Добрая Гаргулия

Минут через десять вниз спустилась молодая ворона.

Она села на ветку напротив, не слишком близко. Перо у неё было тусклое, без синего отлива; хвост ещё не обтрепался, глаза смотрели резко, но неуверенно. Гаргулия видела таких молодых птиц раньше. Такие уже держали клюв высоко, но всё ещё вздрагивали, когда сверху каркали старшие.

Послали ту, кого не очень жалко, — подумала Гаргулия.

Мысль была сухая и без злости. Воронья сеть умела беречь важное. Если серая тварь на ветке решит перекусить посланницей, стая потеряет одну молодую птицу, а не старшую, не хранительницу маршрутов, не ту, кто знает, куда уходят северные крики.

Молодая ворона каркнула.

Коротко, вопросительно. На своём языке.

Гаргулия поняла интонацию, но не слова. Вороний язык был быстрый, скрипучий, весь из поворотов головы, коротких звуков и пауз между ними. Мудрая Ворона говорила с ней иначе. На Призрачном. На том языке, который у Гаргулии когда-то был родным, а за семь лет молчания стал похож на старый замок: ключ был, но поворачивался плохо.

Она разомкнула пасть.

Сначала не вышло ничего.

Только хрип. Низкий, сухой, такой неприятный, что молодая ворона отступила на полшага и прижала перья к телу. Гаргулия закрыла пасть. Потом открыла снова. Нужно было не рычать, не каркать, не скрести камнем о камень. Нужно было говорить.

— Я ищу Мудрую.

Слова вышли на Призрачном тяжело. Голос был хриплый, как старая дверь, которую много лет не открывали и вдруг потянули за ручку. Молодая ворона наклонила голову. Поняла не всё. Может, только одно слово. Но этого хватило.

Мудрая.

Она кивнула.

Сверху в кронах стало тише. Не совсем тихо, вороны не любят тишину, если только не задумали что-то неприятное. Но тревожное карканье сменилось короткими вопросами. Гаргулия чувствовала на себе десятки глаз. Чёрные, внимательные, недобрые. Нормальные глаза ворон, одним словом.

Дальше объяснить было труднее.

Гаргулия знала, зачем прилетела. Знала, что нужно передать. Но просьба не шла. В пасти пересохло, когти сами вошли глубже в кору. Приказать она могла бы сразу. Угрожать — ещё быстрее. А вот попросить пришлось через силу. Гаргулия открыла пасть, закрыла её, снова открыла — и почувствовала, как когти сами глубже входят в кору.

Молодая ворона ждала.

Она не торопила. Только переступила лапами и чуть расправила крылья для равновесия. Ветка под Гаргулией снова тихо скрипнула. Дуб терпел, но явно не одобрял происходящего.

— Передай ей, — сказала Гаргулия. — Вернись. Дело важное. Жду на башне.

Молодая ворона кивнула ещё раз.

Потом выдала длинную фразу по-вороньи. Быструю, с двумя резкими карканьями в середине и коротким щелчком клюва в конце. Гаргулия не поняла ни слова. Это было неприятно. При Мудрой Вороне чужие крики становились понятными. Без неё даже московские вороны стали чужими птицами, хотя семь лет назад Гаргулия могла бы поклясться, что знает их достаточно.

Из верхней кроны спустилась старшая ворона.

Она была крупнее молодой. Перья серели на шее, хвост выглядел потрёпанным, один коготь на правой лапе был кривой. Эта не суетилась. Села рядом с посланницей, но чуть выше. Этого хватило: молодая сразу опустила голову. Посмотрела на Гаргулию долгим оценивающим взглядом.

Потом заговорила на ломаном Призрачном:

— Куда передать?

Гаргулия молчала.

Вопрос был простой. Именно поэтому он попал точно в слабое место. Куда? Семь лет назад Ворона улетела на север. Гаргулия смотрела ей вслед и не спросила, куда. Тогда это казалось ненужным. Или слишком нужным, что почти одно и то же, если хочется сохранить гордость.

Теперь адреса не было.

Была сторона света. Было слово «север». Стая ждала. Гаргулия смотрела на коготь старшей вороны — кривой, тёмный, вцепившийся в кору.

— На север, — сказала Гаргулия. — Туда, куда она улетела тогда. Передайте по сети. До кого дойдёт — пусть передаст дальше.

Старшая ворона не кивнула.

Она смотрела. Долго, без жалости и без насмешки. Вороны, может быть, вообще не умели жалеть по-человечески. Зато они прекрасно умели понимать, когда кто-то пришёл слишком поздно и без адреса.

— Срочно? — спросила она.

Гаргулия посмотрела в сторону поляны.

Срочно означало больше шума, больше птиц, больше внимания. Одно это слово поднимет стаю. Срочно означало, что придётся признать: она не просто соскучилась, не просто вспомнила старую подругу и не просто решила проверить, жива ли та. Срочно означало, что в городе есть дело, с которым Гаргулия одна не справляется.

Она сжала когти на ветке.

Дуб скрипнул.

— Да, — сказала Гаргулия. — Срочно.

Старшая ворона развернулась и прыгнула вверх.

Она не полетела сразу, а ушла в крону короткими точными прыжками. В кронах сразу стало теснее от движения. Сначала поднялся низкий гул — не голос одной птицы, а общее шевеление стаи. Потом старшая каркнула.

Гаргулия раньше не слышала такого крика.

Он был длинный, протяжный, с резким переломом в конце. Не тревога. Не сбор. Не обычное воронье ругательство, которыми Москва была богата в любое время года. Смысл крика стал ясен по тому, как птицы сорвались с веток.

Сразу сорвались десять ворон.

Одна ушла к северу, низко над деревьями. Другая — выше, в сторону железной дороги. Третья резко свернула к Богородскому. Ещё две ушли почти вместе, потом разошлись над просекой. Остальные поднялись над кронами и разлетелись по своим линиям, как будто невидимая карта раскрылась в воздухе, и каждая птица знала на ней только свой кусок. В этой карте были железная дорога, крыши Богородского, просека и серая полоса домов за парком.

Сеть заработала.

Без огней, труб и человеческих проводов. Только крик, крылья, память маршрутов и привычка передавать дальше. Вороны улетали с сообщением, которое не понимали целиком. Им и не требовалось. Каждая птица несла только свой кусок беды. Главное — не сбиться с направления и не потерять слово.

Вернись.

Молодая ворона осталась на ветке напротив.

Она проводила улетевших взглядом, потом снова посмотрела на Гаргулию. Теперь она сидела ровнее: крылья прижаты, голова поднята, когти крепко держат ветку. Её не отправили. Значит, она оставалась здесь. Она осталась на месте — маленькая чёрная метка, к которой должен был вернуться ответ.

Гаргулия не поблагодарила.

Слово «спасибо» застряло. С Мудрой Вороной она бы спросила потом, насколько неправильно всё сделала. Сейчас спрашивать было не у кого. Молодая ворона тоже не требовала благодарности. Сидела, распушив перья от холода, и время от времени поглядывала на Гаргулию так, будто проверяла: не передумала ли каменная тварь вести себя прилично.

Они просидели так минут двадцать.

Парк просыпался. По дальней дорожке прошёл пенсионер с рыжей собакой. Собака остановилась, потянула носом воздух и тихо заскулила. Пенсионер дёрнул поводок, сказал: «Ну что опять?» — и пошёл дальше. Женщина с коляской повернула к центральной аллее. Где-то за деревьями два бегуна обсуждали погоду, врачей и колено одного из них. Ни один человек не свернул к трём дубам.

Люди проходили мимо трёх дубов. Ни один не свернул на поляну.

А в кронах десятки чёрных глаз следили за каждым движением Гаргулии.

Гаргулия поднялась первой.

Ветка под ней заметно выпрямилась, будто дуб вздохнул с облегчением. Молодая ворона тут же насторожилась. В кронах снова зашевелились птицы, но уже без прежней тревоги. Теперь они знали, что серая гостья пришла не за мясом и не за гнёздами. Это не делало её своей. Только временно терпимой.

Гаргулия расправила крылья.

— Лети за мной, если хочешь, — сказала она. — Я на башне.

Молодая ворона кивнула в третий раз.

Кивала она слишком серьёзно для трёхлетней птицы. Или Гаргулии так показалось. Впрочем, молодость у ворон была делом относительным. Три года — уже не птенец, ещё не старая хитрая тварь с потрёпанным хвостом и знанием всех помоек района. Самый возраст для поручений: уже полезна, ещё заменима.

Гаргулия оттолкнулась от ветки.

Молодая ворона сорвалась следом.

Назад они летели медленнее. Гаргулия могла бы набрать высоту и уйти к башне за несколько тяжёлых взмахов, но держалась ниже, над кронами, потом над крышами Богородского. Ворона шла чуть позади и правее. Не лезла вперёд, не пыталась равняться, но и не отставала. Крылья у неё работали быстро и чётко. Время от времени её сносило боковым ветром, и тогда она коротко поправляла курс.

Они прошли над Преображенской стороной, мимо железной дороги, дальше к Чистым прудам.

Москва под ними уже проснулась. Во дворах хлопали двери. На перекрёстках собирались машины. В окнах кто-то пил чай, кто-то ругался, кто-то ещё стоял в темноте ванной и не хотел начинать день. Один мальчик у стекла поднял голову и увидел две тени: большую серую и маленькую чёрную. Он позвал кого-то из комнаты, но пока взрослый подошёл, небо над домом было пустым.

Взрослый сказал, что мальчику показалось, и вернулся к завтраку.

Молодая ворона молчала весь путь.

Гаргулия тоже. Между ними был только воздух, сырое утро и сообщение, уже ушедшее по вороньим маршрутам. Где-то далеко одна птица передавала другой короткий крик. Та — третьей. Потом ещё. Север распался на слишком многое: города, леса, болота, крыши, чужие стаи — и семь лет, в которые Гаргулия так и не спросила адрес.

Сухарева башня показалась из серой дымки.

Гаргулия села на свой выступ. Левая лапа нашла привычный скол. Молодая ворона сделала короткий круг над крышей и села на парапет, в стороне. Не слишком близко, не слишком далеко. Так, чтобы видеть Гаргулию и при этом успеть взлететь, если серая тварь вдруг вспомнит, что она хищник.

Гаргулия сложила крылья.

Воронья сеть была запущена. Ответа не было. Вороны летали быстро. Но не настолько, чтобы за минуту догнать семь лет молчания.

Молодая ворона переступила лапами на парапете и распушила тусклые перья.

Гаргулия смотрела на север.

Оставалось ждать.

4.2. Возвращение Мудрой Вороны

К вечеру первого дня молодая ворона уже выучила, где на Сухаревой башне лучше не сидеть.

Не стоило устраиваться на водосточном жёлобе: оттуда тянуло холодом и иногда стекала вода. Не стоило выбирать край купола: ветер там бил сбоку и сбивал перья. Не стоило приближаться к любимому выступу Гаргулии, потому что серая тварь ничего не говорила, но весь её каменный вид ясно сообщал, что выступ занят давно, по праву и без возможности пересмотра. Поэтому молодая ворона выбрала парапет в стороне, нахохлилась, поджала одну лапу под перо и стала ждать вместе с ней.

Осень темнела рано.

Огни загорались снизу вверх: сначала витрины и окна первых этажей, потом кухни в жилых домах, потом офисы, где люди задерживались и делали вид, что им за это платят достаточно. Рекламные щиты у Сухаревской бросали красные и синие отблески на купол башни. От этих отблесков Гаргулия казалась то почти живой, то ещё более каменной, чем была на самом деле.

Она сидела на выступе и ждала.

В первую ночь после Сретенки она не каменела, потому что запах не отпускал. Во вторую — потому что ждала ответа. Она второй раз подряд осталась живой до утра. Старый порядок дал трещину. Раньше ночь была временем застыть и исчезнуть из собственной жизни до утра. Теперь она слышала каждый шорох: машины внизу, воду в жёлобе, когти молодой вороны на парапете. И каждый раз поднимала голову — не летит ли кто с севера.

Ничего не прилетело.

Молодая ворона дремала урывками. Иногда открывала один глаз, проверяла Гаргулию, потом снова прятала клюв в перья. К полуночи она привыкла к неподвижной серой соседке настолько, что уже не следила за каждым движением хвоста. Это была не дружба. Скорее временное соглашение: Гаргулия не ест посланницу, посланница больше не вздрагивает от каждого движения хвоста. Для начала хватало.

Утром молодая ворона улетела кормиться.

Гаргулия проводила её взглядом и осталась одна. На башне стало слишком тихо. Внизу уже гудели машины, открылась кофейня, откуда ветер принёс запах горького кофе и тёплого молока. Люди шли мимо, покупали стаканчики, обжигали пальцы, смотрели в телефоны. Никто не знал, что на крыше старой башни существо без души ждёт птицу с севера и не умеет делать это спокойно.

Через час молодая ворона вернулась.

В клюве у неё болталась мышь. Полуживая или уже нет — Гаргулия не стала проверять. Птица села на парапет, положила добычу перед собой и подтолкнула её к Гаргулии. Осторожно. С явным усилием. Так маленький вассал, наверное, приносит большому хищному королю то, что сам считает лучшим завтраком.

Гаргулия посмотрела на мышь.

Потом на ворону.

Есть мясо она не могла и не собиралась. Но отказаться значило бы сломать то хрупкое, что молодая птица сейчас пыталась построить между ними. Гаргулия протянула лапу, аккуратно подцепила мышь когтем и положила на парапет ближе к птице.

— Принято, — сказала она.

На Призрачном это прозвучало грубо. Молодая ворона, скорее всего, поняла только тон. Этого оказалось достаточно. Она покосилась на Гаргулию, потом наклонилась к мыши и стала есть сама. Не торопясь, с достоинством, будто именно так всё и планировалось.

Днём Гаргулия устала от карканья.

Ворон в Москве было много. Неприлично много, если ждать одну конкретную. Каждый крик в радиусе квартала заставлял её поднимать голову. Каждый чёрный силуэт над крышей на секунду становился вестником — и тут же оказывался обычной птицей с обычными делами. К полудню Гаргулия раздражалась уже не на ворон, а на себя.

Ждать с нетерпением было унизительно.

Она повторила это несколько раз. Не помогло. Тело всё равно поворачивалось на звук раньше мысли. Когти сами скребли по сколу любимого выступа. Крылья приоткрывались, когда над площадью проходила тень. Семь лет время лежало перед ней каменной плитой. Теперь два дня тянулись мокрой верёвкой между башней и севером.

Вечером молодая ворона слетала в Сокольники.

Вернулась через час, усталая, с влажными перьями и важным видом. Села на парапет, отдышалась, потом выговорила на ломаном Призрачном:

— Дойдёт.

Гаргулия кивнула.

Сеть работала. Сообщение шло по цепочке, от крыши к деревьям, от деревьев к окраинам, от окраин дальше, туда, где слово «север» становилось не направлением, а целой областью чужих лесов, рек, крыш и дорог. Может, Мудрая Ворона была уже в пути. Может, ещё не слышала. Может, услышала и решила не лететь. Мысль о том, что Мудрая услышала и не полетела, Гаргулия отбросила сразу. С такой мыслью на выступе не усидишь.

Вторая ночь прошла без окаменения.

Гаргулия уже не пыталась притвориться, что это случайность. Она сидела живая, слушала низкий гул метро под городом, редкие сирены, шуршание шин по мокрому асфальту. Молодая ворона спала на парапете, иногда переступая лапами от холода. Ветер приносил запах кофе, смога и откуда-то издалека — горелых листьев. Может, из Сокольников. Может, с какого-нибудь двора, где дворник решил, что правила писаны для других.

К следующему дню Гаргулия поняла: если Ворона не прилетит к завтрашнему утру, придётся идти к ещё одному.

Она не произнесла имени даже внутри.

Имя не было нужно. Достаточно было вспомнить запах дыма и кардамона, сухой голос, неприятную правоту и семь лет запрета, который она сама поставила между ними. Звать его было бы проще, чем искать другие пути. Поэтому мысль казалась тяжёлой. Гаргулия не любила нарушать собственные приказы. Чужие — сколько угодно. Свои почему-то цеплялись крепче.

К вечеру молодая ворона снова улетела в Сокольники.

На этот раз она отсутствовала не так долго, как в прошлый раз.

Когда молодая ворона вернулась, Гаргулия увидела её ещё над крышами. Маленький чёрный силуэт летел быстро, низко, уже знакомым полётом. Рядом летела вторая птица. Чуть крупнее. Тяжелее. Она держалась ровно, но каждый третий взмах уводил её едва заметно вправо, и тогда тело поправляло крен коротким движением хвоста.

Гаргулия поднялась.

Не окаменела. Не раскрыла крылья. Она встала на выступе. Под лапами тихо хрустнул камень.

Это была она.

Две птицы приблизились к башне. Молодая ворона первая села на парапет и сразу отошла к дальнему краю крыши. Умная птица. Она принесла ответ и теперь освобождала место тем, кто не разговаривал семь лет и всё равно должен был понять друг друга с первой фразы.

Мудрая Ворона не села сразу.

Она сделала круг над башней. Неширокий, почти деловой. Проверила крышу, купол, выступы, Гаргулию, молодую посланницу, свежий воздух вокруг шпиля. Только потом опустилась на выступ напротив. На тот самый, где сидела когда-то, до грабелек, до ссоры, до северного неба.

Гаргулия увидела её близко.

Ворона похудела. Перья на шее местами потускнели, хвост стал короче, будто часть его выщипали или он потерялся в дороге. Глаза остались прежними: острые, недобрые, слишком знающие для птицы. Только моргала Ворона медленнее, чем раньше. Гаргулия помнила её злой, хитрой, насмешливой, упрямой. Такой медленной — нет. Или Гаргулия раньше не хотела всматриваться.

Левое крыло Ворона сложила осторожнее, чем правое.

Не демонстративно. Не жалуясь. Просто чуть медленнее, с лишним движением плеча. При посадке она сильнее оттолкнулась левой лапой и потом поставила её увереннее, чем правую. Крылу она больше не доверяла до конца. Нога взяла на себя часть работы. За семь лет Ворона научилась ставить лапу так, чтобы крыло не тянуло. И ни разу не смотреть туда, где тянет.

Гаргулия это заметила.

И промолчала.

Молчание длилось долго.

Внизу ехали машины. Где-то у площади коротко взвыла сирена и затихла. По куполу перебегали красные отблески рекламы. Молодая ворона на парапете делала вид, что смотрит в другую сторону, но слушала всем телом.

Первой заговорила Ворона.

— Ты ждала семь лет, чтобы позвать?

Призрачный язык у неё был чистый. Ровный. Низкий. Без обиды, без тепла, без вопросительного нажима. Так говорят не для того, чтобы получить оправдание. Так ставят предмет на стол и ждут, признает ли другой, что предмет существует.

Гаргулия не ответила сразу.

Можно было сказать: я не знала, где ты. Можно было сказать: ты сама улетела. Можно было напомнить грабельки, девочку, ссору, Джинна, запрет, всё сразу. Оправдания нашлись сразу. Все острые. Все бесполезные.

Она выбрала то, за чем нельзя было спрятаться.

— Я семь лет убеждала себя, что мне это не нужно. Но мне нужно.

Ворона смотрела на неё.

Один миг. Второй. Потом коротко кивнула. Не простила. Не обрадовалась. Просто приняла сказанное как рабочий факт. Ворона отложила всё лишнее. Сейчас ей нужны были клюв, крылья и память.

Она переступила по выступу.

Левая лапа снова взяла больше веса. Гаргулия снова заметила и снова не сказала ничего. Это было труднее, чем казалось. Раньше Гаргулия уже спросила бы: что с крылом, где была, кто трепал хвост, почему не вернулась. Теперь она сжала пасть и промолчала.

Ворона ждала.

Она прилетела по зову. Теперь говорить должна была Гаргулия.

— Девочка на Сретенке, — сказала Гаргулия. — Одиннадцать лет. В бумагах будет остановка сердца. Но от тела пахло домом.

Ворона наклонила голову.

Слово «дом» она поняла сразу. Ворона никогда не была в мире Гаргулии. Не видела неподвижной воды, тёмного камня, слоёв, лежащих один на другом, как старые шкуры. Но от Гаргулии этот запах шёл всегда слабым следом. Ворона знала это слово от Гаргулии. Не понимала до конца — но знала, когда оно опасно.

— Когда? — спросила Ворона.

— Три дня назад.

Ворона прикрыла один глаз.

Так она думала. Не как люди, которые хмурят лоб и делают вид, что мысль идёт тяжело. Ворона просто убирала половину мира и оставляла ту часть, где могла найти нужную нитку.

— Я слышала про девочку, — сказала она наконец. — Не от ворон. От кого-то в дороге.

Гаргулия едва не спросила: от кого, где, в какой дороге, что ещё было на севере, кто оставил хвост таким, кто научил её садиться с креном и не морщиться. Она удержала его. Ворона сказала ровно столько, сколько решила сказать. Остальное пока оставалось за тем самым сантиметром воздуха, который нельзя было сокращать когтем.

— У тела был мужчина, — продолжила Гаргулия. — Не родственник. Не журналист. Серое пальто. Лет сорок пять. Седые виски. Полицейский его слушал как начальство. И он смотрел в небо. На меня. Не видел, но чувствовал.

Ворона снова закрыла один глаз.

На этот раз дольше.

— Опиши ещё.

Гаргулия описала.

Рост. Осанку. Прямой нос. Светлые глаза, серые или бледно-голубые. Тёмный кашемировый шарф. Манеру стоять рядом с простынёй так, будто простыня была не бедой, а результатом. Манеру говорить с участковым: слов Гаргулия не слышала, но видела, как человек с планшетом будто становился меньше с каждым кивком.

Ворона слушала, иногда поворачивая голову.

— У меня нет имени, — сказала она, когда Гаргулия замолчала. — Но описание знакомое. Не точно. Похоже. Я узнавала про похожее год назад. Через сеть. Тогда — детская смерть в Тушино. Тоже написали: остановка сердца. Тогда я подумала: совпадение.

Гаргулия не двинулась.

Сретенский двор перестал быть единственным. От него потянулась нитка к Тушино: другой район, другое тело, другая мать, то же удобное слово. Один случай можно было списать. Два уже цеплялись друг за друга.

— Когда? — спросила она.

— Восемнадцатого ноября. Год назад.

Дата встала в память сухо, как камешек в щель.

— А ещё?

— Не помню. Если были — узнаю через сеть. Дай мне сутки.

Ворона сказала «сутки», но по положению крыла и усталости в глазах было видно: может понадобиться двое. Гаргулия не стала уточнять. Она только кивнула.

Они снова замолчали.

Но теперь Ворона перебирала услышанное, Гаргулия держала в памяти лицо мужчины, а молодая посланница на парапете старалась не шелестеть перьями слишком громко.

Потом Ворона сказала:

— Девочка твоя. Жива?

Гаргулия не сразу поняла.

Слово «твоя» в клюве Вороны было странным. Не ласковым. Не обвинительным. Точным. Ворона сказала — и посмотрела, выдержит ли Гаргулия.

— Жива, — ответила Гаргулия.

Имя она не произнесла.

— Ей уже тринадцать. Не знаю, что с ней. Я её не видела последние семь лет.

Ворона кивнула один раз.

Потом опустила взгляд.

Для человека это было бы почти ничем. Для Вороны — много. В её наклоне было сразу несколько вещей, и ни одна не просилась в слова: память о грабельках, старая боль в крыле, облегчение, что ребёнок жив, и, может быть, злость на то, что облегчение всё-таки есть. Гаргулия не стала разбирать. Не клюнула в это место вопросом.

Город под башней жил дальше.

Машины шли по проспекту Мира. У кофейни внизу кто-то смеялся слишком громко. В одном окне загорелся свет, в другом погас. Низко под землёй прошёл поезд, и башня едва заметно отозвалась камнем. Никто внизу не знал, что на крыше старой башни два существа без души только что нашли способ снова сидеть рядом и не ранить друг друга в первую же минуту.

Гаргулия наконец сказала главное.

— Я буду искать, — сказала она. — Этого мужчину. Эти случаи. Возможно, придётся ещё кое-кого позвать.

— Кого? — спросила Ворона.

Гаргулия молчала.

Она не назвала Джинна. Ворона всё равно поняла. Глаза у неё сузились, хотя казалось — уже некуда.

— Знаешь, что он скажет?

— Знаю.

— Знаешь, что я скажу, когда он появится?

— Знаю.

Ворона щёлкнула клювом.

— Где он сейчас? — спросила Гаргулия.

— Не знаю, — сказала Ворона.

Ответ прозвучал сухо, без извинения. Ворона не любила извиняться за устройство мира.

— За семь лет он мог сменить десятки мест. Обычная ворона не узнает Джинна под человеческой кожей, если он сам не захочет. Она увидит только странного мужчину, странную лавку, странный подвал. Этого мало.

Молодая ворона на парапете подняла голову.

Ворона повернулась к ней.

— Но мало — не значит ничего. Слушай.

Молодая посланница переступила лапами и вытянула шею.

— Он мог осесть в чайхане, где хозяин слишком вежлив с постоянным гостем и слишком быстро гаснут чужие ссоры. Мог затеряться среди людей, которые платят за духовные практики: там смотри, не становятся ли ученики после занятий послушнее, чем были до них. Но вернее всего — антикварные лавки, развалы старого хлама, рынки с восточными безделушками. Снаружи там продают сувениры, шкатулки и старые монеты. Если клиент с деньгами спросит серьёзно, из-под пола достанут то, что не должно лежать на прилавке.

— Там ищешь тепло без печи, дым без огня, собак, которые не лают, а уходят под лавку. Слушаешь, где люди говорят тише обычного. Смотришь, кто не торгует сам, но после его слова спорщики расходятся тихо.

Гаргулия слушала молча.