Низ-верх
Море сперва боится, что это проверка. Если Умнёнок провалится, его навсегда заберут из загона. Однако Добролей упорно повторяет одну и ту же фразу. Что-то вроде «нужно избавиться от него». Говорит с серьёзной рожей и всякий раз жестами неумело показывает, мол, нужно бежать и скалиться. Весь нервный. Так себя ведут, когда знают что-то нехорошее, но ничего поделать не могут.
Время от времени он лепечет, и вид у него довольно жалобный. Позднее Умнёнок объяснит: Добролей говорит непонятные страшности, вроде «Неужели это кто-то из вас?», «Уж лучше быть глухим, чем услышать такое!» или «Даже и не понял бы, если бы о вас не знал, ребятки...» Но пока это просто блу-бле-бли, которые издаёт его рот.
Умнёнок больше заинтересован книгой у него под мышкой. Если не любуется потолком, тянется к ней. Сегодня она другая, ибо картинки на обложке отличаются от тех, что были в прошлый раз. Удивительно! Как можно было додуматься до чуда, вроде этих складов из изображений, заставляющих их владельца рассказывать чудные истории.
Добролей ещё немного докучает ему обыденной фразой, которую все здесь слышали не раз. Стайки загона уже успели собраться неподалёку, чтобы снова окунуться в сказочный мир.
Море наблюдает, как Буяка, сам того не замечая, повторяет слова за оборотнем, а потом играючи несётся до противоположной стены и возвращается, немного запыхавшись. Для него забава — как раздастся «избавиться от него», только пятки засверкают и рычание полетит.
Наконец оборотень убеждается, что его урок более-менее усвоен (по крайней мере, он в это ощутимо верит), и не только Умнёнком, достаёт книгу и раскрывает её. Все взгляды устремлены на него. Некоторые затаивают дыхание и даже пошевелиться боятся, словно любое их действие спугнёт ручное чудовище. Сейчас стаи не скрывают своего любопытства, а Добролей делает вид, что ему наплевать. Не хочет смущать их, хотя наверняка сам очень радуется. Так удобнее всем. И Море это понимает.
Неожиданно оборотень начинает для неё сиять, становится ярким и настоящим, со своими улыбками и печалями. Он уже почти от них не отличается. Его волосы растрёпаны точно так же, как у забияк из её стайки. Его глаза намного красивее цветных мелков, насыщеннее и живее. Иногда хочется вырвать их и оставить себе, но она сдерживается, иначе Умнёнок очень расстроится. Его голос звучит мягко и приятно. Теперь видно, что оборотни тоже носят одежду под своей второй кожей, удивительно странную, но вот оно — ещё одно сходство. Только на лбу у него складки, которые ясно прорисовываются, когда он хмурится или смеётся. Ни у кого из загона их нет.
Добролей начинает читать. По-прежнему ни слова непонятно, но это неважно. Слушатели наслаждаются тем, что порождает их воображение. Бочонок и Ёра разыгрывают сценку. Один злобно хохочет, второй — в страданиях прижимает тыльную сторону ладони ко лбу и валится на спину. Так они видят историю оборотня.
Стоит Добролею захлопнуть книгу и подняться, как начинаются поскуливания. Никто не хочет его отпускать. С ним так хорошо, что даже Буяка забывает о привычке задирать первого, кто попадётся. Ни одной склоки, внимание всецело направлено на чужака.
Толпа следует за ним, правда, на безопасном расстоянии, а когда он оборачивается, и вовсе замирает, словно не делает того, что делает. Он улыбается и перед тем, как уйти за раздвигающуюся стену, шепчет фразу, которую повторял в начале своего визита. Дурачки с визгом пускаются врассыпную. А то как же! Добролей плохому не научит!
Затем затишье: загон отходит от впечатлений и возвращается к обычной жизни.
То, что случается две работы спустя, пугает до безумия. Несколько оборотней вламываются в комнату. Они расхаживают кругами, внимательно изучая стайки. Каждого осматривают колким взглядом. Если кто-то огрызается, немедленно получает разряд из молнеметателя, не сильный, но болючий.
Один из чужаков останавливается возле Крякича и говорит:
— Вот он! Вроде не старый, но совсем ссохся. Нужно поскорее избавиться от него.
И тут начинается полный бедлам. Все вскакивают, Море не исключение, и как давай носиться из стороны в сторону да клыки свои напоказ выставлять.
Оборотни в замешательстве. Тот, что стоит в проёме и никак не решится бежать за помощью, дрожит, не может нормально молнеметатель держать. Впервые стаи дают отпор и верят, что справятся. Чудовища, коих сейчас всего три и Буяка в одиночку разберётся с ними до подкрепления, бледнеют и трясутся.
Море прекрасно чувствует страх от их тушек и понимает, что противники струхнули. Вот только как быть? Хорошо, бежать, как и учил Добролей. Но куда?
С горем пополам чужаки берут себя в руки и принимаются за усмирение стай и отлов Крякича. Тот с визгом шугается. При звуке включённого молнеметателя, направленного на них, задиры пятятся, теряя боевой дух, и потихоньку угасают. То там то здесь раздаются рваные рычания.
Крякич в такой растерянности, что бессознательно проскальзывает между ног оборотня, который охраняет выход.
Навряд ли кто-то с уверенностью может сказать, сбежал он или нет и куда девался, если всё же сумел, только в загоне он больше не появляется. Точно так же, как и не появляется больше Добролей.
Как умирают герои
9Дан по фамилии Впрок
9Дан увяз в песке.
Вода шумела, звала, манила, но он по-прежнему не мог повернуться. Зато то, что происходило перед ним, видел отчётливо. Странное существо, собранное из подвижных деталей, скрипело, шипело и приближалось с завидной скоростью. Вот закрыл он глаза — оно далеко, а открыл спустя мгновение — тварь едва не задела своим металлическим корпусом, промаршировав однако мимо.
9Дан закрутился из стороны в сторону, отчаянно стараясь выбраться из песчаной ловушки, и заметил Трамиша, по пояс забравшегося в прилив. Вместе с ним он увидел океан... увидел и в ту же секунду забыл. Затем снова увидел. И снова забыл.
Существо остановилось у прибрежной линии. Его пронзительный скрежет разлетелся над потемневшими глубинами, разрезая смиренность стихии и приближающееся ненастье. Звук был настолько резким, что тут же стряхнул цепи морских чар.
— Трамиш!
Подвальщик уставился на горизонт. 9Дан выругался про себя и тоже глянул вдаль, не так романтично и трагично, как получалось у Трамиша, скорее от безысходности. Не из-за красот же он здесь оказался!
А из-за чего тогда?
Однако размышления прервала тихая до стального ужаса картина: на них шла высокая волна.
— Ты что застыл? — Горло сдавило, вырывался только хрип. — Ну же! Беги!
Существо зашевелилось, небось только сейчас обнаружило на берегу ещё кого-то, и тяжёлой поступью зашагало к нему; оно без усилий выдернуло его из песка и поволокло прочь, сжимая так, что хрустнули рёбра и стало трудно дышать.
— Лучше отпусти! — 9Дан врезал кулаком по ржавому панцирю. Махина-то старая. Может, развалится. Удар отозвался в кисти острой, звенящей болью, и пальцы онемели. Да и что пальцы! Вся рука. Даже тряхнуть ей не получалось. — А как же он?
— Ему уже не помочь, — проскрипел человек-механизм.
— Что за чушь? — и не подумал соглашаться с тварью он. — Трамиш!
Трамиш на этот раз услышал и слегка повернул голову. Взгляд из-за плеча, одна из его самых отвратительных и душевных привычек. Остекленелые глаза проморозили до косточек. Он обратился лицом к небу и расправил руки так, словно собирался обнять надвигающуюся волну.
— Что он творит? — пуще прежнего заругался 9Дан. — Нельзя его здесь оставлять! Что ты с ним сделало?
— Я? — искренне удивилась механическая тварь. — Но ведь это ты его сюда привёл, юный господин.
Тени превратили их в чёрно-серую рябь. Волна нависла над пляжем.
9Дан проснулся в холодном поту. Святы шестерёнки! Сейчас вырвет. Он несколько раз глубоко вдохнул, прежде чем почувствовал сердцебиение. Пальцы на руке, той же что и во сне, онемели и долго не отходили, как бы сильно 9Дан их ни мял.
Ночь еле перевалила за середину, а он уже весь измучился в стараниях забыться и успокоиться. Он ворочался в кровати и вскакивал, когда вдруг начинали мерещиться странные образы и одолевали неприятные мысли. За Трамиша было боязно. При первой же встрече непременно нужно направить его на истинный путь. Всеми возможными способами.
Правильно застегнуть рубашку удалось с пятой попытки, а с шейной косынкой он даже заморачиваться не стал. Казалось, что бодрость, вколотая кошмаром, сохранится навечно, но сейчас далёкий ночной ужас больше не трогал и Трамишу снова был присвоен статус твердолобого болвана. И чего нервничал? Какой-то глупый сон, а 9Дан повёл себя, как ребёнок.
В чулане для стажёров всё было по-прежнему. Куратор Бумбах стучал мелом по доске, записывая вычисления. Каждый раз в каракулях появлялось что-то новое, что-то исчезало. Добрянка чертила, высунув язык. Трамиш витал в облаках. Ги скакал перед ним, совал под нос изображения и требовал мнения, причём хорошего. Вероятно, его собственные творения.
9Дан занимался проектом, но изредка косился на лентяев. Они вовсе не отвлекали его, просто выводили из себя своей безалаберностью. Им бы поработать как следует, а они оба дурака валяли. Всё же один рисунок его смутил и вынудил вмешаться.
— Что это? — указал он на набросок странной машины.
Она очень походила на тварь из сна.
— Шутишь? — оскорбился Ги, но тут же захихикал. Пришлось подождать, пока он угомонится. — Я тебе их показывал на прошлой выставке. А Трамиша там не было. Вот я сейчас, покуда есть свободная минутка…
9Дан горько усмехнулся. Ги просто неисправим!
— Да-да! — тараторил тот. — Свободная минутка! Я решил показать, чтобы он наверстал упущенное.
Вообще-то всем дурно становилось от его фу-коллекций. Как ни странно, Ги сам дал им такое название. Он настаивал, что ФУ переводится как «функциональный уроборос», вечность в действии, но всем больше нравилось «фу» в своём обычном значении.
С одухотворённостью гения Ги утверждал, что его труды скоро оценят во всём городе и даже дальше. Всего лишь раз в полгода он позволял публике насладиться своими работами, старыми и новыми, на выставке, существовавшей разве что в его больной фантазии. А потом остальные полгода до следующей истязал тех, присутствие кого на ней не придумал.
— Дух Механизма! — с гордостью заявил он. — Такой, каким я его вижу.
Теперь стало ясно, почему снилась эта образина. Противоречивые чувства после похода к разуму нашли своё отражение в кошмаре. Мозг припомнил страшилище, которое намалевал Ги, и именно так изобразил волнение. Ссора с Трамишем только прибавила красок жуткому воплощению.
— Механизм? — отвлеклась Добрянка и потянулась к горе-художнику с явным намерением разорвать его картины на мелкие кусочки. — У него две ноги, две руки и голова, как у человека? Не слишком ли?
— То, что надо, — по обыкновению отпрыгнул Ги. — Просто ты не понимаешь.
Триожка встревоженно ворвалась в чулан. Хотя чего тут удивительного, по-другому она и не умела. Быстрым взглядом она изучала стажёров, но потеряла к ним интерес, остановившись на Трамише. Помощница рванула к Бумбаху, и они зашептались.
Настроение резко поменялось. Теперь все, в том числе и 9Дан, побросали свои дела и внимательно вслушивались в неразборчивые звуки таинственного разговора. Обрывками доносилось «там…», «мы не успели…», «что, если…».
Куратор побледнел. С минуту он кусал нижнюю губу, усиленно соображая, как ему поступить, но затем тихо кашлянул:
— Мы все с трепетом ждём второй бури этой зимы. Она почти настигла Механизм. Однако ширмы нашего защитника не могут закрыться. Одно из креплений засорилось, и западный заслон не поднимается. На чистку был послан ремонтник-настройщик… — он махнул в сторону Трамиша. — Ветер усиливается и громит прозрачную стену. Основные задачи безопасности Механизма стоят на автономном режиме…
Трамиш поднялся и побрёл к двери.
— Правильно, мой мальчик, — пробубнил Бумбах. — Иди! Вы можете его сопроводить, если хотите.
Сразу захотел только Ги.
9Дан сперва не разобрался, в чём здесь проблема. В износе ширм не было ничего особенного, и каждый год кто-то да и ремонтировал их. Вероятно, семьям тех рабочих и боязно, но другие-то здесь причём? Да и правильно ли переживать за подвальщика и его родню? Считаются ли они ещё друзьями? Не лучше ли остаться и поработать? Ведь у него в запасе не так много времени.
Однако он вскочил со стула, как только Трамиш и Ги пропали из виду, и устремился за ними. Добрянка лишь хмыкнула, когда он проковылял мимо, и продолжила чертить, но под пристальным взглядом куратора бросила карандаш.
— Я тоже иду, — сказал Бумбах. — Давай-ка со мной.
Обычно у лифта на втором уровне ютилось столько рикш, что не протиснуться. Сейчас 9Дан едва успел забраться в одну из последних, и то вслед услышал недовольный возглас. Наверно, в спешке не заметили, кто их опередил, потому и посмели его ругать.
У стены прозрачного купола собрался народ. Люди с восхищением таращились на мужчину в защитном костюме, колдующего над креплением ширмы. Трамиш уже стоял с матерью. Она сильно сжимала ему руки и быстро что-то бормотала сквозь стиснутые зубы.
9Дан точно оказался здесь не в роли зеваки. Перво-наперво нужно было узнать об отмене автономного режима, поэтому он принялся искать мэра и выловил его достаточно быстро. Брака Морок с тревогой заверял собравшихся вокруг него слушателей, что вычислители в это самое мгновение пытаются переключить Механизм на ручное управление.
— Однако, — предупредил он, — это не так уж и просто.
Буря началась. Если отец Трамиша исправит ширму, она придёт в движение и просто-напросто раздавит его. Если же он будет ждать отключения автономного режима, то буря может навредить куполу, что опасно для всей Пустыни.
9Дан захромал назад к стоянке рикш. С тростью у него получилось бы быстрее, но он забыл её в спешке. Люди валили на него, толкали и не замечали. Нет, на карете против потока ехать опасно: кого-нибудь и повредить недолго. Тем более тупые наёмники навряд ли сумеют лавировать в толпе и не создать больший хаос, чем был сейчас.
До лифта 9Дан добрался пешком.
Он спешно проковылял по холлу дворца и коридору, что считал совершенно неуважительным по отношению к Механизму и чего не позволил бы себе в другой ситуации, потому весь путь мысленно извинялся перед машиной.
9Дан остановился у отдела налаживания, но слишком запыхался, чтобы ворваться и сразу перейти к делу. Ослабшие и вспотевший, он сумел дёрнуть за ручку и запереть на дверь.
— Я слышал, что ночью сработали ворота, — безмятежно переговаривались работники. Один из них обнаглел настолько, что положил ноги на приборную доску. — Прикинь, кто-то попёрся наружу.
— Чего хотели?
— Кто его знает! Следы уже снегом замело…
— Чем вы занимаетесь? — 9Дан едва удержался, чтобы не подбежать к панели. Он не разбирался, как ей управлять, был готов жать на все кнопки и рычаги. — Чего медлите?
— Что? — вскочил тот, чья пятка чуть не задела аварийный сигнал. — Кто ты такой? Катись отсюда! Посторонним нельзя!
— Вы должны переводить Механизм на ручной режим, — он сжимал и разжимал кулаки, стараясь сохранить спокойствие. Однако голос задребезжал натянутой пружиной. — Почему болтаете без дела?
— Ничего мы не должны! — вплотную приблизился к нему негодяй. Казалось, сейчас с кулаками набросится. — Катись… — он вцепился в бейджик и приподнял брови. — 9Дан Впрок?
— Юный господин! — встрял второй между ними. — Уж не обессудьте! — он оттолкнул товарища. — Вы так беспардонно ворвались и начали на нас кричать…
— Отмените автономный режим, — с холодной решимостью потребовал 9Дан.
Внутри его раздирали ярость и отчаяние, однако извне их усмиряла глухая стена только что осознанного бессилия.
— Никак не можем, — хлопнул он в ладоши и слащаво улыбнулся.
— Почему?
— Нам нужен указ свыше, — он ссутулился, словно готовился схлопотать по полной.
— Разве он не поступил? — Работник мотнул головой, и 9Дан на секунду опешил. — Даже если и так… — Мысли путались. — Там же человек… Он погибнет!
— Ничего не можем поделать, — заладили они в унисон. — Нужен указ сверху. Нужно разрешение начальства.
Спорить с ними — время терять. 9Дан бросился обратно к лифту. Нога заныла, а сам он запыхался, но необходимо было снова найти Браку Морока и уладить возникшее недоразумение. Не может быть, чтобы никто не приказал вычислителям отключить автомат на ширмах! Но раз так, зачем им тогда тянуть?
Он добрался до толпы, но почувствовал неладное. Слишком тихо: ни возгласов, ни шёпота. Со всех сторон повалил тяжёлый, плотный гул. Вот-вот в нём увязнешь. 9Дан притормозил и глянул наверх, на источник шума.
Ширма пришла в движение.
Раз! — и одно маленькое бордовое пятно на прозрачной стенке. 9Дан подался назад, но больная нога подломилась, и он шлёпнулся на задницу. Дыхание словно украли. В ушах зазвенело. Два! — и пятно превращается в след, что тянется за раскрывающейся ширмой. Громкий гул работающих механизмов резко затихает после плотного щелчка — обе части щита крепко сомкнулись.
На безмолвный город опустилась тьма. Ненадолго. Вот зажигаются фонари, не такие яркие, как солнечный свет, но жить при них можно.
— До чего скверное событие... — заговорил мэр.
Громко, но 9Дан слышал его частично. В ушах застряли остатки недавней тишины. Брака вещал в рупор и так сильно привлёк к себе внимание, что большая часть толпы незамедлительно его окружила.
— В такие времена наш город нуждается в героях… — он немного помолчал. — Героях, вроде него!
Теперь он указывал пальцем на стену купола, и все слушатели как один повернулись и снова вытаращились на место трагедии.
— Конечно, его семья получит вознаграждение…
9Дан выискивал взглядом Трамиша.
— Это ничто в сравнении с потерей мужа и отца… Рабочие часы за год… Лишний паёк на целых! целых пять лет…
Его мать лежала на полу и вопила нечеловеческим голосом. Её слёзы текли ручьями и казались такими горячими, что вот-вот прожгут пол.
— Простите за ужасное выступление… Я в таком смятении…
Сам Трамиш, задрав голову, смотрел туда, где только что был его отец, и думать не желал благодарить мэра за щедрость, а глаза ему закрывал тенью застывший позади человек. Неужели Ги?
9Дан почти встал, хоть ноги и подкашивались, но Добрянка присела на корточки, схватила его за плечо и удержала, не давая подняться.
— Ты как? — протянула она трость. — Что такое? К Трамишу намылился? Не надо! Ты совершенно не умеешь утешать. Ги справится. Пойдём лучше домой. Думаю, на сегодня достаточно эмоций.
О ценностях и мусоре
Тот самый Ги
Ги больше любил ночь. То время, когда тьма лучше всякой маски. Ходишь, прячешься — делаешь, что пожелаешь. Когда свет снова озаряет лицо, оно становится таким же, как и вчера. Словно всё, что ты натворил, исчезло вместе с мраком.
Он тащил на прогулки Трамиша, но тот не терпел ночи так же, как и дня, пусть и жил в унылых трущобах первого уровня. Подвальщик предпочитал короткие моменты перед восходом, когда солнце только высовывалось из-за горизонта, и перед закатом, когда оно убиралось прочь, но его лучи ещё скользили по небу. Так что Ги если и шатался, то в одиночестве. На самом деле, сегодня он не хотел никаких вылазок, но обстоятельства вынудили.
Ги жил в стареньком ветхом сооружении в самом конце переулка. Прежде чем дойдёшь, заблудишься раз сто. Здание планировали сносить, ибо раньше оно считалось пристройкой для хранения всякого житейского хлама, но сейчас в нём не нуждались. К тому же оно портило вид. «Здесь всего-то одна комната для сна, еды и мытья, — подумал однажды Ги. — Неужто помрут, если не выдворят нас отсюда?»
Его мать, Хоршу, выгнали подальше от благовоспитанных людей из-за одной истории, древней как мир и, по всей видимости, такой же незабываемой. Ги частенько слышал вслед от старожилов: «Ги? Тот самый Ги?» Хотя ни единая душа не предъявляла доказательств того, что он действительно тот самый, что бы это ни значило. На него странно косились, за его спиной шептались. Его побаивались. Родители запрещали своим кровинушкам с ним связываться. В школе он буквально заставлял детей играть или даже разговаривать с ним.
Трамиш был, наверное, единственным, кто никогда не называл его «тот самый» и никак не реагировал на требования взрослых перестать с ним общаться. За это Ги щадил его чаще других.
И не выгоняли бесполезное семейство К-49 за пределы Механизма, потому что та безнравственная женщина, что повергла в ужас придирчивый город, являлась матерью, и это якобы что-то значило для Пустыни. Пусть даже первый её ребёнок, старшая сестра Ги, которой он не знал, скончалась, по предположениям грязных ртов, от побоев, недоедания или чего похуже.
Что касается того, почему Ги сейчас рыскал по улицам второго уровня, всё довольно просто. После того как умер отец Трамиша, в Механизме был объявлен траур. Всем, кроме особо важных сотрудников, без работы которых машина заглохнет, давалось время посидеть дома и погрустить о несчастной участи нового героя.
Так вот. Ги качался на почти развалившемся табурете и смотрел в высокое, узкое окно. В него светил фонарь и намеревался делать это следующие четыре дня. Именно столько оставалось до окончания Слепой недели, времени, когда свирепствовала вторая буря зимы и из-за защитной ширмы ночь не сменялась днём.
По обшарпанным стенам из прохудившейся трубы стекала вода, но ни Ги, ни его мать не удосужились сообщить о поломке в соответствующее учреждение. С потолка на цепи свисала маленькая клетка. Ги узнавал, такие использовались в старину для содержания птиц. Что она делала здесь, он понятия не имел, но опять-таки никто пальцем не пошевелил, чтобы её снять. Стола не было, да и как бы он поместился в этой комнатушке? На полу валялись альбомы, мелки, краски, горками разложилась грязная посуда. Крохотная самодельная раковина сейчас была занята. Недавно Ги помыл в ней голову — впервые за две недели, — а теперь там замачивалась его рабочая одежда. Ги имел всего одну нормальную рубашку, брюки, да и чего таить, одну красную форменную косынку, и те ему пожертвовал 9Дан. Он был пониже Впрока, поэтому дарованный костюм с него буквально сползал. И, собственно, он скрепя сердце согласился на скучные вещи. О том, чтобы их подшить, речи не шло.
Дверную ручку несколько раз повернули, но Ги по привычке закрылся на крючок, так что с улицы в дом не попасть. Гость забарабанил в дверь и обматерил хозяев.
На скамейке, что ютилась в тёмном углу, раздались шорохи и вздохи. Ни дать ни взять появился призрак собственной персоной. Силуэт не спеша поднялся. На него попал свет от фонаря, и стало очевидно, что это женщина. Волосы её спутались, одна лямка от платья спала с плеча, оголяя грудь.
Ги тоже не отличался аккуратностью. Сразу видно, сын своей матери. 9Дан за то недолгое время, что успел побыть стажёром вместе с ним, достал чуть ли не до белого каления. То перевязывал ему шейную косынку, то перезастёгивал рубашку. Самое ужасное — доставал из нагрудного кармана пиджака маленькую расчёску и пытался распутать его колтуны. Совсем головой поехал! Кто вообще носит с собой расчёски? Но в первую очередь 9Дан не нравилось, что за пояс Ги всегда была заткнута пара перчаток.
— Такое ощущение, что после трудного рабочего дня ты пойдёшь совершать какое-нибудь злодеяние, — бурчал он.
Хорша метнулась к двери и распахнула её настежь. Ввалившийся мужчина размером со шкаф был красным от негодования. Он схватил хозяйку за затылок и разорался, однако быстро утих и оттолкнул её в сторону.
— Мальчонка здесь сегодня, смотрю, — подобрел он.
Ги продолжал качаться на табуретке, но стоило мужчине сделать шаг, вскочил.
— Где же ему быть? — Хорша вернулась на скамейку. — Ведь траур — работать не надо.
Мужчина пристроился рядом с ней и грубо, до посинения на коже, обнял за плечи. Он не нравился Ги. И почему именно этот? Из всех, кто к ней приходил, почему именно этот сегодня? Эх, если бы знал, свинтил бы из дома раньше.
Ги на цыпочках прокрался к выходу.
— Куда? — окликнул его гость. — Мы же так редко видимся! Только гляньте! Краше матери стал! У меня для тебя кое-что есть, — он достал из кармана прозрачный мешочек с ягодами. — Хочешь? Конечно, хочешь. Ты у нас едок номер один, верно? Мамка небось мало кормит.
— Сколько ему лет, по-твоему? — отмахнулась Хорша. — Неужто сам не найдёт что сожрать?
— Так это если бы он нормальным был, — мужчина с усмешкой подманивал его едой. — С дурачка и спрос другой.
— Я сама голодная, — пробурчала она. — С чего ему сытее быть?
— Сил ублажать кого-то, чтоб сынка твоего на должность повыше взяли, хватает, — он крепче прижал её к себе. Хорша в его объятиях побледнела, но выражения на лице не поменяла. — Значит, не шибко страдаешь. Кому-то, вроде меня… — теперь ухажёр сморщил нос, словно учуял невыносимую вонь, и процедил: —... Ну, кому из-за тебя и тебе подобных, таких должностей не светит, нужно тоже как-то отплатить, не считаешь? Иначе несправедливо получается.