обволакивает, проникает в каждую пору.

Аглая приближается, не чувствуя страха, только леденящее любопытство. Она вплотную подплывает к пузырю, всматривается в лицо женщины. Красивое, измождённое, с высокими скулами и тонкими губами. И в этот момент глаза резко распахиваются. Яркие, стального серого цвета, почти серебряные. В них – невыносимый ужас и безмолвная, отчаянная мольба. Женщина судорожно открывает рот. Из него вырывается поток пузырей. Она увидела Аглаю. Увидела сквозь толщу стекла и геля.

И в этот момент чёрная вуаль оживает. Она стремительным движением вливается ей в рот, в горло, заливает собой лёгкие. Тело женщины выгибается в немой агонии, хрустят кости. Её глаза, полные слез, ещё секунду смотрят на Аглаю, умоляя о помощи, которую та не может оказать. А после закатываются, оставив лишь белки, испещрённые лопнувшими сосудами. Пальцы, судорожно барабанившие по стеклу, обмякли и беспомощно опустились.

Аглаю с силой вырвало назад, в реальность. Она рухнула на дно лодки, её выворачивало наизнанку от сухого, беззвучного кашля. Из носа снова потекла кровь. Она судорожно глотала воздух, пытаясь вытеснить из себя ощущение той самой, холодной, гелевой жидкости, заполняющей её собственные лёгкие.

***

Трупный смрад ещё долго витал над лодкой, въевшись в одежду и волосы, словно невидимая пелена. Ойхо греб с немой яростью, вкладывая в каждое движение весла всю свою злость, всё отвращение, всю боль. Он гнал лодку вперёд, пытаясь уйти от того берега, от чёрного дыма и памяти о маленькой руке, торчавшей из груды тел.

Аглая сидела на корме, съёжившись. Она не плакала. Слёзы кончились. Она просто смотрела в воду, и в её глазах стояла пустота – та самая, что бывает у зверьков, притворяющихся мёртвыми, чтобы их не тронули. Её тело изредка вздрагивало от остаточных спазмов.

Молчание стало непереносимым. Его густота давила сильнее, чем вонь смерти.

– Сделай что-нибудь, – хрипло прорычал Ойхо, не оборачиваясь к Рамису. – Ты же всё знаешь. Все твои гриссовые штуки. Найди способ… остановить это в её голове.

Рамис, сидевший на средней скамье, медленно перевёл на него свой спокойный, невозмутимый взгляд.

– Это невозможно.

– Почему? – Ойхо ударил веслом по воде, взметая брызги. – Ты можешь говорить с тенями, ты носишь в сумке всякую дрянь, от которой мутит… а помочь ребёнку не можешь?

– Это не болезнь, – голос Рамиса был тихим, но резал, как металл, закаленный в огнедышащей горе Закиян. – Это наследие. Его нельзя вырезать или выжечь. Она должна пройти через это. Либо справится, либо… нет. Это её тропа. Её испытание.

Ярость, горячая и знакомая, ударила Ойхо в виски. Эти вечные загадки, этот взгляд свысока, эта проклятая уверенность в том, что только он один знает, как всё устроено! Его пальцы сжали рукоять весла так, что кости побелели.

Но сильнее ярости было другое – странное, чуждое чувство, которое грызло его изнутри. Забота. Страх за эту девочку. За этого чужого ребёнка, который свалился на него, как обуза. Почему? У него была своя цель. Своя месть. Свой путь, залитый кровью и упивающийся болью. Он ненавидел её вначале – эту тихую, испуганную девочку. Она была слабостью. Уязвимостью.

А теперь… теперь он ловил себя на мысли, что, если бы ему предложили забрать её боль, её видения на себя, он бы согласился. Без раздумий. Эта мысль пугала его больше, чем шиасская неуязвимость. Он с подозрением, почти со злостью посмотрел на Аглаю, а потом на Рамиса. Что они с ним сделали? Что за чары они на него наложили?

Рамис, словно уловив его мысль, подошёл к Аглае. Он не гладил её по голове – его длинные, жилистые пальцы просто легли на её волосы, и он что-то зашептал на странном, гортанном языке, похожем на шуршание сухих листьев или на скрежет камня о камень. Слова были лишены смысла для Ойхо, но они действовали. Напряжение стало медленно спадать с плеч девочки, дыхание выровнялось. Её глаза, всё ещё пустые, медленно закрылись. Она не уснула, а впала в глубокое забытьё.

Ночь опустилась на реку, густая и бархатная. Небо, чистое от дыма, было усыпано звёздами. Их холодный свет отражался в чёрной воде, и казалось, что лодка плывёт сквозь космос, меж двух бездн.

Аглая лежала на дне лодки, укрытая плащом, и смотрела вверх. В её глазах не было ужаса – лишь бесконечная, всепоглощающая усталость.

– Расскажи ещё, – её голосок прозвучал тихо, словно шёпот самого ветра. – Как в прошлый раз. Сказку. О древних.

Рамис помолчал, его силуэт на фоне звёзд казался вырезанным из обсидиана.

– Они знали слишком много, – начал он, и его голос приобрёл мерный, напевный оттенок сказителя. – И имели всё, что хотели. Они повелевали землёй – каждый камень, каждую пропасть в толще Ордэмы, что звалась тогда просто Землёй. Они приручили моря и воздвигли города из стекла и стали, что пронзали облака. Покорили воздух, металл, всех зверей и птиц. Им открылись звёзды, и они ступили на иные миры, холодные и безжизненные, и сделали их своими садами.

– Они были как боги? – тихо спросила Аглая.

– Они захотели стать лучше богов, – поправил её Рамис. – Их могущество не знало границ, но знало один предел. Смерть. Она была последним врагом, последней загадкой. И они решили её покорить.

Ойхо перестал грести, слушая. В его роду тоже передавались легенды, отголоски тех времён – истории о «Великих Предках», о «Людях из Стали и Огня». Но они звучали иначе – как предостережение.

– И нашёлся человек, – продолжал Рамис. – Умнейший из умных. Он создал то, что искали все. Совершенное лекарство. Подобно живой воде из детских сказок, оно заживляло любую рану, возвращало силу угасающим телам, не давало стариться. Оно могло вырастить заново отрубленную руку… или выйти на сердце. Оно было ключом к вечной жизни. Победа была в их руках. Они отринули смерть.

Он замолчал. Лодку мягко качало на волнах. Вода плескалась о борт – единственный звук в огромном, безмолвном мире.

– Но что-то пошло не так, – прошептала Аглая, уже засыпая.

– Да, – голос Рамиса прозвучал совсем тихо, почти призрачно. Он смотрел в даль, где звёздное небо сливалось с водной гладью. – Что-то пошло не так.

Эти слова повисли в воздухе, тяжёлые, как скала. В них была не просто констатация факта – в них была бездна тысячелетней тоски.

Ойхо не выдержал. Он резко повернулся, и его протез зловеще щёлкнул в тишине.

– Откуда ты это знаешь? – его голос прозвучал грубо, выламываясь из магического круга сказки. – Это что, ещё одна из твоих загадок? Что за наследие у девочки? Говори! Я требую ответа!

Рамис медленно перевёл на него свой взгляд. В звёздном свете его глаза казались абсолютно плоскими, как у озёрной рыбины.

– Это всего лишь сказка, охотник. Подобные истории рассказывают у костров в ледяных долах Крэйна. Разве тебе отец не повествовал о Падении? – он слегка склонил голову набок. – Я много странствовал. Много слышал. Сказки – они как вода. Текут, меняют русло, но несут в себе крупицы истины. Или лжи. Кто их разберёт.

Он отвернулся, давая понять, что разговор окончен. Но Ойхо поймал его взгляд перед этим. И в глубине этих спокойных, травянистых глаз он увидел нечто, от чего кровь застыла в жилах. Не ложь. Не истину. Нечто третье. Древнее. Чудовищное.

И понимание, холодное и острое вонзилось в его мозг.

Рамис не знал эту историю. Он помнил её.

Лодка неслась вперёд по тёмной воде, увозя их в ночь. А позади, на берегу, догорала ещё одна деревня, освещая воду алым заревом – словно гигантский, немигающий глаз, смотревший им вслед.