Шантаж

Шахматный конь и роковой ход.

Чистокровный арабский скакун Дантес вороной масти и не подозревал, что он носитель имени хладнокровного убийцы витязя русской литературы — Пушкина Александра Сергеевича, готовился к бегам под неустанным присмотром Шульца. Сказывают, и по сей день потомки надменного галла гордятся чудовищным поступком родственничка, вписав себя в историю бессмертия наравне с русским поэтом. Вскользь упомянем о дочери Жоржа Дантеса, Леонии-Шарлотты. Именно Леония нанесла роковой удар в спину отца-убийцы, о чем девушка открыто высказывала ему в лицо. Леония обладала незаурядным умом, прониклась сочинениями Александра Сергеевича и боготворила писателя, за что была объявлена Дантесом душевнобольной и сослана в клинику, где и погибла, но это другая печальная история. Шейхи позавидовали бы обхождению с ретивым жеребцом. Особенный витаминный фураж с облепихой, восстановительные массажи для гибкости тела, купания в розовой воде из артезианских колодцев и иной оздоровительный уход после изнурительных тренировочных пробежек делали Дантеса победоносным в заездах. Королевская попона, расшитая золотом и пышным бархатом, укрывала мускулистую спину благородного животного в конюшне. По природе своей арабские скакуны обладают высоким интеллектом, чувствуют сильных духом людей и подчиняются только им. Одним из таких приходился Адлар Оффенбах и искусный вольтижер Кристоф. С младенческих лет Дантес усвоил крутой нрав Кристофа и признал в жокее дух воина. Шульца же ретивец ненавидел, начинал раздувать ноздри и бить копытом при приближении адвоката, поэтому Шульц занимался исключительно организаторской подготовкой к заезду. Оффенбах воспылал безумной страстью к лошадям еще со времени первого прибытия на Землю. Это единственное творение вызывало в нем восхищение. К остальному многообразию существ, за исключением ползучих гадов, он испытывал глубокое отторжение, в особенности к человеку. Мракобес придерживался догмы подчинить в угоду темной силе или уничтожить всех своевольных теплокровных, но оставить лошадей на потеху серым, поэтому Шульц не имел права оплошать. Ипподром служил витриной роскоши для представителей черной аристократии, где они выказывали друг другу почтение и обстряпывали делишки между заездами; впрочем, сегодня мало что поменялось, разве добавились иные площадки.

Константин прибыл на ипподром в сопровождении мадам Буаселье загодя. Оффенбах расположился в зрительной ложе для важных персон, где принимал именитых гостей и восторженные похвалы Дантеса, ликуя в предвкушении победы. Когда в ложе появился Шульц, лакей в ливрее с золотыми позументами как раз откупоривал бутылку с игристым вином. С огорчением он доложил, что неизвестный сделал чрезвычайно высокую ставку на прямого соперника Дантеса — сербского жеребца по имени Спартак. Магистр отставил фужер с шампанским и наказал адвокату немедленно выведать личность самоуверенного наглеца, так как излишнее недоверие наносит оскорбление дому Оффенбахов. Владелец испытанного скакуна вовсе не удивился, когда выяснилось, что брат Победова в сопровождении некой мадам посмел усомниться в виктории Дантеса и выписал в кассах купон с умопомрачительной суммой для Спартака. Отнюдь не из вежливости, а из состязательного интереса пару настоятельно пригласили в ложу. Оффенбах надеялся лично противостоять вызову. Ничто так не доставляло удовольствие, как лицезреть поражение соперника, кроме того, к месту приходилось потолковать и разрешить дело об отступных за Анастасию Миролюбову. Без улыбки и рукопожатия Константин с мадам Буаселье под руку предстал перед магистром, в другой руке его спутница держала кружевной летний зонтик. При виде шантажиста Победов едва сдерживал себя — гнев вулканом клокотал в душе. Понимая, что еще мгновение — и произойдет взрыв, чувственная мадам Буаселье сжала ему руку выше локтя с такой неимоверной силой, от чего Константин заскрипел зубами и образумился. В ладони Оффенбах теребил шахматную фигуру черного коня из слоновой кости с отколотыми ушами — вещицу, которую он считал своим талисманом на соревнованиях. История этой безделушки сводится к тому, что когда-то магистр обыграл в шахматы мудрейшего советника раджи из Индостана. Роковой ход именно этим конём окончил долгую партию, что привело мудрейшего в бешенство и заставило опрокинуть доску с фигурами — ведь на кону стоял голубой алмаз из копей сказочной Голконды. Драгоценный камень перенесли в змеиный пантеон как оберег, впоследствии до Оффенбаха донесся слух, что советник тот лишился головы. Фигурка осталась при магистре навсегда, как напоминание о победе в решающей ментальной схватке. Магистр широко развел руками, приглашая к беседе, и с искусственной улыбкой, больше похожей на холодную маску с венецианского карнавала, обратился к Константину Филипповичу:

– Мы не находим понимания.

Победов сжал кулаки до хруста в костяшках.

– Это печалит.

В это мгновение по ипподрому разнесся оглушительный звук первого гонга. Толпа зрителей оживилась, люди загомонили и прильнули к перилам. Под ободряющие выкрики знатоки скачек размахивали пачками билетов со ставками на фаворита забега. Оффенбах тут же развернулся, чмокнул в морду статуэтку коня на удачу и вприпрыжку козликом оказался у панорамного окна.

– Константин Филиппович, разве вам не жаль ваших денег?

– Победит Спартак, – вступила в беседу мадам Буаселье.

– Держу пари: если выиграет серб, так и быть, я уступлю и позволю вам увидеться с вашей незабвенной фройляйн.

Магистр расхохотался во все горло и продолжил:

– Но скорее Везувий вновь пробудится!

– Скорее отпустите нас и оставите в покое навсегда, – парировал Победов.

– Э, нет, – шантажист продолжил заливаться смехом, – здесь вы не угадали.

Оффенбах погрозил пальцем. Прозвучал второй зычный удар гонга.

– Полагаться на волю случая, знаете ли… Что станется, если Дантес победит?

– Ха, значит, вы все-таки сомневаетесь в Спартаке?

– Ничуть, – снова ворвалась в переговоры мадам.

Мошенник перестал усмехаться и, не отводя тяжелого взгляда от мадам Буаселье, ответил:

– Герр Победов отпишет мне свой банк.

Константин возмутился и шагнул вперед. Шульц, как верный пес, тут же преградил ему путь и встал стеной перед хозяином.

– А здесь вы не угадали, герр Оффенбах.

– Вы торгуетесь? – проскрипел магистр из-за спины адвоката.

Не успел Победов вымолвить и слово, как его спутница с твердой решимостью в голосе заявила:

– Мы согласны!

– Похвально. До конца заезда объявляю перемирие.

Шульц посторонился, и шантажист поманил пальцем к окну, из которого открывался панорамный вид на захватывающее зрелище. Лошади стояли в стартовых затворах перед барьером, ржали и топтались, готовые ринуться в схватку. Дантес учащенно раздувал ноздри, жадно глотая воздух перед поединком. Кристоф c железной волей к победе чувствовал под собой неимоверную мощь животного с характером хищника. Спартак находился через три створа от своего главного противника, превосходный скакун буланой масти с диким геном в груди. Молодого жеребца считали номером вторым в забеге, Дантес всегда оставлял позади менее опытного Спартака на корпус и более. Кроме того, сказывалась верная стратегия и талант жокея. Наконец, звенящий гул третьего удара гонга пронесся над трибунами, и увлеченный Оффенбах прильнул к окну, да так, что нос его уперся в стекло. Если бы кто посмотрел в этот момент на лицо магистра с внешней стороны, то, несомненно, признал бы в нем комичного поросенка, так как нос приобрел совершенно округлую форму пятачка с волосатыми ноздрями. Створы ворот распахнулись и лошади тут же исчезли в клубящейся пыли из-под копыт после стремительного старта в карьер. Жокеи приподнялись в седлах, прильнули к гривам, сгибая острые коленки, и горячо погоняли скакунов хлесткими ударами стеков. По завершении первого прохода соперники держались кучно, никто не желал вырываться вперед. На середине второго круга начало происходить что-то невообразимое. У одной из лошадей, что находилась на средних позициях, лопнула подпруга, всадник завалился и чуть не был затоптан набегавшими жеребцами. Другая лошадь обезумела от испуга и принялась кусать соперниц, те сбивались с темпа, брыкались и ржали от боли, пока Спартак не столкнул обидчика на внешнюю бровку. Трибуны взревели от возгласов неодобрения. Дантес вырвался вперед, уверенно оставляя позади неразбериху. В начале последнего этапа Спартак отделился от толчеи и приближался к лидеру. На финишной прямой Кристоф выжимал из Дантеса все силы, как вдруг у фаворита забега подкосилась передняя нога, и Дантес кубарем повалился, подминая под собой Кристофа. Спартак перепрыгнул живой барьер и устремился в одиночестве к призовому кубку. Прозвучал финишный гонг, и всадник по имени Милош получил лавровый венок победителя. Шахматная фигурка коня выпала из ладони Оффенбаха, еще некоторое время магистр подпирал окно своим носом в гробовой тишине ложа. Владелец Дантеса не сводил окаменевший взгляд от своего любимца, который, превозмогая боль, все-таки сумел подняться без Кристофа и заковылял к финишу. Раненый скакун едва переносил переднюю ногу, из которой выше колена торчала раздробленная кость. И даже с такого расстояния зрители видели влажные от слез глаза своего фаворита. Шульц в предвкушении драмы воспользовался трагичностью момента и тихо, словно церковная мышь, улизнул из помещения. Оффенбах отвернулся от печального зрелища, лицо его налилось кровью, веки отяжелели. Мадам Буаселье участливо передала магистру свой надушенный батистовый платочек. Победов подобрал оброненный талисман и протянул поверженному сопернику со словами:

— Наша взяла.

Магистр, находясь в замешательстве, буркнул что-то нечленораздельное, осушил забытый фужер с игристым, заглушая горе.

— Вы в порядке? — поинтересовалась мадам.

Оффенбах вспыхнул.

— В порядке ли я?!

— Не сокрушайтесь так; смею предположить, что камень попал Дантесу под копыто.

— Это мы еще выясним. Ваших рук это дело? Отвечайте!

Разгоряченный шампанским магистр начал приближаться к мадам Буаселье, угрожая нарушить ее личное пространство, пока не уперся грудью в острый стержень летнего зонтика, что выставила мадам перед собой, предупреждая нападение.

— Не забывайтесь! — вступился Победов. — Извольте выполнить условие уговора.

— Да я вас в порошок сотру!

Оффенбах уже не контролировал себя и хотел наговорить гадостей с угрозами, как вдруг мадам нажала кнопку в ручке зонтика, и купол мгновенно раскрылся перед шантажистом, обдав его физиономию резким завихрением воздуха. Магистр отпрянул от испуга; через минуту-другую он внезапно заговорил о себе в третьем лице.

— Оффенбах держит свое слово.

Свойственное человеку стремление доминировать, в особенности у личности такого масштаба, как Оффенбах, приводит к отстранению от самого себя. К примеру, вельможи с ощущением высокомерия прячутся за местоимениями «он», «она» или «мы»; таким образом, гранды и прочие венценосные особы научились снимать с себя ответственность за просчеты и успешно справляются с неприятными эмоциями. Подобный ментальный прием магистр подсмотрел у древних философов Греции.

— Когда? — спросил Константин.

— Завтра.

Оффенбах принялся с усилием растирать виски и повторил:

— Завтра утром в моем замке. Приезжайте один.

Перед тем как покинуть ипподром, Оффенбах распорядился отправить Дантеса на живодерню, а покалеченного Кристофа выгнать с конюшни и нанять Милоша за любые деньги. Фиаско он отнес к ошибке жокея. Константин Филиппович, в свою очередь, забрал причитающийся жирный куш в кассе ипподрома и вынужден был просить жандарма препроводить его до квартиры.

Арсений Филиппович отправился к консулу, а затем в полицейский участок в надежде окончательно уладить судебное дело. Ломоухов дожидался Константина; возбуждённый, он вертелся возле мадам Буаселье и тараторил, засыпая её вопросами:

— Ну как? Сработало? Мы победили?

Константин вынужден был угомонить взъерошенного академика крепким словцом, а затем обратился к спутнице:

— Умоляю, поведайте нам, мадам, на чём строилась ваша догадка, что Спартак выиграет.

— Вот это да! — снова встрял Фёдор. — Выиграли!

— Серб победил бы в любом случае, а что до Дантеса — его падение чистая случайность.

— Позволю заметить, что случайности не случайны.

— Верно, я бы добавила — закономерны.

Мадам поразмыслила минуту и добавила:

— Точная наука для меня — сущий ребус. В этом смысле господин Ломоухов сумеет просветить вас лучше.

Она перевела любезный взгляд на учёного и вежливо попросила:

— Сударь, потрудитесь.

Ломоухов вспыхнул от радости, что к нему обратились как к жрецу её величества науки.

– Попробую. Лошади обладают тонким слухом и улавливают колебания в воздухе за пределами человеческого восприятия. Именно поэтому табуны мустангов внезапно срываются с пастбищ и уносятся в безопасные места, едва заслышав вибрации надвигающейся угрозы.

– Это известный факт, я, к примеру, прекрасно держусь в седле.

– Очень рад за вас.

– Что далее?

Здесь вновь вступила в беседу мадам:

– Всё дело в шарманке, которую вы видели прежде в квартире Арсения Филипповича. Наши ученые мужи сумели применить это природное явление в интересах государства. Особые валики инструмента настроены таким образом, что их игра влияет на поведение животных или человека в необходимом русле. Спартак оказался чрезвычайно восприимчивым к музыке, его-то мы и отобрали по этой причине, настроившись на его волны.

Ломоухов не вытерпел и перебил, хвастаясь:

– Именно, а я и сумел настроить шарманку!

– Но я нигде не наблюдал шарманщика.

– Ах, это придумка Сержа. Он всё обустроил и скрытно сыграл свою партию шарманщика во время забега в закрытом фургоне перед ипподромом.

– Тем более что звук инструмента различали только лошади, – уточнил Ломоухов.

Тут Федора осенило.

– Так тот старый шарманщик – это Серж?

– Именно, а вы как думали? Уж если вы, господа, не признали вчера в старом музыканте Сержа, то честь и хвала его таланту конспирации. Кстати, вы-то, Константин Филиппович, и доставили в подарок тот самый валик от моего патрона. Дверь распахнулась, и Арсений Филиппович ворвался в комнату, радостно размахивая разрешительными документами на выезд.

Ключ в чалме.

Шантаж – отвратительный инструмент, к которому прибегают негодяи для достижения своих низменных целей, ставя жертву в подчиненное положение. Под угрозой разглашения сокровенной тайны мошенники запугивают жертву, обогащаются достаточно долгое время или требуют уступок. Психология вымогательства основана на страхе «все тайное становится явным».Криминальная история изобилует примерами отъявленных шантажистов, действовавших ради не только финансовых, но и политических амбиций. Правящие элиты грабили, терзали и поныне продолжают угнетать целые государства под страхом развязывания войн, лишь бы те следовали их доходному курсу. Так, в 146 г. до Р.Х. пал Карфаген под натиском римлян, все его жители были обращены в рабство, а место, где располагался мятежный город, засыпали солью, дабы на земле ничто более не выросло. Правда, до этого трагического события, Карфаген исправно выполнял все условия шантажиста, чтобы предотвратить вторжение. Как итог – погибель. Не следует надеяться на то, что шантажист насытится и отступит: необходимы сопротивление и наказание вплоть до казни преступника, будь то человек или государство.

***

Далеко за полночь Ерандаков еще находился в кабинете своего ведомства. Полковник склонил голову над рабочим столом в задумчивости, и с крайней щепетильностью затачивал карандаш. Он методично скоблил лезвием ножа черный грифель до небывалой остроты, и всякий раз, когда кончик стержня обламывался, принимался за починку вновь. Таким образом перед ним скопилась высокая горка из стружек и карбоновой пыли. Полковник обдумывал дальнейшие действия, а занятие с карандашом концентрировало мысль. Уж сколько он сточил карандашей по ночам одному Богу известно. Внезапно Василий Андреевич набрал воздуху полную грудь и опрометчиво выдохнул, стружки взмыли, и угольная пыль замарала бумаги на столе. Полковник дотянулся до электрического звонка, и в кабинете тут же появился дежурный адъютант. Палец главного разведчика еще продолжал оставаться на кнопке, выводя звонкую трель, пока свободной рукой он смахивал с документов карандашные отходы. Дребезжание отдавалось набатом в голове невыспавшегося адъютанта, бессчетную ночь штабист проводил при Ерандакове. Полковник шутил, что протяжный звонок бесов изгоняет, так как в мутном омуте его ведомства черти водятся. Вот и повелись долгие тревожные перезвоны, от которых адъютанта и всякого приходящего бросало в дрожь в такт ненавистного звонка. Наконец полковник снял палец с пиликающего селектора и взял очередной непочатый карандаш, и тут кабинетную тишину нарушил иной громоподобный шум - грозный бас Ерандакова. Унтер-офицер вытянулся так, что его ладные плечевые ремни захрустели.

— Вот что, приведите ко мне арестанта.

Адъютант подался вперед, ожидая уточнения, какого именно заключенного требуется доставить, и полковник пояснил:

— Того самого, в чалме, да поживее!

Адъютант браво щелкнул каблуками сапог. С руками за спиной арестант в байковом халате и тюрбане был скоро отконвоирован на допрос. Чуть сгорбленный старик с густой белесой бородой походил более на героя из арабских сказок. Окажись он на центральных улицах Петербурга — несвойственный вид подобного персонажа вызвал бы недоумение. Определенно, прохожие одаривали бы человека из Средней Азии любопытными взглядами. Халат его с фиолетовым оттенком украшали характерные восточные узоры и замысловатая вязь. Широкий атласный платок с кистями из бахромы на концах опоясывал азиата, а туфли с заостренными закрученными носами дополняли образ джина из лампы Алладина. Не отнимая глаз от карандаша, Ерандаков указал лезвием перочинного ножика на стул в конце комнаты.

— Имя твое — Акмал, старик?

— Верно, ваше сиятельство, — ответствовал арестант с хрипотцой в голосе, но почти без акцента, и уточнил:

— Акмал означает «целостный», «зрелый» или «совершенный», как вам станет угодно.

Ерандаков бросил возиться с карандашами, вынул допросный лист и продолжил:

— Мне угодно, чтобы ты, старик, покончил безобразия чинить и людей пугать добропорядочных.

Акмал вздохнул.

— Да уж конфуз вышел, ваше сиятельство.

Полковник углубился в чтение первичного допроса.

— Ремесло твое… — не успел Ерандаков закончить фразу, как старик перебил:

— Заклинатель змей, — с ноткой гордости заявил обвиняемый и уточнил:

— В прошлом. Нынче стар стал, подался в столицу. Всё больше гаданиями занимаюсь, судьбу по светилам читаю. Знатные люди у меня грядущее испрашивают.

— И как?

— Звезды не врут, — заверил Акмал.

— А кобра-то тебе на что теперь?

— Так для антуража.

Здесь Ерандаков не выдержал и повысил голос:

— Зачем не следишь за реквизитом? Сбежала ведь змеюка от тебя! Видать, заклинатель из тебя никчемный. Небось не кормил?

— Оказия, ваше сиятельство, не казните. Этот экземпляр глупый, привезен недавно из Бухары, еще не воспитал.

Дело обстояло так, что накануне один именитый граф, который проживал в доходном доме на Невском, едва не лишился сознания, когда под утро в спальне сквозь сладкий сон ощутил у своих ног нечто извивающееся. Бедного графа бросило в холодный пот при виде в утренних сумерках пригревшегося гада на другом конце кровати. Змея разомлела от тепла и сытного завтрака, состоявшего из любимого пуделька графа Коки, который привычно ночевал в креслах подле хозяина на подушке из велюра. Незадолго до происшествия граф этот посещал Акмала, проживавшего этажом выше. О чём именно прорицатель толковал ему будущее, но денег оракул взял изрядно, нам неизвестно; да только кобра усмотрела через прутья корзины собачонку в руках господина. Ночью на псиный запах неизвестным манером гад выбрался из корзины и пробрался к графу. Скандал разразился неимоверный, Петербург охватили бесконечные пересуды и паника среди обывателей. Дошло до того, что особо мнительные жители столицы стали грешить на пожарные шланги, так как заклинатель из Бухары якобы превращает их в змей по ночам, иные и вовсе лишились сна. На окраинах города принимались пожары, так как суеверные горожане попросту срезали пожарные рукава. Таким образом Акмал и угодил за решетку. Граф усмотрел покушение на убийство, и так как он имел связи в верхах, то делом занималась не жандармерия, а целый Ерандаков – руководитель разведывательного ведомства. Дознание абсолютно не соответствовало его чину и роду деятельности, но слухи, что разбирательством занимается полковник, успокоили панические настроения в городе.

– Куда меня теперь? – боязливо спросил старик.

– В кандалы и на рудники, – равнодушно ответил следователь, – впрочем, как судейская коллегия определит.

Ледяное безразличие Ерандакова ещё более отяготило атмосферу дознания. Полковник привык с холодной головой следовать неотвратимости Фемиды; он чурался переживаний преступников и фрондеров и всегда действовал сурово. Акмал погладил бороду костлявой рукой, больше походившей на клешню.

– Что ж, воля ваша.

Опустошённый приговором, безутешный укротитель змей сверлил взглядом пол, словно приговорённый, ожидающий плахи.

– Шутка ли – покуситься на жизнь графа? А вдруг ты заговорщик? Но есть и хорошая весть.

Ерандаков зашуршал бумагами на столе, разыскивая нужный лист.

– Вот.

Следователь многозначительно потряс гербовой бумагой в воздухе.

– Вот ходатайство истца о прекращении дела против тебя. И я, безусловно, дам ход прошению, если ты, старик, окажешь содействие Российскому государству.

Акмал вздрогнул от высокопарных слов; на его желтоватых, впалых щеках проступил румянец. Ерандаков продолжил:

– Уж мне неведомо, что послужило резкой перемене настроения графа, но пострадавший отказывается от возбуждения дела. Как я ни допытывался, твердит одно, что из уважения к твоим сединам. Лжёт, шельмец! Ну да ладно.

– Сошлись.

Ерандаков окинул оракула вопросительным взглядом. Акмал пояснил:

– Звёзды сошлись.

Старик начал кусать губы от волнения.

– Договаривай! – не выдержал полковник.

– Граф приходил ко мне узнать, какой картой он выиграет талью, чтобы отыграться в Английском клубе – накануне он проигрался в пух и прах. Обычно я отказываю в предопределении судеб в азартных играх, но граф умолял и клянчил. По доброте душевной я уступил, а с коброй вышла оказия.

– Теперь ясно: граф выиграл благодаря твоей карте, поэтому и отказывается от иска в знак благодарности, – заключил следователь.

Оракул кивнул в согласии.

Через щель промеж тяжелых штор из черной парчи забрезжил алый луч ранней зорьки. Ерандаков широко зевнул, его безудержно клонило в дрему, но дело не требовало отлагательств. С усилием полковник отер лицо, поднялся из-за стола и одернул занавес. Яркие солнечные лучи заиграли цветом апельсина в графине с водой на столе. Старик зажмурился от ослепительного света, ударившего ему прямо в лицо. Ерандаков постоял минуту возле окна, раскрыл створки настежь, пахнуло свежестью, и он вдохнул полной грудью. Полковник бросил взгляд во внутренний дворик и окликнул задремавшего в будке на посту часового, затем схватил другой стул и уселся на него спинкой вперед к заключенному, будто оседлал мебель.

— Поведай тайну, аксакал.

Аксакал напрягся. Здесь дознаватель перешёл на шёпот, словно сам превратился в заговорщика, и огляделся с опаской.

— Как извести царя всех ящуров, что в обличье человечьем?

Оракул тут же съёжился, его борода затряслась пуще прежнего от страха, а чалма соскочила, обнажив лысую тщедушную головёнку. Он вскинул руки, будто защищался от неведомой силы, и завопил:

— Чур, чур тебя! Всё что угодно, ваше благородие, только не это!

— Вижу, знаешь, — прошипел полковник. — Послужи государству Российскому, выдай тайну веков, а я тут же отпущу тебя на все четыре стороны. Вот крест тебе.

Азиат не переставал трястись, как осиновый лист, и взмолился: