Агора. Попаданцы поневоле

– Попали, конец сволочи, – послышался голос лейтенанта Маринина.

Кириллов не был так уверен, по крайней мере, за пулемет в корягах.

– Осадчук, бери отделение, перейдешь брод и укроешься вон за той поваленной ракитой и топляком, прикроешь нас, если что, а пока будешь переправляться, мы прикроем тебя. Давай.

Но Осадчук не успел выполнить приказ, за спиной Кириллова раздался крик политрука Кондрашова:

– Рота, в атаку! – заорал комиссар. – За Родину! За Сталина!

Он поднялся и, размахивая пистолетом, пошел вперед, за ним последовал лейтенант Маринин с винтовкой наперевес, и уже успели встать несколько бойцов.

Несогласованность действий политрука с его планом злила Кириллова, но дело было сделано, рота стала подниматься.

Кириллов сжал до белизны в костяшках ППД и тоже начал вставать, но какое-то звериное чутье заставило его остановить свой взгляд на проклятых корягах и поваленных стволах деревьев слева от брода. Кириллову показалось неясное, едва различимое шевеление, едва заметный слабый отсвет, и он заорал, не узнавая свой голос:

– Ложись, рота, ложись!

Казавшийся подавленным пулемет ожил и, изрыгая из себя длинные очереди, выкосил тех, кто замешкался и не успел залечь, а затем с неумолимой методичностью принялся за остальных.

Первым погиб Кондрашов, пули пробили его грудь на вылет сразу в двух местах, его тело навзничь упало неподалеку от места, где лежал Кириллов. Рядом с ним умирал лейтенант Маринин, он то стонал, то храпел, пуская кровавые пузыри полуоткрытым ртом.

– Огонь, огонь по пулемету! – кричал Кириллов и бил длинными очередями из своего ППД. Но его команда, похоже, была лишней, бойцы и так вовсю стреляли по корягам, однако проклятый МГ, словно заговоренный, отвечал им злыми, правда, на этот раз короткими очередями.

– Осадчук, пошли человека к Кузьмину пусть закидает минами эту сволочь, он что там не видит, что мы голову поднять не можем. Куда он там к черту стреляет, у него одни перелеты.

– Есть, – ответил старшина; он приказал кому-то, и боец пополз к минометчикам.

Вскоре он вернулся:

– Товарищ командир, лейтенант Кузьмин ранен, шальной пулей зацепило, – по кавказскому акценту Кириллов узнал одного из бойцов взвода Игнатьева, кажется, ефрейтора Манвеляна, – а остальные не знают толком куда стрелять.

– Б..ть, раскудрить эту жизнь, – матерился капитан ГБ. Атака захлебывалась.

– Осадчук, попробуй корректировать огонь минометчиков сам, там у них ещё сержант был с виду толковый. Может получиться.

Вся надежда оставалась на группу Денисова и танкистов Смирнова.

Пока основной отряд был задержан у брода немецкими пулеметчиками, Денисов вел бой с заслоном немцев, которые сумели, кое-как развернуть свою оборону фронтом на восток и попытались отразить неожиданное нападение.

Фашисткий «чех» Т-38 «Прага», тут Одинёв не ошибся в марке танка, развернул башню в сторону противника и начал отстреливаться, одновременно задом вылезая из капонира, для прикрытия его маневра немцы использовали дымовые шашки. Ко всему прочему у гитлеровцев было достаточно пулеметов, кроме двух МГ, сдержавших атаку брода, у них было ещё два, которыми они встретили бойцов Пилипенко и танковый десант.

БТ Смирнова метким выстрелом подавил один из пулеметов, тот что бил по атакующим с гребня холма, после чего завязал ожесточенную танковую дуэль с «чехом». Из-за дымовой завесы, поднятой пыли и плохой видимости противникам не удавалось поразить друг друга, к тому же, помня о малом количестве снарядов, Смирнов должен был бить наверняка. У немца такой проблемы, по-видимому, не было, его 37 мм пушка выплевывала снаряд за снарядом, правда, пока без особого успеха. Единственной удачей фашиста можно было считать попадание вскользь по поручной антенне БТ, теперь она, наполовину оторванная, бесполезно свисала с танковой башни.

Немец попытался под прикрытием дыма зайти во фланг Смирнову, и ему это почти удалось, но, то ли в горячке боя, то ли полагаясь на свое умение, фрицы забыли о Т-26 и переоценили свои силы.

Т-26 с короткой остановки единственным остававшимся у него бронебойным снарядом поразил Ханомаг, разворотив ему оба борта насквозь. Двух контуженных и ошалевших от страха гитлеровцев, пытавшихся выпрыгнуть из БТР, без труда добили бойцы Пилипенко, двигавшиеся за танком и использующие его броню как щит. К сожалению, в Ханомаге они не обнаружили никаких следов рации. Не было в БТР и оружия – по всей видимости он уже побывал в бою, на лобовом листе и капоте явно были видны отметины от пуль и осколков, а крепление переднего пулемета вместе со щитком было оторвано.

Это и объясняло, почему немцы не использовали его в обороне. Не задерживаясь у подбитого БТР, двадцать шестой пошел дальше, расстреляв из пулемета трех выскочивших на него из зарослей гитлеровцев. Он, словно дикий зверь, проламывая кусты, почти выбрался из зарослей, намереваясь обстрелять оставшимися осколочными снарядами позиции немецкой пехоты, как сбоку из-за жидкой дымовой завесы прямо на него вынырнул немецкий танк.

Советские танкисты среагировали быстро: заряжающий дослал снаряд, и через секунду грохнула 45 мм башенное орудие. Расстояние было небольшим, и снаряд угодил в лобовую проекцию «Праги», но что могла сделать шрапнель вражескому танку? Свинцовый горох застучал по клепаной броне «чеха», видимо, немецкий экипаж пережил несколько крайне неприятных секунд, однако очень быстро пришел в себя.

Ответный выстрел немца не заставил себя ждать, бронебойный снаряд почти в упор угодил в башню двадцать шестого, убив командовавшего танком сержанта и оторвав ноги заряжающего, казалось бы, всё- с русскими покончено, но к ужасу немцев мехвод советского танка, чудом оставшийся в живых, повел свою машину на таран. Немцы видели, что уже не успевают выстрелить и не успеют уйти. Водитель «чеха» от отчаяния попробовал дать задний ход, но расстояние продолжало сокращаться, неумолимый, как сама смерть, горящий русский танк был уже в мертвой зоне обстрела. Т-26 со страшным скрежетом врезался в немецкий панцер, раздался грохот, и обе навеки потерявшие ход машины намертво застыли на склоне. Один из опорных катков германского танка был выбит, гусеница сорвана, кое-где вылетели заклепки. У искореженного двадцать шестого слетела с погона разбитая башня, деформировалась и смялась передняя часть. Русский танк горел, объятый бензиновым пламенем, превратившись в крематорий для своего героического экипажа.

Тем временем из немецкой машины попытались вылезти танкисты, но это им сделать не удалось: выстрелами из трехлинеек и ДП подоспевшие бойцы Пилипенко и танкодесантники убили одного из гитлеровцев, заставив остальных укрыться в чреве искалеченного панцера.

Улучив момент один из бойцов, взобрался на уже обездвиженный т 38 и засунул в деформированный таранным ударом люк гранату. После этого, стрелой соскочив с обреченного танка, укрылся в мелком овражке. Через несколько секунд грянул мощный взрыв, внутри бронированной коробки сдетонировали боеприпасы.

«Чех» в мгновение превратился в огненный шар, после чего от него оторвалась башня и, подброшенная исполинской силой взрыва, отлетела на два десятка метров. С бронетехникой немецкого заслона было все кончено.

Танковый таран и подрыв «чеха» стали переломным моментом схватки за брод, БТ Смирнова вместе с отделением пехоты прорвался к самым немецким позициям и в упор расстрелял ещё одно пулеметное гнездо. В это же время танковому десанту удалось закидать гранатами окопы гитлеровцев.

Денисов с автоматом в руках в сопровождении нескольких бойцов ворвался во вражескую траншею. Завязалась ожесточенная рукопашная схватка.

С другой стороны, используя немецкую дымовую завесу против самих же немцев, ударили бойцы Пилипенко и Миши-моряка.

В ход пошли штыки и приклады, ножи и кулаки, зубы и ногти.

Русский мат с вкраплениями тюркских ругательств переплетался с немецкой бранью, предсмертные хрипы умирающих тонули в зверином, нечеловеческом рыке и воплях дерущихся. Многие из фашистов были убиты осколками гранат или расстреляны из танкового пулемета БТ в самом начале атаки, ещё больше было раненых и контуженных, но те, кто уцелел, оказывали ожесточенное сопротивление. Рассчитывать на милость победителя им не приходилось, очевидно, что русские пленных брать не станут. Отступать германцам тоже было некуда, они дрались уже не за жизнь, а в попытке взять со своего врага кровавую цену повыше.

На Денисова навалился мордатый немецкий унтер, попытавшийся ударить капитана штыком. Денисову удалось отбить немецкую винтовку своим ППД и самому, используя приклад автомата, двинуть немца в лицо, капитан явственно слышал, как хрустнула переносица, и кровь залила оскаленную гримасой боли физиономию фашиста. Рядом с нечеловеческим остервенением дрались его бойцы, то тут, то там в клочьях сместившийся в их сторону дымовой завесы вспыхивали рукопашные схватки, и иногда гремели хлопки пистолетных выстрелов. Денисов бросился на помощь молодому парнишке из его отряда, которого душил рыжий немец, парень лихорадочно пытался ослабить хватку фашиста, но сил ему явно недоставало. Капитан уже было занес над немцем свой ППД, приклад которого он использовал как дубину, но из-за поворота траншеи скользнула тень в разорванной гимнастерке, на долю секунды застыла, оценивая обстановку, и бросилась на немца. Через мгновение рыжий гитлеровец медленно оседал на дно окопа, пуская кровавую пену из рта.

– Этот, кажись, здесь последний, товарищ капитан, – заметив Денисова, как-то буднично произнес боец, только что заколовший фашиста. В нем Денисов узнал Мишу-моряка.

– Да, кажется здесь все, траншея чистая, там Пилипенко, похоже, пулеметчиками ещё занимается.

– Да, мы заткнули последний пулемет, тот что в корягах был, вон и наши уже переправляются.

Денисов увидел, как с противоположного берега по колено в воде брод переходят красноармейцы во главе с Кирилловым.

Капитан глубоко вздохнул, почувствовав, как схлынуло нервное напряжение последних минут, и ощутил предательскую дрожь в руках – так с ним часто бывало после боя. Он с толикой зависти смотрел на то, как сержант Приходько, Миша-одессит, будто ни в чем не бывало, невозмутимо вытирал о полы кителя убитого им немца финский нож.

Пока бойцы зачищали немецкую траншею, люди Пилипенко обнаружили рацию и пытавшегося вызывать помощь немецкого радиста. Старшина не понял, удалось ли немцам связаться со своими, но то, что этот сеанс радиосвязи стал для них последним, он знал наверняка, после очереди из ДП в упор – не выживают.

Тем временем Джумбаев сквозь клочки дыма разглядел внизу склона холма вражеский МГ, прятавшийся за наваленным топляком, и двух немцев, пытавшихся вести огонь по бойцам Кириллова.

Вскинув винтовку и почти не целясь, степной охотник с первого же выстрела снял пулеметчика. Второй номер пулемета, увидев убитого в спину товарища, не стал дожидаться своей судьбы и нырнул под корягу, посланная в него пуля только расщепила ствол. Немец, используя коряги и топляк как щит, змеей уползал в сторону камыша, надеясь спастись в нем. Ещё немного, и ему удалось бы. Заметив его, Пилипенко тоже открыл огонь, увы, безрезультатно.

– Стреляй, Джумбаев, стреляй, родной, уйдет гнида.

Но пули либо чавкали в грязи рядом с гитлеровцем, либо застревали в топляке.

Ещё секунда, вторая и он бы ушел, но счастье внезапно изменило германцу, он крайне неудачно зацепился голенищем сапога за торчащий из коряги сучок, и это задержало его движение. Задержало буквально на секунду, но именно этой секунды хватило Джумбаеву. Пуля вошла немцу точно между лопаток, чуть повыше Y-образной портупеи, он дернулся и затих.

– Схоже, этот последним був, – заметил Пилипенко, вытирая вспотевший лоб рукавом гимнастерки. Старшина всякий раз при сильном волнении переходил на смесь русского и ридной мовы.

– Последний, все мертвый лежат, совсем мертвый, – согласился Джумбаев.

Они оказались правы, это был последний немец.

Бой у брода закончился победой, отряду Кириллова удалось сбить и уничтожить заслон противника, но радоваться было ещё рано.

Перебравшись на левый берег и мельком осмотрев захваченные немецкие позиции, Кириллов быстро нашел Денисова, тот сидел на снарядном ящике и изучал карту убитого немецкого лейтенанта. Увидев Кириллова, командир роты хотел встать и доложить, но Кириллов махнул рукой:

– Сиди, сиди. Молодец, капитан, лихо вы их прищучили, потери большие?

– Потеряли шесть человек убитыми и четверо ранено, танк потеряли, Т-26. Парни на таран пошли, снарядов бронебойных у них не было, в общем, и себя и немца.

На секунду повисло молчание, которое нарушил Кириллов.

– Фамилии у Смирнова запиши, до наших доберемся, их всех представить к наградам надо, пусть посмертно, но чтоб их помнили. Если бы не танкисты, лежать бы нам всем у брода, как Кондрашову с Марининым.

– Они погибли? – спросил Денисов.

– Они и ещё тринадцать человек, да и раненых много.

– Дорого досталась нам эта переправа.

– Достанется ещё дороже, если мы отсюда не уберемся в кратчайшие сроки. Я уже послал к Игнатьеву с приказом не медлить и переправляться как можно быстрее. Ты, капитан, займись трофеями, пока переправляемся, и давай не затягивай с этим.

– Уже, приказал затрофеиться, там Пилипенко вовсю шурует. Этот, чую, ничего не упустит.

– Да, похоже на то, и вот что ещё, как только переправится Вяземский, пусть сразу занимается ранеными. Окажет посильную помощь, и быстро грузите их на машины, здесь не задерживаться, а пока надо ещё убитых по возможности похоронить в немецкой траншее и отметить на карте место, ну и собрать их документы.

– Есть, сейчас отряжу похоронную команду.

– Давай, капитан, медлить нельзя. Так это что у тебя, карта? Дай-ка сверить с моей.

– Да, карта и документы немецкого лейтенанта.

Посмотрев карту противника, Кириллов одобрительно хмыкнул:

– Подробная, гляди ты, почти все указано, а это что за надписи и обозначения? Кто-нибудь понимает немецкий?

– Говорят, Вяземский знает и, похоже, политрук Лифшиц, – доложил старшина Осадчук.

– Вяземский пусть ранеными занимается, а политрука давайте сюда.

Через минуту рыжий и лопоухий младший политрук стоял перед Кирилловым.

– Младший политрук Лифшиц по вашему приказанию прибыл.

– Немецким владеешь, политрук?

– Так точно, владею.

– Вот и хорошо, переведи, что это за обозначения и вот ещё документы этого лейтенанта вермахта.

Лифшиц начал бегло переводить.

Из документов следовало, что взвод немцев, который под орех раскатал отряд Кириллова, принадлежал к отдельному разведывательному батальону танковой группы Клейста и, видимо, сопровождал авангард, нацеливаемый на соединение с передовыми частями Гудериана.

– Замыкают они колечко, загоняют нас, как зверей, прав был зам. наркома, – произнес про себя Кириллов, – убираться отсюда надо. Чем быстрей унесем ноги, тем целее будем.

Пока они изучали документы, у брода показались первые грузовики. Головной машиной был ГАЗ со спецгрузом, в кабине рядом с водителем разместился Штокман, на подножке грузовика стоял лейтенант Игнатьев, с беспокойством смотрящий на водную преграду.

Кириллов ободряюще махнул ему рукой. Машина зашла в брод и медленно, слегка переваливаясь на неровностях речного дна, поползла к противоположному берегу.

Кириллов с тревогой смотрел на часы, на переправу потребовалось не менее семи минут.

– Этак мы и за час все автомобили не переправим, а если гости нагряну? – с горечью подумал он.

Вторя его мыслям, к нему обратился спрыгнувший с грузовика лейтенант Игнатьев: – Товарищ капитан ГБ, разрешите обратиться…

Кириллов махнул рукой и спросил: – Ну как там у тебя, почему так медленно переправляетесь?

– Так дно илистое, моторы едва тянут, быстрее не можем, боюсь, что ваша «эмка» вообще не пройдет.

– Не пройдет, так бросим, нам уходить отсюда надо поскорее.

– Самое малое минут сорок переправляться будем.

– Займись этим, лейтенант, и вот ещё что: подводы надо бросить, пусть самое ценное перегрузят в грузовики, лошадей распрячь и присоединить к табуну. Пусть их гонят своим ходом, тех, кто не выдержит темп, пристрелить. Все ясно.

– Так точно.

– Выполняй.

– Осадчук, возьми пять бойцов и будь постоянно при грузе, никого не подпускай к машине.

– Есть, быть при грузе, не беспокойтесь.

Однако ни бросить подводы, ни переправится им не дали. Никто не знал, успели ли немцы вызвать подмогу, или просто так сложились обстоятельства, только высоко в небе проплыла «рама», а через десять минут прилетела пара Ю-87.

В принципе всё, на этом можно было бы завершить эту историю, но то, что случилось потом, уже не поддавалось логичному земному объяснению и не отвечало общепринятым материалистическим взглядам на природу вещёй.

Кириллов помнил, как орал, срывая голос:

– Воздух, в укрытие!

И как сам понимал практическую бессмысленность этой команды.

Жалким укрытием могли стать лишь немецкие окопы, да и то вырытая наспех в песчаной почве траншея скорей всего превратилась бы в братскую могилу, чем смогла бы защитить от бомб пикирующих бомбардировщиков.

Последнее, что он воочию четко увидел, был боец с пулеметом Дегтярева, вставший нагло во весь рост и готовый умереть в неравном бою со стервятниками, весь его вид выказывал абсолютное презрение к смерти, помноженное на отчаяние.

Юнкерсы сделали круг над бродом, словно оценивая обстановку, и деловито, спокойно пошли на боевой разворот.

Легкая добыча, практически беззащитная и явно далеко не первая в их боевой биографии.

Не первая, но, как оказалось, последняя.

Последующих событий Евгений не понял, потому как в мозгу прожжённого материалиста и практика они не укладывались.

Мир перед его глазами перестал быть чётким и поплыл волнами перламутровых красок, уносящими его в какую-то воронку, подобно водовороту, затягивающую окружающих.

Рядом с ним, словно во сне, пронесся «юнкерс» с крестами на крыльях -самолет заходил в пике, Кириллов, словно в кино, увидел перекошенные от ужаса лица летчиков, промелькнувшие перед ним.

Потом был удар о землю и взрыв, за первым пикировщиком сразу же последовал его ведомый.

– Кто же так их? – промелькнула мысль и сразу же погасла.

Взрыва Кириллов не ощутил, он просто провалился в небытие.

Невероятное, но очевидное.

Сколько продолжалось это беспамятство – Евгений не знал, только в какой-то момент он очнулся и сразу окунулся в тягучий, но очень красочный сон.

Кириллову показалось, что он, будто комета, несется с невообразимой скоростью по бесконечной прозрачной трубе, а вокруг проносятся звезды, мириады звезд, в окружении песчинок планет. Сам же он – словно мельчайшая частичка бытия, потерянная в бесконечности вселенной. Евгений не ощущал своего тела, не было боли и почти не было страха.

– Я погиб, и это моя смерть…– отрешенно, с каким-то равнодушием пришла вдруг мысль. – Странно, но я мыслю. «Мыслю – значит существую», – эту фразу часто повторял его тесть, бывший старорежимный интеллигент, начисто отвергавший материализм и марксизм в придачу.

– Так что же, выходит, он был прав: мысль материальна и первична… А черт! А если попы не врали, и за порогом смерти есть жизнь и Страшный суд.

С этим осознанием вдруг пришло беспокойство: в бога Кириллов до войны не верил, да только до первой бомбежки и артобстрела, как известно, в окопах не бывает атеистов.

– Господи, прости грехи мои, грешен я, Господи… – мысли роились и тут же исчезали, сменяясь, как в бредовом калейдоскопе.

Евгений то вспоминал обрывки молитв, слышанных в детстве, то цеплялся за остатки сознания, то пытался сконцентрироваться на невообразимых красотах, проплывающих перед глазами, то силился проснуться и избавится от этого красочного морока; и не известно, сколько бы это продолжалось, если бы он вновь не провалился в спасительное небытие.

Пробуждение было необычным и, скорее всего, походило на какое-то представление в загадочном и странном месте.

Кириллов проснулся, ощутив себя в очень удобном кресле, которое анатомически облегало тело. На его голову был одет шлем, по крайней мере, ему так казалось, но шлем ли это или иная конструкция сказать он не мог.

Евгений дважды делал попытки прикоснуться к своей голове, но руки, как, впрочем, и ноги, отказывались его слушаться. При всем при этом обездвиженное тело не чувствовало никакого дискомфорта, а наоборот – так хорошо ему ещё никогда не было. Такие ощущения он, наверное, испытывал в раннем детстве: полный покой, уют и непередаваемый комфорт.

Внезапно у Кириллова возникло предчувствие чего-то очень важного, что сейчас должно произойти в его жизни.

– Жизни ли? – пронеслась мысль в его голове, – или, может быть, жизни после смерти?

– Можно и так сказать, – нарушил ход его размышлений, приятный грудной женский голос. – Вас как бы уже нет, на вашем свете, в вашей реальности вы исчезли без следа. Просто погибли под бомбами, а дальнейшая Ваша жизнь в этом мире зависит во многом от вас самих.

Если бы сознание Кириллова могло вздрогнуть от неожиданности, как могло бы вздрогнуть его обездвиженное тело, оно бы сделало это.

– Кто Вы? – мысленно спросил Кириллов. – И где я?

– Не торопитесь, Евгений Николаевич, сейчас все узнаете, но сначала мы должны вас успокоить, товарищ капитан госбезопасности. Вы живы и, можно сказать, здоровы, причем живы и все Ваши товарищи на момент перехода. Мы оказали им медицинскую помощь и регенерировали поврежденные тела.

– Каким это образом? – в мозгу у Кириллова раздался скрипучий голос Вяземского.

– Вот и вы пришли в себя, доктор, – ответил женский голос. – Очень хорошо. Значит скоро очнуться и остальные, тогда мы и продолжим нашу беседу.

– Так как вы регенерировали ткани, – не унимался Вяземский, – что это значит?

– Всему свое время. Я отвечу Вам на все Ваши вопросы, какие смогу, но позже, – произнесла невидимая женщина, или кто она там была.

– Где мы, доктор? Вы меня слышите, Владимир Викентьевич? – Кириллов послал мысленный вопрос.

– Слышу, товарищ Кириллов. Не знаю, где мы, но точно не в немецком плену и вообще похоже, что на том свете.

– Странный какой-то тот свет, – произнес чей-то незнакомый голос.

– Пока лежим, давайте хоть познакомимся. Разрешите представиться – Головачёв Виктор Сергеевич, капитан 2 ранга в отставке, 1966 года рождения, русский, беспартийный, ну и т.д. Попал сюда, по-видимому, провалившись под лед на машине ещё с двумя товарищами. Позвольте полюбопытствовать, с кем имею честь возлежать рядом?

– Вы сказали 1966 года? – сильно удивился Кириллов. – А какой же год, по-вашему, сейчас?

– С утра, кажется, был март 2020, во всяком случае я так думал, ну а теперь – не знаю.

– Скажите, когда война кончилась, кто победил? – взволнованно спросил Кириллов.

– Это смотря какую войну вы имеете в виду. Кстати, вы так и не представились.

– Кириллов Евгений Николаевич, капитан госбезопасности, Юго-западный фронт, 1941 год.

Сначала он хотел сказать подполковник, но понял, что сейчас конспирация уже не нужна.

– Военврач 2 ранга Вяземский Владимир Викентьевич, в прошлом доцент кафедры хирургии Киевского университета, оттуда же из 41-го.

– Война кончилась, уважаемые предки, и мы победили 9 мая 1945 года в Берлине.

– Значит не зря…– у Кириллова от волнения путались мысли.

– Что, не зря? – спросил Головачёв.

– Не зря всё это, не зря мы погибли.

– Ну, положим, Вы ещё не погибли – произнес знакомый женский голос, – и, видимо, не погибнете, или, по крайней мере, это произойдет не скоро.

– Где мы, и что здесь происходит? – послышалось сразу несколько голосов, задающих однотипные вопросы. В одном из них Кириллов узнал Денисова, второй с украинским акцентом точно был Пилипенко.

– Похоже на том свету, токмо что-то ангелов не видать, – нервно хмыкнул кто-то из очнувшихся бойцов.