Добрая Гаргулия
Гаргулия знала цену своего приказа все семь лет. Сейчас у этой цены появилось лицо: синева под глазами, седые пряди и стол с Лёниными ящиками.
Она сказала ему исчезнуть. Он исчез. Она велела не приближаться. Он не приблизился. Семь лет он провёл здесь, среди Лёниных ящиков, чужих сделок и лампы на проводе. Не свободный изгнанник на московских крышах. Работник у человека, который торговал матрёшками наверху и совсем другими вещами внизу.
Джинн сел обратно.
— Садись.
Второй стул стоял у стены. Гаргулия осталась на ступени.
Джинн посмотрел на её лицо, потом на руки, где иллюзия уже тонко дрожала у костяшек.
Усмехнулся.
— Плохо стало с иллюзиями. Раньше получалось лучше.
— Раньше у меня была практика.
Усмехнулся он уже тише.
Это был первый почти живой звук в подвале. Горький, но знакомый.
— Значит, практики не было.
— Не было.
Наверху кто-то выкрикнул цену на английском. Потом кто-то засмеялся. Здесь, под рядами, смех звучал так, будто шёл из чужого сна.
Гаргулия перешла к делу. Если дать тишине ещё минуту, она станет слишком тяжёлой.
— Дети. В Москве. Четверо за год. Тушино прошлой осенью. Потом Сретенка, Хамовники, Сокол.
Джинн опустил взгляд на ящики, но слушал.
— В бумагах пишут остановку сердца. Случаи никто не связывает.
— Как он добирается до детей?
— Сам. Он клинический психолог. Школы отправляют к нему тех, кто видит лишнее. Родители думают, что ведут ребёнка за помощью.
Джинн слушал уже иначе. Чужая беда сама по себе не делала его добрым. Но человек, который умеет находить видящих детей через школы, опасен не только детям. Такой человек знает, куда смотреть. Сегодня он находит ребёнка с тенями в углах. Завтра — девочку, которую семь лет назад не должны были оставить в живых. Послезавтра кто-нибудь начнёт спрашивать, почему вокруг этой девочки столько старых следов.
— Он знает, кого искать, — сказал Джинн.
— Да.
— Тогда это ловушка с расписанием, — сказал Джинн. — Не надо бегать за каждым ребёнком. Достаточно ждать, пока школа сама приведёт следующего: сегодня одного, через месяц другого, потом третьего.
Гаргулия молчала.
— И тропа к ней, — сказал Джинн. — И к нам.
Джинн закрыл глаза и прижал пальцы к переносице.
Так делают люди, у которых болит голова. У джиннов, насколько Гаргулия помнила, голова могла болеть только от очень плохих решений. Своих или чужих.
— Один? — спросил он. — Или с людьми?
— Не знаю.
— С существами?
— Не знаю.
— Следы?
— На Сретенке пахло домом.
Джинн открыл глаза.
Слово он понял сразу. Конечно, понял.
— От девочки?
— От места. От тела. От того, кто был рядом. Я не успела разделить.
— Плохо.
— Поэтому я здесь.
Он посмотрел на неё дольше.
— Что от меня?
— Нос. Огонь, если понадобится. И голова — пока я не полезла напролом.
— Голова у меня семь лет была занята Лёниными накладными.
— Разомнёшь.
Джинн хмыкнул. На этот раз почти по-настоящему.
— Кто ещё?
— Ворона.
Пальцы Джинна замерли на краю ящика.
— Вернулась?
— Вчера.
— Ты её тоже семь лет не видела.
— Не видела.
— Простила?
— Она не спрашивала, простила ли я её.
Джинн посмотрел на неё с усталой насмешкой.
— Раньше ты бы сначала заставила признать вину, — сказал он. — Потом объяснила бы, за что именно. Потом, может быть, перешла бы к делу. Сейчас начала с дела. Экономишь жестокость.
Гаргулия не стала уточнять, похвала это или оскорбление. С Джинном такие уточнения редко заканчивались в пользу спрашивающего.
Он перевёл взгляд на стол. На амулеты, бутылочки, свёртки. На тетрадь с цифрами. На голую лампу под потолком; та мигнула один раз и снова залила ящики резким жёлтым светом.
— Ты понимаешь, что я могу сказать «нет».
— Понимаю.
— У меня есть на это право.
— Есть.
— Семь лет я работал на Лёню. Переводил, стоял у дверей, пугал тех, кто не понимал слов. Иногда считал вот это.
Он толкнул пальцем один из ящиков. Внутри звякнули металлические подвески.
— Мне это не нравилось. Но день проходил. Потом другой. Потом стало всё равно. Ты велела мне исчезнуть. Спорить после этого было не с кем.
Гаргулия молчала.
Защищаться было нечем. Приказ произнесла она. Джинн выполнил его слишком точно. В этом была его месть, если он вообще её планировал.
— Понимаю, — сказала она.
— Ты сейчас не извиняешься.
— Извиняться поздно.
Джинн кивнул. Не простил. Просто принял формулировку.
Несколько минут они слушали подвал.
Лампа качнулась на проводе. По доскам наверху прошли тяжёлые шаги. Где-то рядом Лёня торговался с покупателем; слова не разобрать, но тон был ласковый и цепкий.
Джинн заговорил тише:
— Что случилось?
— Я сказала.
— Нет. Что с тобой случилось. Семь лет ты молчала. Сейчас стоишь у меня в подвале, в плохой иллюзии, и зовёшь. Между этими двумя точками что-то есть.
Иллюзия у Гаргулии треснула у скулы.
Кожа на лице женщины в платке чуть поплыла, под ней мелькнул серый камень. Гаргулия удержала форму, но сил стало меньше. Джинн заметил. У него хватило такта промолчать.
— Девочка жива, — сказала Гаргулия. — Пока. Я не знаю, дотянется ли этот психолог до её школы. Если дотянется, она может стать следующей.
Джинн молчал.
Потом медленно повторил:
— Девочка.
Он смотрел уже не на Гаргулию, а куда-то мимо, в ту точку, где память хранит неприятные вещи без спроса.
— Та девочка? С грабельками?
— Да.
— Тринадцать?
— Тринадцать.
Джинн качнул головой.
Жест был короткий. Не отказ, не удивление. Скорее признание того, что время действительно прошло, хотя никто не давал ему права.
— Хорошо, — сказал он. — Я в деле.
Гаргулия не двинулась.
— С одним условием, — добавил Джинн.
Он поднял указательный палец. Старый жест, знакомый до раздражения.
— Если я скажу «уходим» — мы уходим. Сразу. Не ждём удобного момента, последней реплики и красивого разворота на краю крыши. Уходим, пока ещё можно уйти. Я семь лет расплачивался за одно решение, которое тогда казалось правильным и почти благородным. Хватит.
— Согласна.
Джинн прищурился.
— Даже спорить не будешь?
— Я учусь.
— Медленно. Но следы обучения уже видны.
Он встал, снял с крючка у двери пальто и надел его одним движением. Под пальто была тёмная рубашка. По природе Джинну одежда требовалась меньше, чем людям, но за семь лет среди торговцев он усвоил простое правило: если появиться перед человеком без одежды, разговор сразу уйдёт не туда. Джинн, видимо, научился щадить человеческие нервы там, где это не стоило ему ни силы, ни гордости.
— Лёня? — спросила Гаргулия.
— Сам.
Они поднялись по лестнице.
Лёня ждал у дверцы в полу. Руки держал в карманах, плечи поднял, как человек, заранее готовый к плохим новостям. Он увидел пальто, лицо Джинна и Гаргулию за его спиной. Объяснять уже не требовалось.
— Я ухожу, — сказал Джинн.
Лёня кивнул слишком быстро.
— Совсем уходишь?
— Сейчас — ухожу. Вернусь ли — не обещаю.
Лёня посмотрел на Гаргулию, потом на Джинна. В торговом ряду за его спиной туристка выбирала матрёшку и спрашивала на английском, почему у всех одинаковые лица. Лёня не обернулся на покупательницу. Гаргулия заметила это сразу: торговец, который обычно слышит звон монеты через два ряда, сейчас пропустил живого покупателя у собственного прилавка.
— Если что, возвращайся, — сказал он.
Джинн кивнул.
— Мы в расчёте.
— В расчёте, — подтвердил Лёня.
В его голосе прозвучало сожаление. Не большое, не благородное. Практическое. Он терял работника, переводчика и защиту, которую не купишь по договору охраны: рядом с Джинном люди быстро вспоминали вежливость. Но Измайловский рынок жил по старым правилам: долги считают, торговлю не бросают, чужое решение держат, если за ним стоит сила. Сейчас сила стояла рядом в сером пальто с трескающейся иллюзией.
Гаргулия и Джинн вышли за ангар.
Там, между ящиками и мусорным контейнером, Гаргулия сбросила иллюзию. Человеческое лицо распалось серой пылью, пальцы снова стали когтями, за спиной раскрылись крылья. Камень вернулся на место. Сначала стало легче, потом по плечам и крыльям прошла сухая боль: иллюзия слишком долго держала тело в чужой форме. Воздух вокруг неё стал холоднее.
Джинн остался человеком.
Ему этот облик давался легко. Только теперь, рядом с настоящей Гаргулией, его усталость стала заметнее. Седые пряди не прятались в полумраке. Под глазами лежала тень. Пальто висело на плечах свободнее, чем должно было.
Они стояли рядом и смотрели в разные стороны.
От Джинна пахло дымом и кардамоном.
Настоящим запахом, который не перебивали ни подвал, ни вернисаж, ни Лёнины ящики. Когда-то этот запах был частью обычного порядка вещей: крыша, Ворона, Джинн, ночная Москва. Семь лет без него оказались длиннее, чем Гаргулия думала.
— Полетим вместе? — спросил Джинн.
— Я лечу, — сказала Гаргулия. — Ты поспеваешь.
Он посмотрел на неё искоса.
— Вот это уже похоже на прежнюю тебя.
— Прежняя я тебе не нравилась.
— Я семь лет пытался от неё отвыкнуть. Не порть мне труд.
Гаргулия оттолкнулась от земли.
Взлёт вышел тяжёлым. Иллюзия съела много энергии, крылья взяли воздух не сразу. Она задела когтем край деревянного ящика, тот качнулся и остался стоять. Джинн поднялся следом мягче, почти без видимого усилия. Воздух под ним дрогнул теплом и тут же остыл.
Они полетели над Измайловским парком.
Вернисаж остался внизу пёстрым пятном: башенки, ряды, дым от шашлыка, люди с пакетами. Потом потянулась Преображенская сторона: крыши, дворы, линии трамвая. Дальше — Курское направление, Чистые пруды, знакомые улицы, где утром Ворона называла район кабинета. Гаргулия летела первой. Джинн держался чуть ниже и сбоку.
Молчание между ними не было прежним.
Раньше они могли молчать часами: каждый знал, где летит другой, когда свернёт, когда скажет гадость. Теперь пауза всё время требовала проверки. Гаргулия чувствовала, как рядом меняется воздух, и не знала, стоит ли что-нибудь сказать.
На полпути Джинн заговорил:
— Девочка знает что-нибудь?
— Нет.
— Должна узнать?
— Пока не знаю. Если придётся — узнает.
— Ты решила давать людям выбор?
— Я решила не решать за неё раньше времени.
Джинн повернул голову. Ветер тронул седые пряди у виска.
— Это почти мудро.
— Не начинай.
— Я семь лет молчал. У меня накопилось.
Дальше летели без слов.
Сухарева башня показалась впереди. Ворона ещё не вернулась из Сокольников. Молодая ворона сидела на парапете, нахохлившись. Когда она увидела Джинна, перья на шее у неё поднялись. Птица слегка присела, готовая взлететь, потом узнала его — или признала по рассказам стаи — и осталась на месте.
Гаргулия села на любимый выступ.
Джинн опустился на край купола — туда, где раньше часто сидел, спорил, пил чужой чай и мешал Вороне делать вид, что она выше всех. На секунду он задержался, оглядывая крышу. Потом сел с тем осторожным видом, с каким возвращаются в место, где всё знакомо и всё успело стать чужим.
Он посмотрел на крышу.
Выступы, купол, дымоход, водосточные жёлоба. Всё стояло почти так же. Только на парапете сидела молодая ворона вместо Мудрой, Гаргулия держала крылья иначе, а сам Джинн принёс с собой запах подвала, кардамона и семи лет, о которых никто сейчас не стал говорить.
— Она вернётся? — спросил он, глядя на пустой купол.
— Вечером.
— Значит, ждём.
Гаргулия кивнула.
На крыше снова стало почти как раньше: камень на выступе, огонь на краю купола, птица в небе по делу. Молодая ворона держала место сети на парапете и очень старалась выглядеть частью большого разговора. Объятий не случилось. Прощения никто не просил. Слёз здесь всё равно не было бы, даже если бы все трое умели плакать.
Они собрались по необходимости.
Для начала этого хватало.
Глава 6. Кабинет на Чистых прудах
6.1. Имя и подготовка
Утро на Сухаревой башне началось с запаха гари.
Гаргулия вернулась перед рассветом с окраины, где ночью горел старый деревянный дом. Пожар был жадный, быстрый, с сухим треском балок и с теми последними вспышками чужих планов, которыми существа вроде неё питались веками. Энергии хватило бы надолго. Она легла внутри тяжёлым тёплым слоем, поддержала крылья, суставы, каменную спину, но вкуса почти не дала. Гаргулия уже привыкла к такой еде: проглотила, живёшь дальше, удовольствия не ищешь.
Она сидела на любимом выступе.
Камень под левой лапой всё ещё был неровным после той ночи, когда она отколола пемзу для Олиной комнаты. Скол давно стал частью посадки. Когти сами находили край, а лапа ложилась так, чтобы не соскользнуть. Внизу просыпалась Москва: редкие машины, первые дворники, свет в кофейнях, сырой ветер с проспекта. День был серым. Солнце где-то существовало, но с крыши его не было видно.
Мудрая Ворона появилась с северной стороны.
Сначала Гаргулия услышала шорох крыльев. Потом увидела чёрную точку над крышами. Ворона не села сразу. Сделала круг над башней, второй, ниже, будто проверяла, изменилось ли что-нибудь за ночь и не стоит ли передумать. Левое крыло работало хуже правого. В полёте это было заметнее, чем на камне: правое брало воздух ровно, левое чуть запаздывало, и тело каждый раз компенсировало крен хвостом.
Гаргулия смотрела и держала пасть закрытой.
Ворона опустилась на соседний выступ, напротив Гаргулии. Сложила крылья. Левое легло позже, перья на нём встали неровно. Птица поправила одно клювом, коротко каркнула и перешла на Призрачный.
— Имя есть.
Гаргулия повернула голову.
Молодая ворона на парапете встрепенулась. После ночных поисков Джинна она спала сидя, уронив голову почти на грудь, но голос Мудрой поднял её сразу. Птица открыла один глаз, потом второй, распушилась и стала слушать.
— Рафаил Львович Сергеев, — сказала Мудрая Ворона. — Взрослые зовут его Рафа. Клинический психолог. Кабинет на Чистых прудах. Работает с частными школами, приезжает как приглашённый консультант. Официальный стаж — двадцать два года.
— Как выглядит? — спросила Гаргулия.
— Седые виски, светлые глаза, красивое лицо. Выглядит моложе, чем положено при таком стаже.
Гаргулия не сразу ответила.
Сретенский двор поднялся в памяти сам: белая простыня у стены, мокрый асфальт, полицейский с планшетом, мужчина в сером пальто. Седые виски. Светлые глаза. Лицо спокойное, почти доброе. Он смотрел вверх, в то место, где Гаргулия сидела камнем на карнизе, и не видел её глазами, но чувствовал присутствие кожей.
Теперь у него было имя.
Имя многое меняло. Без него он оставался фигурой у простыни, чужим лицом в утреннем дворе. Теперь у него появились кабинет, стаж, школьные договоры, статьи, расписание приёма. Имя прикрепляло охотника к дверям, табличкам и родительским звонкам. Давало место, куда можно прилететь ночью.
— Это он, — сказала Гаргулия.
— Похоже, — сказала Мудрая Ворона. — Сеть принесла описание из трёх школ. Везде одно: спокойный, высокий, красивый, слушает долго. Родители после него говорят тише. Дети после него спят хуже.
Молодая ворона коротко каркнула. Мудрая бросила на неё взгляд, и та закрыла клюв.
— Кабинет? — спросила Гаргулия.
— Чистые пруды. Четвёртый этаж. Окна во двор, жалюзи. Приёмная маленькая, кабинет просторнее. Внутри чисто. Слишком чисто, если верить голубям на подоконнике.
— Голубям?
— У них много свободного времени и мало достоинства, — сказала Мудрая Ворона. — Зато они сидят там, где люди оставляют окна приоткрытыми.
Гаргулия приняла это. За последние дни она успела увидеть, что городская сеть состоит не из благородства, а из клювов, мусорных баков, подоконников и чужих разговоров. Благородство, возможно, выглядело бы красивее, но работало бы хуже.
— Он был у тела на Сретенке, — сказала Гаргулия. — Теперь ясно зачем. Проверял.
— Или прощался со своей работой, — сказала Мудрая Ворона.
— Со своей работой не прощаются так спокойно.
— Ты плохо знаешь людей с хорошей репутацией.
Гаргулия посмотрела на неё. Ворона отвернулась первой, будто разговор о людях с репутацией уже исчерпал себя.
Джинн добрался до башни ближе к полудню.
На крыше он появился в виде кота.
Чёрный, худой, с длинными лапами и совершенно неподходящими для кота глазами. Он выскочил из тени возле дымохода, прошёл по парапету, остановился, поднял морду к Гаргулии и зевнул так широко, будто всю дорогу сюда его несли на руках, а теперь разбудили без разрешения. Молодая ворона взлетела на пол-аршина и тут же села обратно, стараясь сделать вид, что именно это и собиралась сделать.
Кот спрыгнул с парапета на крышу.
Воздух вокруг него дрогнул. Чёрная шерсть распалась дымом, хвост втянулся в тень, лапы стали руками, морда — смуглым лицом с усталой синевой под глазами. Джинн выпрямился и поправил воротник куртки, которую выбрал для человеческого дня. Куртка была обычная, тёмная, без восточного блеска и без попытки понравиться туристам.
— Коты проходят незаметнее, — сказал он.
— Ты зевнул на всю крышу.
— Коты так делают. Для достоверности.
Мудрая Ворона щёлкнула клювом.
— Достоверный кот не пахнет дымом и кардамоном.
— Обычная ворона не разговаривает на Призрачном с каменной тварью, но мы все делаем что можем.
Гаргулия выдержала их обмен взглядами и подняла крыло. Разговор оборвался. Джинн подошёл к выступу, остановился у края, посмотрел на город.
— Имя есть? — спросил он.
— Рафаил Львович Сергеев, — сказала Гаргулия. — Рафа. Клинический психолог. Чистые пруды. Двадцать два года стажа. Лицо со Сретенки.
Джинн медленно прошёл по выступу туда и обратно. Он не смотрел на Гаргулию, нюхал воздух, хотя на башне запаха Рафы не было. Привычка: если не знаешь, с чего начать, начни с воздуха.
— Дети сами приходили к нему, — сказала Мудрая Ворона. — Родители приводили. Школы отправляли.
— Самая удобная дверь, — сказал Джинн. — К человеку приходят за помощью и сами приносят то, что нужно спрятать.
— Он не человек, — сказала Гаргулия.
Джинн остановился.
— Ты уже решила?
— Я чувствовала его на Сретенке. Он смотрел вверх.
— Люди тоже иногда смотрят вверх.
— Не так.
Джинн молчал. Потом кивнул.
— Значит, ночью идём в кабинет.
Гаргулия посмотрела на него.
— Вдвоём.
— Ворона в кабинете будет бесполезна. Слишком много гладких поверхностей, слишком мало щелей, слишком много человеческих замков. А ещё она будет шуметь перьями и говорить, что мы всё делаем неправильно.
— Я и с крыши скажу, — ответила Мудрая Ворона.
— Вот поэтому ты останешься на крыше.
Молодая ворона тихо каркнула. На этот раз Мудрая её не остановила.
План сложился быстро.
Днём они посмотрят здание снаружи. Ночью войдут вдвоём. Гаргулия возьмёт крышу, стену, окно, если понадобится. Джинн — замок, следы, запахи, человеческую часть дела. В кабинете они ничего не трогают. Только запоминают воздух. Если на столе или в мусорной корзине окажется салфетка, стакан, ложка или что-нибудь с его следом, Джинн заберёт это сам. Не ради доказательств для людей. Для того, кто умеет читать запах лучше них.
— Кому понесём след? — спросила Гаргулия.
Джинн посмотрел на Мудрую Ворону. Та посмотрела на Джинна.
— Найдём, — сказал он.
— То есть не знаешь.
— Я знаю, где искать тех, кто знает. Это почти то же самое, только честнее.
Гаргулия не стала спорить. Сейчас ей требовался план, а не красивое слово для чужой неуверенности.
— Ничего лишнего, — сказала она. — Запах. Салфетка. Стакан, если будет.
— И уйти, если я скажу, — напомнил Джинн.
— Помню.
Он посмотрел на неё внимательно. Условие, сказанное в подвале Лёни, уже не висело между ними как новая ссора. Оно стало частью плана, такой же конкретной, как окно или крыша.
После полудня они отправились к Чистым прудам.
Гаргулия держалась крыш. Джинн пошёл по земле: обычный мужчина в тёмной куртке, руки в карманах, взгляд чуть усталый, шаг уверенный. Такого легко забыть через минуту, если не знать, что он может за эту минуту стать котом, дымом или чужим страхом в голове. Гаргулия наблюдала сверху, перемещаясь от карниза к карнизу. Снизу её можно было принять за архитектурную тень. Почти никто не поднимал головы.
Чистые пруды жили своей дневной жизнью.
По бульвару шли люди с кофе, курьеры на велосипедах, женщины с собаками в тёплых жилетках. У воды стояли двое подростков и спорили о музыке. Листья липли к дорожкам, фонари днём выглядели ненужными, вода в пруду была серой и отражала небо без всякого удовольствия. Район казался слишком красивым для того, что они искали. Это ничего не значило. В Москве для дурных вещей редко выбирали дурные вывески.
Здание нашлось быстро.
Четыре этажа, светлый фасад, узкий подъезд со свежей табличкой, рядом кофейня и салон красоты. На третьем этаже кто-то проветривал кабинет, на четвёртом окна с жалюзи были закрыты. Джинн прошёл мимо один раз, потом второй, задержался у витрины кофейни и посмотрел в отражение. Гаргулия сидела на крыше напротив, прижавшись к трубе.
Окна кабинета ничем не выделялись.
Белые рамы. Серые жалюзи. Один край жалюзи чуть ниже другого. На подоконнике изнутри стояло что-то прямоугольное, может быть, коробка с салфетками, может быть, стопка бумаг. Воздух у окна не дрожал. Запаха снаружи не было: день, ветер, машины, кофе, влажные листья, человеческий пар изо рта. Кабинет был виден, но до него ещё нужно было добраться. Пока же он продолжал держать все свои секреты внутри себя.
Джинн поднял голову только один раз.
Не прямо на Гаргулию. На трубу рядом с ней, на край крыши, на кусок неба. Со стороны это выглядело случайным движением. Гаргулия поняла: он отмечает, где она сидит. Старый порядок возвращался мелкими знаками. Никто его не объявлял. Просто один летел сверху, другой шёл снизу, и оба знали, где второй.
Через двадцать минут Джинн свернул в переулок.
Гаргулия перелетела на крышу ниже. Там пахло мокрым рубероидом и голубями. Джинн остановился у служебного входа, посмотрел на замок, на камеру над дверью, на мусорный бак у стены. Камера была новая, с красным глазком. Замок — приличный. Мусорный бак — полезный: в нём могли оказаться бумаги, салфетки, стаканы, но днём в нём рыться было глупо.
Он пошёл дальше.
К вечеру они вернулись на башню.
Мудрая Ворона ждала на куполе. Молодая сидела ниже, на парапете, и чистила перья с таким видом, будто ночь поиска никогда не случалась. Джинн поднялся на крышу в человеческом облике, Гаргулия села на выступ. Небо над Москвой темнело рано. Чистые пруды остались на западе, с серой водой, жалюзи и окном, которое ночью придётся открыть.
— Четвёртый этаж, — сказал Джинн. — Камера у служебного входа. Замок можно снять тихо. В окно тоже можно, если ты не решишь входить вместе с рамой.
— Я умею открывать окна.
— Ты умеешь делать отверстия, которые потом называешь окнами.
Гаргулия проверила крылья. Раскрыла одно, потом другое, стряхнула с перепонок холодную влагу. Камень под плечами держал. Энергия после пожара ещё была внутри, пресная и тяжёлая, но достаточная для ночной вылазки. Джинн стоял у дымохода и молчал. Ветер трогал воротник его куртки. Он не кутался, но Гаргулия заметила, как он один раз сунул руки глубже в карманы.
— Ты уверена, что хочешь это знать? — спросил он.
Гаргулия смотрела на город.
Внизу зажигались окна. Где-то среди них был дом Оли, которая уже не помещалась в слово «девочка», но Гаргулия всё равно держалась за него: другие слова резали сильнее.
— Нет, — сказала она. — Но мне нужно.
Джинн кивнул.
Подготовка заняла меньше времени, чем ожидание.
Инструментов у них почти не было. Гаргулия полагалась на крылья, когти и силу, которую лучше не применять в кабинете психолога на Чистых прудах, если потом не хочется объяснять людям, почему четвёртый этаж стал третьим. Джинн полагался на форму, запах, замки и умение вложить человеку в голову мысль, которая покажется ему собственной. Мудрая Ворона полагалась на сеть. Молодая — на скорость, если придётся нести короткую весть.
— В кабинете ничего не трогаем, — сказала Гаргулия.
— Кроме того, что возьму я.
— Салфетка? Стакан? Что-то с его запахом?
— Если будет.
Сумерки стали плотнее.
На Чистых прудах уже зажглись фонари. Их свет отражался в воде длинными рваными полосами. Прохожие редели. В кабинетах гас свет. Скоро на четвёртом этаже останется только темнота, жалюзи и запах, ради которого они собирались рискнуть первой настоящей вылазкой после семи лет пустоты.
Вы ознакомились с фрагментом книги.