Тёмный эльф. Тот, кто выживет вопреки

— Тётушка? — переспросила одна из голов.

— Угу, - кивнул Зев, не поднимая взгляда.

Две головы кра́кера переглянулись.

Тут их тихую идиллию разорвал горн.

Зев дёрнулся, едва снова не опрокинув стойку. Но Фи́ско не пошевелился. Только обе головы лениво повернулись к двери.

— Тихо, — произнесла первая.

— Сидим, — добавила вторая.

— Но горн...

— Ага. И все побежали. Как обделавшиеся тараканы, — проворчала одна из голов.

— А мы подождём. Пусть суетятся.

— Не высовывайся, — пара жёлтых глаз посмотрела на Зева. — Сейчас будет топот. Жуткий шум.

— Потом станет тихо. Вот тогда и пойдём. Не раньше.

Зев, с трудом, сглотнул вязкую слюну, и остался на месте.

Он взял ещё одну жёсткую тряпку по больше. Снова вытер о неё руки, протёр влажную штанину и сапог. Запаха меньше не стала, но хотя бы следы не были такими влажными.

Коридоры наполнились гулом. С грохотом и стуком открывались деревянные двери кабинетов. Бесконечные шаги, обрывки эльфийской речи, шорох одежды об одежду – эльфы явно не уступали друг другу места, мерились силой толкая встречного в плечо.

Всё это проносилось мимо, как волна за каменной стеной. А потом стихло.

— Всё, — скомандовал Фи́ско. — Выдвигаемся.

Тёмный эльф отодвинул ведро с жиром под стол. Рядом сложил тряпки – всё как было. Оружие расставил на стойке, довольно кивая и улыбаясь своей работе. Начистить получилось не идеально, но, для первого раза, как ему казалось, весьма неплохо.

Но только мальчик сделал неуверенный шаг в сторону высокой, двустворчатой двери, как сзади его окликнул кра́кер:

- Пс-с… блондинчик.

- Не туда.

Фи́ско ловко спрыгнул на холодный каменный пол, цепляясь и удерживаясь лысым хвостом, и исчез где-то под столом.

Зев последовал за ним.

Мальчик нагнулся – темно, пыльно, но в стене, под тусклым, еле проникающим в укромный угол, светом кристаллов, в каменной кладке была дыра. Словно не хватало одного большого камня. И Зев с лёгкостью туда пролез.

В нос ударила пыль и запах… влаги?..

Здесь было сыро и холодно. Изо рта мальчика вырывался пар.

Сквозь тонкие щели и мелкие отверстия в каменной кладке, чёткими голубыми полосами проникал холодный свет кристаллов. Он подсвечивал мельчайшие пылинки, что плыли по воздуху. Оседая на пол, они собирались в большие пыльные комья — серые, неровные, как засохшие внутренности старого здания. Казалось, камень сам вытряхивал их из своих трещин.

Простенок был невероятно узким – эльфёнка сжало по бокам. Но потолка не было видно. Он терялся где-то высоко-высоко в темноте.

Мальчик посмотрел сначала в одну сторону, затем в другую, натыкаясь на прищуренный взгляд двух пар жёлтых глаз:

- Ну?

- Ты идёшь?

Зев твёрдо кивнул.

Они двигались по узкому простенку, который словно дышал, становясь то уже, зажимая эльфу грудь, то шире, где мальчик мог спокойно двигаться.

Фи́ско же ловко бежал впереди, на каждом прыжке забавно приподнимая задние лапы.

Холодно, сыро. Ледяной камень прикасался к светлой форме Зева, моментально протыкая её ледяными иглами. По всему телу бегали мурашки, а из носа и рта вылетал тёплый воздух, оседая паром на лицо.

Где-то за стеной, иногда, слышались чьи-то редкие спешащие шаги и эльфийская речь. Зев каждый раз замирал, но Фи́ско только подёргивал ушами.

«Неужели никто не знает об этом месте?» - мелькнуло в голове Зева, но вслух озвучивать вопрос он не стал – боялся нарушить тишину.

Внезапно потолок начал опускаться и Зеву пришлось сесть на четвереньки.

- Подожди пацан, - хрипл прошептал кра́кер.

Перед ними была ещё одна дыра в каменной кладке, бледно подсвеченная кристаллами. Выход не звал. Он просто был. Словно кто-то оставил дверь в никуда и не стал её закрывать.

Фи́ско выглянул одним носом и скрылся где-то за стеной.

Зев ждал. Холод камня неприятно колол кожу на ладонях. Потолок давил так, что казалось сейчас упадёт на мальчика. Но вдруг острого эльфийского слуха коснулся странный звук.

Всхлип?.. Ещё один?..

Мальчик сделал несколько неловких движений, подкравшись к выходу, и выглянул из-за стены – в переходе, прямо спиной к нему, на коленях сидел тот самый курсант, которого выгнала злая эльфийка.

Его светлая форма потемнела от пота. Руки, обмотанные тряпьём, дрожали. Ладони были стёрты в кровь, но он продолжал водить тряпкой по камню. Лицо белое, как мел. Глаза пустые, не моргали, смотрели в одну точку.

— Не смотри, — прошептал Фи́ско где-то сбоку. — Это не твоя война.

— За что его так?

— За дерзость.

— Или за лень.

— Или просто под горячую руку попал.

— Неважно. Главное — двигайся тихо и не останавливайся.

Зев вылез из-под колонны, что «украшала» своей серостью мрачную атмосферу холодных коридоров, и двинулся за грызуном, но спину жгло. Он слышал этот звук — шкрябанье тряпки по камню. Слышал так, что казалось, будто скребут по его собственному затылку.

И тихие, влажные всхлипы...

Длинный коридор с, чуждыми ему, высокими деревянными дверями был пуст. Редкие голубые кристаллы сочили холодный свет, и в нём, как застывшая взвесь, висела пыль. Две тени — одна повыше, другая у самого пола — двигались так осторожно, что даже воздух, казалось, расступался перед ними.

Но всё равно где-то за дверями, за этим густым синим полумраком, чудилось чужое дыхание… А затылок чувствовал на себе чей-то взгляд…

Фи́ско двигался тихо вдоль одной из стен. Зеву же приходилось красться от одной стены к другой, прячась то за колоннами, то за очередной статуей, то залезая под канцелярский стол, заваленный пыльными свитками. Не было слышно даже шороха и кра́кер периодически оборачивался проверить – на месте ли мальчик. Каждый раз его глаза удивлённо поблёскивали, когда он убеждался, что эльф бесшумно следует за ним.

Солнце начинало медленно подниматься и Фи́ско понимал, что нужно поспешить – скоро будет горн к последнему приёму пищи и коридоры, и общий зал заполняться «обделавшимися тараканами», что пережили очередную ночь. Он ускорился, заставляя и мальчика двигаться быстрее.

Они почти бежали. Сердце уже не просто билось — оно толкалось в горло, в уши, в кончики пальцев. Последний рубеж. Ещё несколько шагов, лестница — и первый этаж, общий зал, спасение.

Но кра́кер вдруг вильнул в сторону — резко, как от огня. Зев не сразу понял, проследив взглядом за манёвром грызуна.

А когда понял — было поздно.

Чей-то грубый голос ударил по ушам. Мальчик вылетел в проход по инерции, уже не думая, — и лишь в последний миг вцепился худой рукой в холодную колонну. Камень обжёг ладонь. Пальцы заскребли, заскользили. Он рванул себя обратно, в тень, прижался спиной к стене и резко зажал ладонями рот, приглушая звук частого дыхания.

Распахнутые глаза метнулись в освещённое пространство зала.

Там, у широкого арочного окна, стоял Теневой Маршал. Спиной. И рядом — коренастый гном с бородой-косой.

Он что-то рассказывал, активно жестикулируя, но вдруг осёкся, замечая, из-за широкой спины Азрафэ́ля, слабое движение. Ка́ррик наклонился вбок, выглядывая из-за тела эльфа.

Он смотрел в одну точку. Долго. Пристально. Молча.

Азрафэ́ль проследил за взглядом гнома и обернулся.

Зев вжался в камень, чувствуя, как холод ползёт под форму. Касается кожи. Тень спрятала его. Но тело дрожало так, что казалось — дрожь видно даже с другого конца коридора.

Фи́ско, припав к дальней стене, следил за мужчинами четырьмя испуганными глазами.

— Не дыши, — выдохнул он.

Но Зев и так не дышал. Только мелко трясся, сильнее зажимая рот.

Глаза кра́кера метались то к Маршалу с гномом, то, обратно, к эльфёнку. Туда-сюда.

Дымный Ка́ррик коротко шевельнул мясистым носом. Следом дёрнулись усы.

— Я свяжусь с тобой позже, - твёрдо произнёс Теневой Маршал, возвращая взгляд на гнома.

— Ага, — хмыкнул тот, — бывай, Маршал.

Гном махнул ладонью на прощание. Эльф посмотрел на него ровно, сухо, сверху вниз, как обычно складывая руки на груди.

Проводив вора взглядом, он развернулся и широкими шагами направился в коридор, где прятался Зев.

Но там было пусто. Тихо.

Ни следов, ни шороха. Только острый нос дёрнулся, улавливая какой-то противный, что-то напоминающий, запах…

***

Едва уловимые, невесомые лапки быстро передвигались по мокрой листве, по умирающей траве, по холодной земле, что уже дышала близким морозом. Коготки цеплялись за каждую неровность, за каждый влажный изгиб — и почти прозрачный, светлый паучок двигался сквозь лес, не встречая преград.

Лист, золотой и тяжёлый от сырости, сорвался откуда-то сверху. Паук нырнул под него, ощутив на хитине мимолётную прохладу и мелкие, холодные брызги — будто кто-то провёл по спине ледяным пальцем.

Легко взобрался на шершавую кору, ловко минуя капельку липкой смолы. Каждая трещинка древесины отдавалась мелкой дрожью через крохотные коготки.

Он приподнялся. Передние лапки замерли в воздухе, ловя незримое. Жвалы двигались с тихим треском — паук вслушивался в мир всем телом.

Что-то нужно было найти. Или кого-то.

Порыв ветра скользнул по лапкам — колючий, влажный, холодный. Над головой что-то пронеслось, толкнув воздух. Он поднял четыре светлых глаза, неспешно протёр один из них передней лапкой — будто прогоняя сон.

Снова жужжание. Ближе. Звонче.

Тяжёлый удар.

Перед ним, в мокрую листву, рухнуло тело зелёной мухи — жирной, глянцевой, ещё тёплой. Крылья подрагивали, издавая едва слышный, сиплый звон. Тельце, поблёскивая, дёргалось в увядающей траве.

Затем всё стихло.

— Уснула, — мелькнуло в хитиновой голове.

— Шевелись, жопа!

Паук вздрогнул, готовясь прятаться в глубокой борозде древесной коры.

Откуда-то снизу, с земли, послышалась грубая перепалка:

— Зима не спросит, успел ты или нет. Она просто накроет нас снегом и скажет: «Ну чё, муравьишки, пожили — и хватит».

— Да тащу я, тащу! Ты попробуй вот эту хреновину сдвинь. Она тяжелее, чем моя бывшая, и такая же бесполезная.

Два муравья, сквозь увядающую траву, по влажной почве тащили какую-то труху и ветки.

— Это потому что ты её поперёк волокёшь, гений. Разверни вдоль! Вдоль, я сказал! О, теперь смотри — прелесть, а не бревно.

— Ага, прелесть. До первого порыва ветра. Потом эта «прелесть» улетит в соседний лес вместе с тобой и твоими советами.

— Не ворчи. Лучше помоги вон ту ветку затолкать. Она как раз в дыру ляжет, как родная.

— В какую дыру? Мы её уже три раза затыкали, и ты каждый раз: «Давай ещё раз проверим!» Проверяльщик хренов.

— Так проверять — моя святая обязанность! Вдруг щель! Вдруг дует! Вдруг мороз проберётся и откусит нам лапки!

— Лапки он откусит. Тебе голову давно откусить надо было, ещё в июне.

— В июне я тащил ту листовку из таверны. Мягкая была. Тёплая. Эх…

— Ты про листовку не начинай. Половина муравейника до сих пор считает, что там был рецепт счастья.

— А вдруг был?!

— Там было написано «Скидка на вторую кружку». И ты её в колыбельную снёс.

— Ну и что! Зато дети теперь знают: вторая кружка — это важно!

— Заткнись и толкай. Вот это бревно — наше спасение. Им можно пол-входа завалить.

— Ага, а заодно и того дурака, что будет выходить покурить.

— Курить у нас только ты ходишь!

— Вот и не заваливай меня, дубина!

— Слушай сюда, философ. Сейчас мы дотащим это сокровище, завалим вход, а потом я лично схожу за той сосновой иголкой. Она длинная, ровная. Не иголка — мечта.

— Ты в прошлый раз про неё говорил. И уронил в лужу.

— Лужа к делу не относится.

— Ага. Как твоя бывшая.

— Эй!

— Ладно-ладно. Толкаем. Раз, два… Нет, стоп. Подожди. У меня судорога.

— Судорога у него. Может, тебя ещё до муравейника понести?

— Было бы неплохо.

— Иди к Лешему.

— Не могу. Он после взрыва переехал. А мы тут палки таскаем, как проклятые.

— Ничего. Перезимуем. А весной такую кучу натаскаем, что соседи от зависти самоликвидируются.

— А они и так уже на нас косо смотрят. Вон, у них вход аккуратный, с камушками.

— Плевать. У нас душа.

— И бревно.

— И бревно. Хорошее бревно. Тяжёлое, сволочь.

— Толкай.

— Толкаю.

— Раз.

— Два.

— Бросай, уже близко.

— Слушай, а если снег всё-таки… того?

— Значит, весной нас откопают как легенду. «Два придурка и бревно».

— Не, я так не хочу.

— Тогда шевели лапками. Зима, брат, не прощает лени.

— Зато прощает дураков?

— Дураков она забирает первыми. Поэтому мы успеем.

— Логика железная.

— Как наше бревно. Толкай!

— Толкаю…

— Уже почти.

— Уже устал.

— Ничего. Ещё пару веток — и спать.

— Обещаешь?

— Обещаю. Если не найдём ещё что-нибудь нужное.

— Бесишь.

— Знаю. Толкай.

Паук так и застыл — с приподнятыми передними лапками, в которых ещё дрожал холодный ветер.

— Весьма содержательно.

Он пробовал воздух, пил его мельчайшими ворсинками, считывал незримое. Вкус. Дрожь. Отголосок чужого тепла.

Лес отозвался треском. Где-то в глубине, среди стволов и мокрых кустов, тяжело шагнуло что-то большое. Звук прокатился по земле, отдался в коре, в листве, в самом пауке. Четыре прозрачных глаза напряглись. Лапки вздрогнули. Он дёрнулся всем телом.

Поймав порыв ледяного воздуха, растопырив лапки, паук спланировал вперёд, к самому источнику.

Внизу, между толстых берёз, шла женщина. Молодая. Бледная. С рукой на перевязи.

Двигалась она медленно, аккуратно — так, словно каждый шаг, каждое движение отдавалось болью, отражаясь напряжением в лице.

На сырой земле, не далеко от неё, стояла корзинка, полная грибов. Рядом — аккуратно перевязанный пучок травы, источавший густой, горьковатый дух.

Она присела. Тяжело. Осторожно. Замерла на мгновение, прикрыв глаза, будто прислушиваясь к боли внутри. Потом потянулась к грибу — на серой, высокой ножке, с тёмной шляпкой. Срезала в одно движение.

Резко замерла.

Паук не шевелился. Только смотрел.

Женщина быстро обернулась. Глаза — мутные, с глубокими тенями. Коса каштановых волос скользнула по худому плечу, зацепившись за грубую ткань. Она вертела головой, бегала взглядом по стволам, по кустам, по воздуху. Но каждый раз глаза скользили мимо — сквозь маленькое бледное тельце, сквозь четыре внимательных прозрачных глаза.

— Вот она… — и насекомое рассыпалось облачком светлой пыли, унесённым очередным порывом осеннего ветра.

***

Два чёрных коня рвались сквозь холодный, после долгой ночи, пустынный ветер. Влажное, тяжёлое дыхание оседало мелкими каплями на, покрытый лёгким инеем, песок, делая его похожим на битое стекло.

Один из жеребцов, что нёс на себе пустое седло, мчался впереди, разрывая барханы мощными копытами. Второй – моментами притормаживал, подставляя широкую спину, не давая соскользнуть телу, что уже давно было без сознания.

Мужчина висел поперёк седла, как мешок с мокрым песком. Голова безвольно моталась в такт движению. Доспех, некогда чёрный, теперь был пропитан чем-то тёмным и липким. Конь всхрапывал, вскидывал голову, ржал в самое ухо седока, но тот не отвечал. Только влажный, едва тёплый выдох касался лошадиной кожи, да и тот становился всё реже.

В воздухе послышался хлопок и рассветное небо озарилось яркой вспышкой бледно-голубого света. По высоким песчаным волнам быстро двигались фигуры. Они преследовали коней, следили за их движением, провожали взглядами светлых глаз.

Спустя какое-то расстояние хлопок повторился и где-то на горизонте, отражая очередной порыв пустынного ветра, несущий колючий песок, моргнул защитный купол Военной Академии.

Кони заржали так, что крик их прокатился по всей Пустоши. И в ответ, с тяжёлым утробным грохотом, начали открываться ворота. Кала́м'А́мбрэ – Пламенная Пасть – приняла в своё каменное тело вернувшегося сына. Массивные створки разъезжались медленно, со скрежетом, осыпая вниз сухой песок и мелкую каменную крошку.

Лошади промчались мимо Солнечных Кругов, на которых шли тренировочные бои курсантов, накормив тех холодным, влажным песком из-под копыт.

- А́ва ла́тэ?! Ле́лья хо́стар нёа! (Чего уставились?! Продолжать тренировку!) – послышался грубый приказ, не терпящий возражений.

Все курсанты разом вернулись в боевые стойки. Кто-то получил глухие удары напрямую от наставников. Палкой. По телу без какой-либо защиты.

Вскрик, шипение от боли. Глухой удар и очередное падение на колени.

Кашель – ветер вбивал песчинки и пыль в лёгкие. Песок скрипел на зубах.

Светлая форма в тёмных пятнах – от пота?..

***

Азрафэ́ль обернулся на шум, доносящийся со входа. Запах неприятный, но очень знакомый, тут же ушёл на второй план, и эльф быстрым шагом двинулся в сторону хаоса, что зарождался на ступенях Академии.

Несколько постовых курсантов бросились вниз по главной лестнице, перелетая разом через несколько ступеней, ловя двух чёрных коней. Те едва держались на ногах. Шерсть лоснилась от пота, бока вздымались так, что, казалось, рёбра вот-вот проломят шкуру. Жеребцы всхрапывали и тяжело мотали головами.

- Хэста́лди! (Лекаря!) – голос Маршала прозвучал как выстрел, и один из курсантов тут же, на лету, развернулся, скрываясь в главных воротах Академии.

Мужчина шагнул к коню, быстрым движением сдёргивая со спины животного бесчувственное тело. Оно было мокрым, холодным. Его ладони прилипли к влажному, пахнущему железом, доспеху.

Азрафэ́ль, лишь на мгновенье, взглянул на изуродованное лицо, но глаза его успели удивлённо вспыхнуть – в бездыханном эльфе сложно было узнать Первого Клинка Ордена. Одного глаза практически не было видно. Он заплыл сине-чёрным отёком. Губы разбиты, а в углу рта засохла крупная капля крови, размазанная по щеке.

Но Теневой Маршал тут же пришёл в себя, подняв подбородок:

– Ту́ко ро́ккор! (Уведи лошадей!) – рявкнул он на одного из курсантов.

Тот, коротко поклонившись, схватил обоих коней под уздцы и быстро исчез вместе с ними за поворотом.

Маршал поднимался по ступеням, когда на встречу ему вылетела та самая, грозная эльфийка. Длинную чёлку сдуло порывами воздуха при беге и взгляду открылся рваный шрам через правый глаз – от самого лба, уходящий за острый изгиб челюсти.

- Хар'нан… (Господин…) - она лишь успела выдохнуть, но Азрафэ́ль прошёл мимо, даже не взглянув на неё.

Он двигался в восточную башню, где на первом этаже располагался лазарет.

Маршал нёс на руках Первого Клинка, словно сломанную куклу. Он давил в себе желание незаметно придушить его по дороге до лазарета. Скулы напряглись, словно горные хребты, что разрезают континент. На шее вздулись крупные вены.

Пальцы помимо воли сжимали чужую плоть, и в этом сжатии было больше ненависти, чем заботы. За ними, по каменным ступеням и полу, тянулась дорожка багровых капель.

Его руки всё сильнее сжимали остывающее тело Эль'Кайна. Пальцы желали сжаться в кулаки, но не могли из-за груза. Они впились в плотный чёрный доспех, деформируя его в хрупких местах.

Теневой Маршал не моргал. Из расширяющихся ноздрей вырывался горячий, прерывистый воздух.

Мужчина целенаправленно нёс эльфа к лекарю и весь мир сжался до одной деревянной двери, переступи которую, он поможет спасти жизнь Первому Клинку и, возможно, подпишет себе смертельный приговор.

Проблем будет множество. Очень плохих проблем.

«Нельзя… Нельзя позволить им узнать. Клинок молчать не будет».

Перед внутренним взором встал мальчик. Белые волосы. Огромные испуганные глаза.

«Зев… Мальчик. Нужно его спрятать, как только будет возможность. Засунуть в самый недосягаемый угол Академии. Туда, куда не заглядывает даже свет Амо́на».

Дверь лазарета распахнулась от удара ногой. Грохот прокатился по помещению. Где-то с потолка осыпался песок. Худой лекарь едва успел отскочить, прижимая к груди стопку чистых повязок.

- Рэ́ка! И кэ́мна на ха́рма! (Скорее! На кушетку его!) – крикнул хэста́лди, указывая тонкой рукой в глубь помещения.

Множество узких, одноместных коек, отделённых друг от друга лишь тонкими ширмами светлого цвета. Вычищенными, выстиранными. Но не от всех пятен можно избавиться…

Все кушетки были пусты – курсантам не позволялось долго «отдыхать». Либо всё заживает как на у́рсине – существе-хранителе, что принимает облик медведя, либо ты становишься пищей для Пустоши.

Движения эльфов были быстрыми и слаженными. Тихими, молчаливыми. Словно муравьи над раненой гусеницей, они суетились над телом Первого Клинка — каждый знал своё дело, и от этого становилось ещё тошнее.

Заблестели инструменты. Скальпели, иглы, тонкие щипцы. Металлический стук отдавался в тишине резко, как щелчки часовой бомбы.

Где-то доспех отходил легко, обнажая бледное, изуродованное тело. Где-то ткань приходилось размачивать, аккуратно отсоединяя. А где-то приходилось срезать вместе с лоскутами светлой эльфийской кожи – раны уже схватились, запеклись, не желая отпускать.

Половина лица Эль'Кайна налилась тёмной синевой, переходящей в чёрный. В углу, искривлённого в мучительной гримасе, рта, застыла и потемнела кровь. Руки свисали с кушетки, как плети, и лекари то и дело неловко заправляли их обратно, чтобы не мешали.

- Хаэ́р Ху́росто, Хар'нан, э́тулье эр. Ни ха́рна. (Теневой Маршал, Господин, выйдете пожалуйста. Вы мешаете.) – спокойным тоном проговорил лекарь, боком отодвигая массивную фигуру светлого эльфа.

Азрафэ́ль сделал два шага назад, не сводя глаз с Первого Клинка. Скулы мужчины двигались в такт, скрипящей от напряжения, челюсти. Казалось, будь тут совершенная тишина, все бы слышали этот жуткий скрип зубов.

Один из молодых лекарей застыл, рассматривая лицо пациента. Рука со скальпелем дрогнула, чуть не роняя стерильный предмет. Маршал поднял глаза, цепляясь взглядом за мальчишку – молодое лицо бледнело до серости. Казалось, тот перестал дышать, осознав, чью жизнь ему предстоит спасти.

Он смотрел на тело светлого эльфа, с которого снимают доспех и, словно боролся сам с собой. Словно не желая учувствовать в этом спасении.

Хэста́лди стиснул зубы, словно сдерживая утробный рык где-то в глубине души. Он посмотрел на молодого лекаря так, словно желал его испепелить на месте:

- Ра́кинэ тъэ! (Работай!) – грубо приказал он.

Руки юного лекаря всё-таки дрогнули. Скальпель упал, разрезая тихую суету звоном металла о каменный пол. Часто-часто моргая, приходя в себя, он всё-таки схватился за белые тряпки, начиная промывать раны.

Помещение наполнилось горьким запахом трав и лекарств.

Белые, чистые повязки из выстилки кокона пещерного паука, касались ран и тут же чернели, впитывая в себя гниль и яд. Невероятно редкий материал, курсантам не дают такого.

Нитями, скрученными вручную, из этого же материала, зашивали рваные раны. Они чернели, стоило им коснуться тела. Иглы ныряли, казалось, в мёртвую плоть, выныривали и стягивали её.

«Как они стараются» - Азрафэ́ль тихо смотрел как работают лекари. Как пытаются вернуть мёртвому телу то, что ещё можно было назвать жизнью.

«Знали бы вы, кому спасаете жизнь» - подумал он, и внутри шевельнулось что-то тёмное.

«Это их работа».

Он сложил руки на груди. Пальцы всё ещё подрагивали от напряжения. На виске пульсировала тонкая вена.

«Нужно срочно найти Зева. Пока он не оказался на соседней кушетке…»

***

Ночь умирала. Солнце медленно поднималось, размывая рыжий горизонт. Пустошь ещё дышала холодом, но небо на востоке уже окрашивалось в противный, ярко-золотой цвет.