Шантаж
— Увольте. Лучше сразу на каторгу.
Ерандаков продолжал наседать.
— Я подсобрал кое-какие сведения. Ведь ты служил звездочётом у паши, а до этого у индусов постигал тайны бытия. Верно? Можешь не отвечать.
Старик заёрзал на стуле, будто йог-любитель на иглах, и мялся под испытующим взглядом матёрого дознавателя. Азиат разгладил бороду и проговорил:
— Никому не под силу убить змия: кольцом своим опоясала гадюка планиду нашу.
— А Георгий Победоносец?
Ерандаков язвительно ухмыльнулся.
— В корень зришь, ваше благородие. Погибель змия и вправду таилась на острие копья святого. Да только нет поныне святых витязей.
Полковник встал, подобрал чалму и водрузил тюрбан на голову азиата. Головной убор походил на головку одуванчика на тщедушном стебельке шеи аксакала.
— Насчёт святого воинства я поспорил бы с тобой.
Аксакал взмахнул рукой, будто принял окончательное решение, и потребовал лист бумаги. Полковник потер ладони от удовольствия, что сумел сломить сопротивление задержанного без рукоприкладства, тут же усадил старика за свой стол и передал ему заточенный карандаш для написания признания. Однако покаяния не вышло, Акмал усердно выводил вязью некий замысловатый рисунок посреди гербового листа. Магические символы переплетались в таинственном писании. Сгорбленный старик пыхтел, старательно выводил острые углы идеограмм, причудливо соединял их в иероглифы и восточные начертания. Озадаченный Ерандаков заглядывал через плечо азиата, но чалма не давала разглядеть подробности символики. Вдруг аксакал закусил кончик карандаша, вспоминая как довершить рисунок. Наконец он поставил жирную точку и при этом обломил грифель. Ерандаков вертел лист в руках, рассматривал затейливый узор, не понимая, как реагировать, затем дознаватель не стерпел и взревел:
– Издеваешься?! Что это за халтура?!
От испуга старик подпрыгнул на стуле, чалма снова соскочила и закатилась под стол.
– Признание – где?!
– Не казните, ваше благородие, – взмолился змеелов, – оно и есть!
Ерандаков кипел и гневно потрясал бумагой в воздухе, будто разгонял назойливых оводов; хотел было смять бумагу, да Акмал остановил.
– Дозвольте выслушать.
У полковника желваки на скулах заиграли от негодования.
– Это и есть признание, – надрывно захрипел оракул и пояснил, – заклинание.
Старик совсем распереживался, речь его стала путаной, вот-вот аксакал лишится сознания. Ерандаков налил в стакан воды из графина, и Акмал с жадностью бедуина в пустыне поглотил живительную жидкость. Успокоившись, он продолжил:
– Не народился еще богатырь на земле русской, чтобы змия извести, но это есть заклинание. Обладатель сего стиха получит доступ к тайнику, где сокрыт от глаза дурного наконечник копья Георгия Победоносца, им гада и изведет воин.
Полковник бережно разгладил лист и упрятал в стол под ключ.
– Отчего ты, борода, сам не взялся за сие благородное дело?
– Я не избранный. Мне даже не ведомо, как огласить мантру, а только начертание. Наказом мне служит хранить в памяти написание до кончины дней моих и передать в нужный час верному человеку. Вы, Василий Андреевич, весьма занятой служивый, да и чина высокого. Старику попасть к вам на прием без промедления не представляется возможным. Вот и разыграл я весь этот сыр-бор с поеданием Коки, так я оказался у вас – сведения переданы.
Ошеломлённый Ерандаков выпучил глаза от признания старика и осознания того, что его, матёрого контрразведчика Тайной канцелярии, сумел обвести вокруг пальца пожилой человек. Полковник дотянулся до графина, налил в тот же стакан воды и залпом осушил. Собравшись с силами и подавив эмоции, он продолжил:
— Кто этот твой… как его… Избранный? Ты же оракул — когда и где искать избавителя? Давай, вещай.
Акмал протянул руку к звонку; селектор дрогнул, призывая в кабинет унтер-офицера.
— Он.
Старик снял со звонка палец и указал на офицера.
— Вот этот молодой человек пройдёт все круги мытарств, чтобы заполучить ключ к тайне веков и обратить его на пользу не только государства Российского, но и всей планеты нашей.
Адъютант не понимал, что происходит, и только в красных от недосыпа глазах офицера читалось желание разъяснений. Акмал продолжал, обращаясь уже к адъютанту:
— По рисунку этому допустят тебя в пещеру всей сути мироздания, где обретёшь ты оружие супротив змея всепожирающего.
Адъютант подумал было, что дед совсем тронулся умом, и осмелился обратиться к Ерандакову:
— Прикажете выдворить?
— Оставить, — одёрнул дознаватель. — А позвольте поинтересоваться: где тот самый лаз в пещеру сути?
— В монастырях Хиндустана узнаешь, — отвечал Акмал, — точнее, на третьем полюсе Земли, у подножия священной Кристальной горы. Я всё сказал.
В это же мгновение Акмал с ловкостью акробата, будто это вовсе и не был старик, вскочил на стол, пнул малахитовую чернильницу в Ерандакова и угодил ему прямо в раненую руку с такой силой, что Ерандаков взвыл от боли и завалился на пол. Густые чернильные разводы расплывались по его мундиру.
— Держи его! – кричал дознаватель, корчась от боли.
Офицер пытался схватить за ногу старика, но тот шустро увертывался от захватов, выбивая бешеный гопак на столе. Затем буйный змеелов сорвал чалму и ловким манером фокусника надел тюрбан на голову адъютанта по самые уши, плотно закрывая ему глаза. Улучив мгновение, старик бросился к подоконнику, откуда и выпрыгнул в проём раскрытого окна.
— Растяпа! – бранил Ерандаков офицера. – Упустил!
Перевесившись через подоконник третьего этажа, оба наблюдали ужасную картину — разбившегося о брусчатку змеелова в луже крови. Возле Акмала суетился и охал часовой из будки.
— Живой?! – с надеждой в голосе крикнул полковник.
— Никак нет, ваше благородие!
— В мертвецкую его! – скомандовал Ерандаков. – И завтра же решётки поставить на окна!
Ерандаков придерживал раненую руку и кряхтел от жгучей боли.
— Видно, шрамы разошлись.
Адъютант бросился позвать лекаря, но Ерандаков остановил его.
— Прежде дело, рука подождёт.
Офицер с особенным вниманием и изумлением выслушал историю погибшего, получил от полковника чудное начертание азиата.
— Только не пойму, что за гора такая Кристальная? – задавался вопросом Ерандаков.
— Глянь-ка в атлас.
Адъютант снял с книжной полки пухлый атлас держав мира и раскрыл на карте Индостана.
Молодой офицер ударил себя по лбу, будто вспомнил что-то важное.
— Так вот же.
Офицер тыкал пальцем в карту.
— Кайлас.
Полковник зыркнул на адъютанта, и тот продолжил:
— Гора Кайлас в переводе с санскрита означает «кристалл».
— Вот тебе наказ мой. Немедленно отправляйся в Индостан на поиски оружия оного. Смотри — не возвращайся без него. Да и имя у тебя подходящее — Георгий. Тебе — моё благословение.
Гамбит Победова.
Пока Георгий, будущий Победоносец, спешно собирается в дорогу, обратим внимание на замок Оффенбаха, куда по прежней договоренности прибыл в одиночестве Константин. Вышколенный дворецкий при полном безразличии и мертвенно-бледным, как у восковой фигуры, лицом сопроводил Константина до приемной. С распростёртыми руками встречал его магистр, будто промеж них не зияла пропасть ненависти.
— Мы деловые люди, — всё твердил Оффенбах, — а про лошадку забудьте.
На магистре красовался новенький охотничий костюм, шляпа с сизым пером селезня покрывала голову, туго набитый патронташный ремень опоясывал охотника. Латунные капсюли патронов блестели всякий раз, как магистр поворачивался, а переломанное ружьё лежало на плече.
— Я собирался на зверя скоротать время до вашего приезда, а тут вы — и так скоро, Константин Филиппович.
— Охота обождёт, — процедил сквозь зубы гость, — прежде исполните обещание.
— Признаюсь, травля волков — моя страсть, после лошадей, разумеется.
Тут магистр вздохнул облегчённо, умолк на секунду-другую, изучая Константина, и продолжил:
— Душа отдыхает, глядя, как загнанный хищник сопротивляется. Изволите составить мне компанию? А после вы увидитесь с Анастасией.
— Что это за уловки?
— Не сердитесь, лучше уступите, пусть охота станет моим маленьким капризом.
— Дела так не делают! Да и одет я не по форме.
— Понимаю, на свежем альпийском воздухе думается лучше, нам есть что обсудить — многое. Вам выдадут костюм по размеру. Идёмте же.
Едва подъехали охотники к кромке дремучего леса, как Константин, ударив себя по лбу, будто только что вспомнил и невзначай заметил, что ему не выдали самого главного предмета для охоты, а именно: ружье. Оффенбах скривился в презрительной гримасе и ответствовал, что оружие вовсе не потребуется, помимо этого владелец замка усомнился, что русский вряд ли способен справиться с вершиной немецкой военной мысли — карабином последней системы, и добавил:
— А охотиться мы станем на вас, господин Победов.
При этих словах Оффенбах зарядил ружьё и направил на гостя. Колючий холод пробежал по спине Константина.
— Виданое ли это дело – охотиться на людей?
— На людей – нет, а вот травить русского медведя – да.
— Но я безоружен.
— Послушайте, у вас есть шанс. Видите ли вы тот холм, что за лесом?
Константин прищурил глаза, чтобы рассмотреть возвышенность. Над лесом тенью нависала невысокая, но очень широкая и плоская, как стол, гора.
— Верст десять отсюда.
— Пятнадцать станет, — уточнил старший егерь.
— Так вот ваша любезная томится в пещерах под той священной горой. В далёкие времена на её вершине совершались ритуальные жертвоприношения.
— Поэтому в жертву вы решили принести меня?
— Полно вам, то было в древности, мы же теперь цивилизованные люди. Вам предстоит дойти до горы, найти вход в пещеру и забрать пленницу. Всё очень просто. А пока вы идёте, мы будем на вас охотиться. Игра закончится, когда вы сумеете освободить вашу особу.
Откуда ни возьмись появился Шульц и вмешался:
— А если не совладаете, то завтра в газетах в рубрике некрологов появится короткая заметка о несчастном случае на охоте.
— Попахивает банальным убийством. Предлагаю отписать вам банк? На этом дело и кончим.
— Какой вы душный и предсказуемый, Победов.
Оффенбах зевнул, прикрыв рот кулаком.
— Даже в случае вашей погибели я всё равно получаю желаемое, включая вашу Анастасию.
Шульц протянул Константину бумагу.
— Подпишите документ о передаче наследства, и дело в шляпе. Повторяю: если вы спасёте Миролюбову, я оставлю ваше семейство в покое.
— Зачем все это?
— Игра завораживает, не так ли, Победов? Я даю вам фору в один час, затем мы спустим борзых.
Понимание того, что он загнан в капкан и исход один — выжить в неравной схватке с могущественным и хитрым врагом невозможно, — заставило Победова вспылить. Он в клочья разорвал протянутый документ и швырнул обрывки Оффенбаху в лицо. Изощрённый убийца рассвирепел и стегнул хлыстом по крупу лошади Победова со всего размаху, отчего прежде спокойное животное встало на дыбы и ринулось, унося Константина к кромке леса.
— Как поступить с документом, милорд?
— Разве вы не умеете подделывать подписи и печати, Шульц?
— Будет исполнено, милорд.
***
Ломоухов не впервые расхаживал вокруг монгольфьера в парке и с изумлением наблюдал полеты воздушного шара. При этом он постоянно что-то записывал в блокнот, делал расчеты, но сесть в плетеную гондолу аэростата не решался вовсе не из боязни высоты, а следуя строгому наказу Арсения не рисковать лишний раз в заморской стране накануне отъезда на родину. Но неутомимый инженерный гений ослушался наказа и сподвигнул творца соорудить собственную модель шарльера в амбаре постоялого двора, под обещание, данное владельцу гостиницы, что новое изобретение чрезвычайно облегчит труд в быту. Например, подвоз угля со складов на другом конце города будет осуществляться по воздуху прямо в кладовую постоялого двора. Заручившись расположением и, главное, финансами распорядителя отеля, Федор погрузился в работу. Не станем утомлять подробностями, где и как ученый раздобыл прорезиненную ткань для оболочки газового шара, ротанговые прутья для корзины и газовые баллоны для наполнения его гелием. В общем, затея эта вышла распорядителю в копеечку, однако, увлекаемый харизмой русского изобретателя он и не намеривался отказываться от задумки. Арсений с неодобрением и искоса поглядывал на новый прожект и отпускал всякие колкости вроде той, что Ломоухов не завершил предыдущий агрегат по выработке энергии из эфира, а взялся за очередную авантюру, его ветреность приведет только к распылению сил и капитала. Учёный пытался отбиваться и парировал, что вдохновение — эта тонкая, неуловимая субстанция — даёт ему твёрдую опору в инженерном деле, и ему неизвестно, когда, в каком месте и на какую тему муза посетит его ум в очередной раз. Что касается энергии из эфира, учёный уверял: он сделал все выкладки трижды и по возвращении на шахту закончит начатое. Арсений успокаивался тем, что теперешнее предприятие Федора осуществляется не на его деньги. Между тем, молва о Ломоухове разносилась, и учёный стал приобретать славу искусного умельца среди жителей города. Любопытствующие горожане захаживали на постоялый двор, чтобы поглазеть на мастака-иноземца и на его диковинный летучий агрегат. Некоторые приносили Федору деликатесные кушанья и упрашивали мастера остаться в городе навсегда, но встречались и вредители. Одного такого мерзавца Фёдор застал в амбаре, когда тот прокалывал сапожным шилом оболочку шара. Негодяй был проучен — получил увесистую затрещину и был вышвырнут во двор под общий хохот постояльцев. Ломоухов нажимал на работу, и все сладилось: шарльер был закончен и готов к первому полету в тот самый день, когда Константин отправился к Оффенбаху.
Ранним утром того дня Арсений всячески упрашивал Константина сопроводить его к магистру, но брат категорически отверг эскорт и требовал отправиться на вокзал готовить вагон к отъезду, так как они незамедлительно покинут страну после вызволения Анастасии, что по его расчетам должно было произойти к обеду. Константин принял, как он считал, единственное верное решение передать управление банком Оффенбахам ради спасения Анастасии. Если бы любовь измеряли рулеткой, то бесконечность стала бы мерой для этого переживания, и Константин готов был пожертвовать всем своим капиталом, а если придётся — то и жизнью. После Победовы обязательно изыщут способ отмщения черному аристократу. Выражаясь языком шахматиста, Константин пожертвует своим материалом ради дальнейшего получения преимущества – гамбит. Арсений с неохотой согласился и высказал иное мнение: ведь в конце концов шахматную доску можно перевернуть. Арсений был тверд, что если Константин не вернется в гостиницу к вечеру, то он сам отправится к Оффенбаху в замок и проучит негодяя. Нет ничего хуже томительного ожидания, и Арсений подчинился наказу брата отбыть на вокзал для приготовлений. Он обнаружил вагон в дальнем тупике, сорвал печать жандармов на входной двери и ужаснулся. Его любимый роскошный вагон представлял удручающее состояние: при обыске ищейки постарались на славу и вывернули все вверх дном, побитый хрусталь скрипел под ногами, дорогостоящие вещи разбросаны, повреждены картины и прочие безобразия. Без стука Арсений вихрем ворвался в кабинет начальника вокзала и, грозя управляющему крепким кулаком, громоподобно заголосил, что не потерпит подобного свинского обхождения с видным подданным Российской Империи и призовет к судебному разбирательству лично его и всех причастных к ответу, кто замешан в этом балагане. Вперемежку с русскими крепкими словами Победов стращал раздуть невиданный скандал на дипломатическом уровне. Уж он-то точно постарается в силу своих связей в Европе и зачем-то упомянул Поднебесную. Испуганный начальник долго извинялся, кланялся, и пообещал к вечеру всеми возможными силами привести вагон в порядок, а где-то и за свой счет возместить порченную утварь, так как ссора между двумя державами не входила в его планы перед выходом на пенсию.
***
Тем временем взбесившаяся лошадь уносит Константина рысью в лесную чащу, обезумевший конь не слушается наездника и шарахается из стороны в сторону, перепрыгивает поваленные деревья, свирепо ржет и закусывает удила. Ветви плетками хлещут Константина по лицу, колючий дикий терн вконец изодрал охотничий костюм.
Наездник терял силы обуздать неукротимое животное. Перепрыгивая овражек с ручьем, лошадь споткнулась, завалилась и подмяла под собой седока. Ковёр из мхов смягчил падение; лошадь вскочила, затопталась на месте, едва не раздавив наездника, и умчалась в заросли, оставляя за собой хруст поломанных сучьев. Израненный и изможденный, весь в репейнике, Константин лежал возле родника в лощине. Острые шипы растений жалом впивались через одежду, лохмотья паутины бахромой свисали с него, кровь сочилась из раны на брови. Рой голодных гнусов, что притаились в прохладе оврага, назойливой тучей окутал Константина; особенно донимали жужжащие оводы. Кровопийцы впивались, кусая до жгучей боли, и оставляли лиловые отеки. Константин отмахивался как мог, на скорую руку омыл раны живительной водой из источника, что привело его в чувства. Оправившись, Константин сбросил сапоги, так нестерпимо жавшие, и продолжил путь на босу ногу. Теперь он понял, почему Оффенбах выдал ему сапоги малого размера: всё было предрешено. Пышные кроны деревьев скрывали гору и небосвод, перепуганные стаи голосивших сорок и черного воронья кружили над ним, чуя его кровь. Он потерял счет времени, окончательно заплутал, вертелся на месте, не понимая в какую сторону теперь идти, пока случаем не набрел на звериную тропу. В надежде, что тропа выведет хоть куда-нибудь, он помчался по ней, раня ноги о корни и острые сучья. На удачу Константин выбрал верный путь, так как вскоре позади вдалеке раздался яростный лай борзых. Собаки взяли его след, жуткие завывания своры неминуемо приближались, что вызывало оторопь. Убегать от хищных псов, натасканных на смерть, не имело смысла. Ничто не спасет от неминуемой погибели. Константин опустился подле вековой сосны на мягкую подстилку сухой хвои, обхватил голову руками и ждал кончины. Константина не тяготила мысль быть растерзанным псами – его мучило лишь то, что он не сумел одолеть магистра и спасти любимую. Удручённый, он провёл дрожащей ладонью по сухим иголкам опавшей хвои, вдыхая смолистый запах. Как вдруг он смекнул и вскочил, пробуждённый надеждой на спасение. Константин принялся лихорадочно шарить по карманам в поисках зажигалки, которую он предусмотрительно переложил в новый охотничий костюм, отправляясь в лес. Арсений преподнёс брату эту драгоценную бензиновую зажигалку с гравировкой на его именины. С тех пор Константин не разлучался со статусным подарком, как талисманом, хотя и не имел дурной привычки курить, поэтому неиспользуемая зажигалка всегда была заполнена розжигом до отказа. Вот и пригодился амулет. Он с остервенением пытался высечь искру - раз, два, три, но огонь не принимался: очевидно, фитиль отсырел при падении в лощину. Константин встряхнул огниво, и зажигалка выскользнула из мокрых пальцев. Дикий лай псов раздавался все отчетливее. Константин бросился за зажигалкой и, стоя на коленях, яростно щёлкал колесиком, стирая большой палец до крови. Лишь бесполезные искры вылетали из поджига. Тогда он догадался продуть сопло и отрегулировать подачу топлива - наконец фитиль схватился ярким пламенем, которое он выставил до предела. Имея в руках настоящий факел, Константин принялся поджигать то тут сухой валежник, то там увядшую хвою. Огненная круговерть пустилась в пляс, раздавался треск горящих сучьев. Удушливый чад поднялся, заслоняя солнце. Через пару минут между Константином и сворой уже бушевала стена огня. Ветер гнал рыжие языки пламени по пышным кронам деревьев. Перепуганные собаки почти по-щенячьи жалобно скулили и метались у огненной преграды, поджав хвосты. Константин вылил остатки бензина в огонь. Олени, кабаны, еноты и другие лесные обитатели в панике бросились прочь по звериной тропе. Могучий кабан налетел на Константина, сбив его с ног. Не будь вокруг огня, свирепое животное растерзало бы его, но зверь лишь взвизгнул и умчался прочь. Магистр рассвирепел, завидев, как тяжелые клубы дыма стелились над лесом. Он рвал и метал: погоня за русским медведем отменялась.
Полёт сквозь дым и время.
Арсений упаковывал чемоданы. Точнее, этим неблагодарным делом занимался раздосадованный Федор по наказанию благодетеля его. Он перемещался между кофрами и мебелью, спотыкался, что-то бубнил несуразное себе под нос будто заговор. Ученый роптал, что ему так и не удалось испытать свой летучий корабль. Время поджимало, да и барин торопил и серчал, поэтому с превеликим сожалением Ломоухов удружил шарльер распорядителю постоялого двора на его утеху. Нахмуренный Арсений сидел возле открытого окна и копался в бумагах, и только зловоние с улицы заставило его оторваться от дел. В горле запершило, и он закашлялся от гари. Арсений задыхался от удушливого хрипа, но тут подоспел Федор и на скорую руку захлопнул все окна. Ветер гнал угольное дымище на город, полумрак заволакивал улицы. Раздался требовательный стук в дверь, и в номер ворвался Серж. Ещё на пороге он сообщил, что горят угодья Оффенбаха.
— Верно, что-то случилось с братом, — пробормотал Арсений, прильнув к окну. Он прищурился от едкого дыма. — Я так и знал! Скорее на выручку!
— Можем не успеть. На таксомоторе до замка три часа. Да и вряд ли кто-то отважится ехать к огню.
— Что же делать?
Ломоухов вскричал:
— Шар! Полетим на шаре!
— Брось, Фёдор!
Ломоухов настаивал:
— Поднимемся выше дымов и пролетим. Каково?
Арсений колебался с минуту-другую, затем скомандовал:
— Зачинай!
В миг Ломоухов оказался в амбаре, выволок шарльер во двор и принялся накачивать баллон летучим газом. Мятая материя оболочки шара разглаживалась под давлением, прекрасно проклеенный агрегат нигде не давал течи на радость изобретателя. И вот уже упругий объем шарльера покачивался в воздухе, готовый скользнуть в воздушные струи, да только канаты удерживали его. Появился Арсений с мокрым полотенцем вокруг головы от дыма. Грузно переваливаясь в гондолу, Арсений отпустил очередную колкость:
— Больно на хруща смахивает твой шар, Федя.
— По всем законам аэродинамики майский жук летать не может, но он-то летает.
— Твоя правда.
— Только лететь, Арсений Филиппович, вам не придётся.
Арсений одарил Фёдора тяжёлым взглядом.
— Не серчайте, шибко тучны вы. Шар не выдержит.
— Я полечу, — откликнулся Серж, — а Арсений Филиппович отправится ждать нас на вокзале. Вот, кстати, я справил выездные документы для Анастасии. Комар носа не подточит.
Желваки заиграли у Победова, но спорить он не стал и процедил:
— Так тому и быть. Доставьте мне брата и Анастасию. Уж я отблагодарю!
Серж мощным ударом топора перерубил швартов, шар вздрогнул и поплыл ввысь. К счастью, ветер задул в нужную сторону, и Ломоухов, знавший только теорию управления, принялся по мере возможности править к высоким шпилям замка. Воздухоплаватели преодолели густую пелену смога, и их понесло попутным ветром к столовой горе над клубами гари.
***
Лабиринты пещер в столовой горе скрывают галереи из кварца и прочих драгоценных минералов, где с реликтовых времен эльфы, да карлики таили изумруды. Не единожды авантюристы спускались в глубины пещер, многие не возвращались, а те, кому улыбнулась удача выбраться из подземелья – лишались рассудка. Высшая каста из племени серых посчитала, что столовая гора, где искажается пространство, станет идеальным прибежищем для проведения жреческих церемоний, скрытых от посторонних глаз. Даже эльфы с их колдовской силой и коварством не совладали с невероятной мощью внеземного престола и были изгнаны из обиталища. Многие погибли, а те, кто сумел спастись, разбрелись и до сих пор колобродят без приюта, прячутся под кореньями в чаще леса, да по оврагам и с опаской передают молву о зловещих проводниках душ.
Константину не оставили ни шанса, он неминуемо сгинет в паутине заколдованных лабиринтов, не сумеет добраться до главного ритуального зала в недрах горы, где уже все приготовлено для соития Анастасии с Фридрихом Оффенбахом под ведением верховных жрецов в назначенный космический цикл. На протяжении тысячелетий серые проводили многие подобные извращения с девицами знатных славянских родов по смешению генетических и культурных кодов, но именно Миролюбова — урождённая наследница великого скифского рода — несла чистый природный шифр крови, в котором так нуждались серые. Дитя, явленное Анастасией, будет вскормлено по конам блеклой расы, станет покровителем темных духов. Кривдой и искушением наследник сумрака подчинит себе человеческий род и окончательно вытеснит праведную веру из сердец русских. Так было задумано болезным разумом внеземной цивилизации, а впереди кровопролитная война, учиненная блеклыми для истребления славянских народов. Война всегда ведется в трех плоскостях: война Ареса - на поле боя; война Афины - торгово-экономическое противостояние; война Аполлона - война смыслов. Так вот война логоса за разум человеческий - самая кровопролитная; по задумке магистра и ему подобных, битва должна привести к мировому господству над умами, а несогласных - к уничтожению и изъятию их душ, чтобы более не перерождались на планете Земля. Правда, если русские и их могущественные союзники — воины Света из созвездия Ориона — снова не вмешаются, как в Ледовом побоище на Чудском озере, Куликовской битве или Бородинском сражении. Если потребуется, племя блеклых готово вести свое сражение до бесконечности, так как им некуда отступать. Планета, с которой они прибыли, истощена и непригодна для жизни. Эти паразиты испили соки щедрой земли, и переместились к дарам следующей жертвы, нарушив Закон Жизни, который гласит, что перед тем, как высадиться на какой-либо планете, необходимо получить её дозволение и разрешение её разумных обитателей. Данный универсальный космический закон действует во всех галактиках нашей Вселенной. Наступил черед Земли — нашу планету продолжают истощать варвары-переселенцы.