Крылья над Кальдорой
Он делает шаг ко мне. Затем еще один. Его походка — выверенная, прямая, хищная. Монолит снова берет себя в руки. Его гениальный мозг уже судорожно ищет лазейку, способ выкрутить эту катастрофу в свою пользу перед лицом свидетелей.
Дико хочется отступить назад, раствориться в бетонной стене, к которой я прижата. Его фигура заслоняет собой тусклый свет ламп. Он склоняется чуть вперед, и его голос, обманчиво спокойный, падает мне на лицо:
— Ты бы никогда не призналась, Нордергард, если бы действительно была виновна.
Он останавливается в нескольких сантиметрах от меня. Настолько близко, что я физически ощущаю его запах: дорогой эрийский табак, едва уловимый аромат мыла и этот страшный, морозный привкус чистоты. Его ледяной взгляд проникает, кажется, за саму черепную коробку, выжигая мои мысли. Я не выдерживаю этого давления и опускаю глаза к полу, разглядывая ржавые борозды на бетоне.
Эрлинг резко выпрямляется и оборачивается к застывшим офицерам. В его голосе больше нет растерянности — только безупречная, жесткая логика командира, который переворачивает игру в свою пользу:
— Перед нами классическая, примитивная попытка дезинформации. Эта девчонка — обычная дартлогийская фанатичка, которая пытается взять на себя чужую вину, чтобы увести следствие от реальной ячейки саботажников. Она думала, что я куплюсь на этот дешевый спектакль со слезами?
Инквизиты и стражники понимающе переглядываются. Его ложь звучит для них абсолютно убедительно. Высший пилотаж Канцелярии. Эрлинг спас лицо, защитил свою формулу и оставил меня в живых — но какой ценой.
Он резко рубит ладонью воздух, отдавая приказ:
— Всех вывести. Очистить помещение. Оставить здесь только Нордергард и Эбергардта. Чёрная Стража зачистит сектор допросов лично. Живо!
Четкий, как удар плети, приказ не требует повторения. Старший инквизит коротко кивает, и каратели начинают действовать. Толпа испуганных рабочих, конвоиров и младших офицеров магполиции торопливо выталкивается наружу. Гул тяжелых шагов и скрип дверей постепенно затихают в коридоре, оставляя в комнате тяжелую, давящую, почти осязаемую тишину застенка.
Теперь здесь только мы. Я, едва дышащая у стены; полубессознательный Карстен, распятый между двумя штурмовиками личной охраны коменданта; сам Адриан Эрлинг и... Дефилер.
Командир медленно поворачивается ко мне. Его лицо бледное, почти прозрачное от клокочущей внутри ярости, а серые глаза горят таким опасным, безумным огнем, что мне хочется закричать. Он буквально кипит. Магия соляриса вокруг него настолько уплотняет воздух, что мне становится физически трудно сделать вдох, а по бетонному полу от его сапог расползаются едва заметные волны сухого тепла.
Он делает один широкий шаг и оказывается вплотную ко мне. Склоняется так низко, что его сухие, побелевшие губы едва не касаются моего уха.
— Ты думала, что перехитрила меня, Элин? — его шепот вибрирует в моих костях, как низкочастотный гул предвещающего землетрясение механизма. — Думала, твоя жалкая, корявая ложь про «треснувший цилиндр» спасет положение? Я знаю о тебе всё. Каждую деталь. Каждую строчку из доносов моих аналитиков. Я знаю, чьи приказы ты выполняешь. Ты думала, что ведешь со мной тонкую игру, растягивая время, но на самом деле ты просто ползала по дну моей банки, пока я лениво наблюдал за тобой.
Он резко выпрямляется, и на его губах появляется страшная, хищная усмешка умного, расчетливого гроссмейстера, который за секунду перестроил проигранную партию в сокрушительную контратаку. Этот человек обладает пугающим интеллектом. Он не просто берет себя в руки — он на моих глазах выворачивает свое минутное поражение в абсолютный, кровавый триумф.
Эрлинг переводит ледяной взгляд на Карстена. Мой напарник стоит на коленях едва дыша, его голова безжизненно опущена на грудь.
— Эбергардт бесполезен, — брезгливо чеканит командир, даже не скрывая, что говорит это только для моих ушей. — Инквизиция требовала показательной крови за разрушенный цех? Они ее получат. Твой напарник будет расстрелян через десять минут прямо во дворе, перед строем оставшихся рабочих. Для официального рапорта главе Совета он станет единственным и главным организатором теракта. Чёрная Стража быстро закрывает дела.
Внутри меня все умирает.
Эрлинг снова переводит взгляд на меня, и в его глазах вспыхивает холодное, садистское удовлетворение.
— А ты, Нордергард... ты отправишься на каторгу. На Аркатес. На пару месяцев, — он делает паузу, смакуя мое отчаяние. — Пускай ледяной воздух немного протрезвит твою слишком умную голову. Тебе полезно побыть в изоляции и подумать над своим поведением, прежде чем ты снова решишь совать свои грязные пальцы в шестеренки имперского порядка.
Он закладывает руки за спину и начинает медленно ходить по комнате, озвучивая свой безупречный, страшный план. Каторгой для меня он решает сразу несколько своих тактических задач.
Для всех шпионов и Инквизиции я остаюсь «глупой пособницей», которую отправили искупать вину трудом, а не ключевым свидетелем. Он оставляет меня в живых, потому что я по-прежнему нужна ему, чтобы выйти на верхушку сопротивления. Но теперь я буду под его абсолютным, лагерным контролем. Мой арест парализует подполье, заставив их затаиться.
— За эти два месяца, пока ты будешь гнить на каторге, я наведу в столице идеальный порядок, — Эрлинг останавливается у окна, глядя на дымящиеся руины третьего цеха. Его голос звучит как приговор самой судьбы. — Мое Третье управление перевернет каждый камень в Кальдоре. А затем, со временем, мы вскроем и уничтожим все ячейки Турина. Они больше не посмеют сделать ни единой диверсии, ни единого вздоха в сторону моих заводов. Выкурим вас из всех щелей.
Он резко оборачивается ко мне. Лицо коменданта искажает гримаса абсолютного, безжалостного превосходства.
— А когда я подготовлю почву, когда вы все будете изолированы, напуганы и разбиты... я придушу вас всех, Элин. По отдельности. И Турина, и твоего Локана, и тебя, последнюю из выводка Нордергард. Придушу медленно и хладнокровно, как только что родившихся змей, которые посмели выползти под ноги.
Он делает короткий знак рукой стражникам.
— Увести её. Оформить документы на этап в Аркатес. На рассвете она должна быть в бронированном мобиле.
Меня с силой волокут к выходу. Мои ноги цепляются за бетонный пол, а в ушах все еще звенит его тихий, удушающий шепот. Эрлинг выиграл этот раунд. Он превратил хаос в свой новый, еще более жестокий план, и теперь у меня есть всего два месяца посреди ледяного ада Аркатеса, чтобы придумать, как разорвать эту петлю, пока он не придушил нас всех.
Глава 12: Сектор Аркатес
Спустя месяц
Утро в Аркатесе всегда начинается с одного и того же звука — невыносимого, бьющего по натянутым нервам звона. Тяжёлая железная пластина рельса с грохотом падает на обледенелый каменный пол барака. Ревелль. Сигнал к началу очередного круга ада.
Воздух внутри густой, застоявшийся и липкий. Вонь немытых тел, гниющих ран и чахоточного пота перемешивается с едким шлейфом жжёного угля, который тянет со двора сквозь щели в досках. Те, кто не перенёс эту ночь, так и остаются лежать на своих нарах. Серая кожа, застывший взгляд. Их заберут позже. Система лагеря работает бесперебойно, трупы всегда утилизируют вовремя — мёртвые не должны снижать общую производительность сектора.
Встаю со своей деревянной койки, заставляя окоченевшее за ночь тело подчиняться. Каждое движение — это чистый расчет траты калорий. Моя роба давно пропиталась каменной пылью, потом и солью, ткань затвердела и режет кожу на сгибах. Пальцы мелко дрожат от хронического голода, но я подавляю эту дрожь усилием воли.
Голод в Аркатесе — это не чувство. Это просто изменяемая переменная в моем уравнении выживания. Здесь никто не ест, чтобы насытиться. Мы поглощаем безвкусную баланду только ради одного: чтобы датчики Расового надзора не зафиксировали критическое падение мышечного тонуса. Ослабевших переводят в категорию «шлака».
Рядом со мной женщина лет сорока, чьё лицо обтянуло кости, превратив кожу в жёлтый пергамент, заходится в сухом, лающем кашле. Этот звук — часть нашей утренней симфонии. Стоны, хрипы, шарканье сотен ног и удушливый запах близкой смерти.
На заводском дворе нас встречает привычный хаос утреннего построения. Надсмотрщики — высокие, породистые эрийцы в безупречно отутюженной синей форме — стоят вдоль деревянных помостов. В их руках покачиваются тяжелые резиновые дубинки. Их кованые сапоги гулко, со зловещей синхронностью вминают обледенелую грязь.
Над аппельплацем возвышается фигура коменданта лагеря Крауса. Лицо белое, как известь, черты жесткие, словно вырубленные из куска полярного льда. На его груди тускло поблескивает знак отличия — стилизованный серебряный череп с перекрещенными лезвиями. Знак абсолютной, карающей власти над сектором каторги.
— Шевелитесь, грязь! — его голос, усиленный рупором, режет морозный воздух. — График поставок Империи сорван из-за вашей лени! Уран нужен фронту! Быстрее!
Мимо нашей шеренги двое каторжников проносят носилки. Очередное тело. Направляются к печам утилизации. Их огромные кирпичные трубы видны из любой точки карьера — они круглосуточно извергают в бледное небо Аркатеса тяжелый, жирный черный дым. Смотрю на этот дым и думаю об Адриане Эрлинге. Он отправил меня сюда на пару месяцев, чтобы я «подумала». Он рассчитывал, что лагерный кошмар сломает мой разум, превратит в покорную куклу.
Как же ты ошибся, командир.
Я шагаю в колонне, удерживая спину прямой. Мои ноги тяжелые, но я ступаю след в след, не выделяясь, сохраняя идеальный ритм. В моей голове сейчас нет места страху. Там работает холодная, чистая логика. Адриан думает, что изолировал меня от подполья, но он сам предоставил мне доступ к сердцу имперской военной машины. Эти карьеры снабжают урановой рудой и тяжелыми защитными плитами всю железнодорожную сеть Кальдоры. Если нарушить логистику здесь — фронт встанет. Мой план диверсии созревает с каждым ударом сердца.
На карьере воздух превращается в сплошную серую взвесь из каменной крошки. Пыль забивается в поры, оседает на губах сладковатым металлическим привкусом, проникает глубоко в легкие, заставляя дышать через раз. Вокруг тянутся бесконечные штабели массивных серых плит из защитного сланца — ими футеруют вагоны для перевозки радиоактивной руды. Весь карьер — это грохот падающих глыб, визг пил и глухие удары кирок.
Мои ладони покрыты старыми ожогами и глубокими порезами от работы со стальными тросами. Каждая трещина на коже ноет, но я игнорирую боль. Сейчас важна только точность. Нам приказано грузить плиты на распределительные тележки.
Я нахожу свою цель. Массивная сланцевая плита на краю сектора четыре. Поверхность покрыта слоем изморози, но под определенным углом вижу то, что скрыто от глаз надсмотрщиков — внутренний дефект. Микроскопическая трещина, проходящая точно через узел кристаллической решетки.
Здесь вступает в силу чистая физика. Если ввести в эту трещину стальной клин и создать направленное внутреннее напряжение, внешне плита останется целой. Но при транспортировке, когда тележка встанет на магнитные рельсы и подвергнется высокочастотной вибрации, плита лопнет изнутри. Она разрушится именно в узле главного подъемного крана терминала, намертво заклинив всю погрузочную линию сектора. Эрлинг ждет стерильного порядка? Я устрою ему транспортный коллапс на две недели.
Смотрю на охрану. Один отвернулся, чтобы прикурить, второй проверяет шнуровку портупеи. Время пошло. My рука, скрытая широким рукавом робы, нащупывает обломок стального долота. Холодный металл привычно ложится в ладонь.
Делаю вид, что спотыкаюсь, опираясь на сланцевый блок. Серия коротких, точечных ударов. Инструмент входит в расщелину с едва слышным, глухим звуком. Замираю, ловя малейшую вибрацию камня. Есть. Напряжение внутри плиты пошло.
— Эй, ты! — резкий крик бьет по ушам.
Внутренности стягивает ледяной узел. Оборачиваюсь медленно, без паники. Надсмотрщик, невысокий, плотный эриец с багровым от мороза лицом, быстрыми шагами направляется ко мне, поигрывая дубинкой.
— Медленно двигаешься, Нордергард! Думаешь, комендант выписал тебе здесь курорт? Живее, скотина! — орет он, замахиваясь.
Первый удар приходится по плечу. Острая, вспыхнувшая боль разливается по руке, но я лишь сильнее сжимаю зубы. Нельзя кричать. Нельзя показывать характер. Второго удара по ногам я умышленно не избегаю — позволяю своему телу потерять равновесие. Падаю на колено прямо в каменную крошку и ледяную грязь. Это тактический ход: надсмотрщики — садисты, они прекращают бить, как только видят физическое подчинение.
— Встать и работать! — выплевывает он, теряя ко мне интерес.
Поднимаюсь, глядя исключительно на носки его начищенных сапог, чтобы он не увидел в моих глазах холодный, торжествующий блеск. Мой камень уже грузят на тележку. Механизм запущен.
Час за часом мы перетаскиваем эти серые блоки. Силы уходят, дыхание превращается в рваный хрип, пыль скрипит на зубах. Но внутри меня горит ледяной огонь. Каждый мой шаг — это шаг к разрушению их безупречной Системы.
Внезапно в конце линии раздается истошный крик и грохот рухнувшего сланца. Все каторжники инстинктивно замирают. Один из стариков — из наших, дартлогийцев — споткнулся от истощения и выронил тяжелую деталь. Блок раскололся.
Надсмотрщик оказывается рядом мгновенно.
— В строй, падаль! — следует короткий, страшный удар дубинкой сверху вниз.
Старик падает на колени, пачкая серый сланец своей темной, жидкой кровью. Он пытается что-то лепетать, просить прощения, но эриец бьет снова и снова, методично ломая человеческие кости. Никто из каторжников не шевелится. Мы стоим как каменные изваяния, приросшие к этой промерзшей земле. Страх парализует всех.
Но не меня. Я смотрю на то, как обмякшее тело старика конвоиры просто оттаскивают в сторону, к краю обрыва. Отворачиваюсь, чтобы никто не заметил моих глаз.
Мои пальцы сжимаются в кулаки с такой силой, что ногти пробивают кожу до крови. Но это не слезы слабости. Каждая капля крови этого старика, каждый удар их дубинок — это новые цифры в моем счете к Адриану Эрлингу. Я не трачу энергию на пустое горе.
Снова берусь за тяжелые, леденящие руки плиты. Они кажутся неподъемными, но я заставляю свои мышцы работать. Эрлинг думал, что отправил меня в тюрьму. Он не понял, что сам впустил волка в свои овечьи загоны. Я выдержу эти два месяца. И когда эта плита взорвет их терминал изнутри, Адриан поймет, что его идеальный порядок начал крошиться здесь — в ледяных рудниках Аркатеса.
Тяжелый паровой кран поднимает очередную многотонную партию защитных плит. Плита, идущая чуть впереди, поддается вибрации магнитных рельсов раньше, чем её успевают зафиксировать на платформе. Со скрежетом и воем металлическая тележка накреняется, и одна из верхних глыб, потеряв опору, рушится вниз.
Я успеваю заметить это боковым зрением. Время словно замедляется, превращаясь в липкую, серую патоку. Огромный массив серого камня летит прямо на меня. Чистый инстинкт заставляет рвануться в сторону, но левое плечо и ребра обжигает сокрушительным, дробящим ударом.
Хруст собственных костей я не слышу, а скорее чувствую внутри черепной коробки — глухой, страшный звук ломающегося сухого дерева.
Воздушная волна выбивает остатки кислорода из моих легких, и я падаю в ледяную пыль карьера. Левая рука мгновенно немеет, превращаясь в плеть, а правый бок пронзает такая острая, ослепляющая боль, что перед глазами все плывет, окрашиваясь в багровые тона.
Думаю, что самое страшное позади, но для надсмотрщиков Аркатеса авария на линии означает только одно — угрозу их личному рапорту перед комендантом Краусом.
— Саботаж! — истошный крик старшего конвоира прорывается сквозь гул в моих ушах.
Чьи-то грубые пальцы вцепляются в ворот моей изорванной робы, рывком вздергивая мое изломанное тело на ноги. Я не могу удержаться — левая нога подогнулась, и я снова рухнула бы, если бы не удар тяжелой резиновой дубинки, приходящийся точно по раненому плечу.
Боль вспыхивает с новой, утроенной силой, вырывая из моей груди хриплый, задушенный крик. Конвоир не останавливается. Его лицо, налившееся дурной кровью от злости, мелькает передо мной, как маска палача.
— Тварь! Из-за тебя встала третья ветка!
Удары сыплются один за другим — методичные, жестокие, профессиональные. По спине, по ребрам, по лицу. Имперская система не прощает ошибок, а ослабевшая, окровавленная дартлогийка — идеальная мишень для выплеска их ярости. Каждый удар отзывается в теле новой вспышкой боли, окончательно добивая мою выдержку. Моё лицо превращается в сплошное кровавое месиво.
Когда они наконец заканчивают, мое тело просто выволакивают за ворота карьера, как мешок с браченной рудой, и волокут по обледенелой земле в сторону жилых бараков.
Двое штурмовиков швыряют меня на мою деревянную койку, словно кусок безжизненного мяса. От удара о жесткие доски сознание на мгновение полностью покидает меня, погружая в спасительную, холодную пустоту.
Когда я снова прихожу в себя, в бараке уже стоит глубокая, глухая ночь. Слышится привычный тяжелый храп, стоны чахоточных и завывание полярного ветра за тонкими стенами. Каждое мизерное движение, даже попытка сделать вдох, отзывается невыносимой, пульсирующей судорогой во всем теле. Левая рука лежит неестественно вывернутой, ребра сломаны, а лицо распухло так, что я едва могу приоткрыть один глаз.
Внезапно в полумраке барака отделяется невысокая тень. Кто-то тихо, почти бесшумно опускается на колени возле моей койки.
Это женщина-дартлогийка из нашего барака, которая потеряла на этих рудниках всю свою семью. В её руках — небольшой обрывок грязной мешковины, смоченный ледяной, наполовину промерзшей водой. Она аккуратно, едва касаясь, прикладывает влажную ткань к моему разбитому лбу, смывая запекшуюся кровь и угольную пыль.
— Тише, девочка, тише... — едва слышно шепчет она. — Не шевелись. У тебя все ребра наперекосяк. Если стража заметит, что я здесь, нас обеих пустят на дым.
Пытаюсь что-то сказать, но из распухших губ вырывается лишь невнятный, хриплый стон, смешанный со вкусом крови.
— Как же тебе так не повезло, милая, — Алета качает головой, в её темных, глубоких глазах отражается весь ужас нашего положения.
Я зажмуриваюсь, преодолевая новую волну тошноты и боли, которая грозит снова утянуть меня в беспамятство. С трудом, сглатывая кровь, выдавливаю из себя два слова, которые звучат как клятва в этой гробовой тишине:
— Крылья не сломать...
Алета ничего не отвечает. Она лишь тяжело вздыхает, крепче сжимая мою уцелевшую правую ладонь своими сухими, натруженными пальцами, и продолжает в темноте обтирать мое изломанное тело. Надвигается долгая, ледяная полярная ночь.
Глава 13: Кто ещё живой?
Утро на Аркатесе всегда подкрадывается из темноты, но неизменно начинается с одного и того же: истошных воплей надсмотрщиков, оглушительного лязга дубинок о металлические прутья и мёртвого, монотонного звона цепей. Это штрафники волокут по коридорам тех, кто за ночь окончательно превратился в остывающий шлак.
Но сегодня все эти звуки доносятся до меня словно сквозь толщу грязной воды. Мой мир сжался до размеров моего собственного изломанного тела. Тело — одна сплошная, пульсирующая рана. Разробленные ноги горят от любого, даже неосознанного напряжения, а обычный вдох превращается в изощрённую пытку. Каждая попытка втянуть воздух отзывается резким, колющим ударом в груди, будто мои рёбра сжали раскалённые тиски имперского пресса.
— Подъём, скот! — надрывается конвоир где-то в проходе. — Быстро все на аппельплац! Кто не встанет сам — заставим!
Тяжёлые подкованные сапоги уже гремят у дверей нашей секции. Я неподвижно лежу на жёстких, прогнивших досках насквозь сырой нары. Под спиной отчётливо ощущается каждая щепка старого дерева — соломенный матрас под моей тяжестью давно сгнил и превратился в труху. Одеяла у меня нет, только огрызок серой ветоши, от которой разит застарелым потом и плесенью. Вся кубатура барака пропитана удушливым, застоявшимся запахом мочи, гниющих повязок и человеческого отчаяния. Этот смрад оседает на поднебесье, вызывая рвотные позывы. Пытаюсь сдержать кашель — знаю, что если закашляюсь, сломанные рёбра просто пробьют лёгкие.
— Элин... — над самым ухом раздаётся едва различимый, дрожащий шёпот.
Это Алета. Женщина, которая помогала мне всю ночь. Её сухая, мозолистая ладонь осторожно ложится на моё здоровое плечо.
— Ты должна подняться, девочка. Слышишь? Соберись. Если они увидят, что ты неподвижна, что ты больше не можешь выдавать норму выработки...
Её слова обрываются на полуслове. Дверь барака с треском, едва не слетая с петель, распахивается от удара ноги.
Внутрь вваливаются двое надсмотрщиков. Их лакированные сапоги гулко, до дрожи в половицах, стучат по деревянному настилу. У первого в руке зажата утяжеленная резиновая дубинка со свинцовым сердечником, у второго — серый планшет со списками лагерного имущества. Они брезгливо оглядывают барак. В их холодных, пустых глазах нет даже злости — только глубокое, породистое отвращение расы господ, вынужденных копаться в человеческих отходах.
— Встали все, живодёрские подстилки! — рявкает тот, что с дубинкой, с размаху прикладываясь к металлическому каркасу соседней койки.
Звук выходит коротким и звонким, как выстрел. Люди вокруг меня начинают шевелиться. Поднимаются медленно, со стонами, зажимая гноящиеся рваные раны, цепляясь друг за друга, помогая подняться тем, кто послабее. Имперская дисциплина держится на автоматизме страха. Но встают не все.
Надсмотрщики замечают бракованный материал мгновенно. Конвоир со списками идёт вдоль рядов, безжалостно фиксируя тех, кто остался лежать.
— Этот, — он брезгливо указывает кончиком карандаша на дартлогийца с серой, покрытой трупными пятнами кожей, который уже едва хрипит. — Вычеркивай. В крематорий.
Штурмовики у дверей хватают несчастного за истощенные руки и ноги, швыряя в проход. Мужчина даже не пытается сопротивляться, его голова безжизненно мотается из стороны в сторону.
— Эта, — надсмотрщик останавливается возле старухи, затихшей в углу на нижнем ярусе. — Туда же. Отработала.
Её просто волокут по доскам пола за шиворот робы, оставляя тёмный, влажный след на грязном настиле.
Когда их тень падает на мою койку, я понимаю, что не могу даже пошевелить пальцами ног. Конвоир делает шаг вперед, полностью заслоняя собой тусклый свет мигающей под потолком лампы. Он наклоняется, его пальцы грубо впиваются в моё разбитое плечо. Резкая, ослепительная вспышка боли прошивает позвоночник, когда он с силой дёргает меня вверх. Моё изломанное тело не держит баланс — я беспомощно валюсь обратно на доски, как тряпичная кукла.
— А это что за падаль? — рычит он над моей головой. — Нордергард?
Я молчу. Воздуха в лёгких нет, чтобы выдавить хотя бы звук. Губы склеились от запекшейся крови.
— В крематорий её, — равнодушно бросает он напарнику, делая пометку в планшете. — Вместе со всей этой партией. Ослабевшие рабочие снижают общую статистику сектора. Они бесполезны для Империи.
В этот момент Алета делает безумный, самоубийственный шаг вперёд, загораживая меня собой:
— Она ещё может работать! Господин начальник, у неё просто временный шок после аварии, дайте ей день! Она встанет, я отработаю за неё её норму!
Надсмотрщик даже не меняется в лице. Короткий, отработанный взмах дубинки снизу вверх — и тяжелый кусок резины с хрустом врезается Алете точно в коленную чашечку. Она падает на пол с коротким, задушенным вскриком, хватаясь за ногу.
— Кто-то ещё хочет проявить милосердие? — с ленивой издевкой спрашивает конвоир, обводя барак взглядом.
Никто не двигается. Люди опускают головы, пряча глаза в пол. В Аркатесе сострадание — это самый быстрый способ получить пулю в затылок.
Меня и ещё троих штрафников грубо выбрасывают на длинную деревянную тележку для перевозки шлака и трупов. Старуху, которая больше не издаёт ни единого вздоха, кладут на самое дно, прямо под меня. Двое мужчин рядом со мной тихо, монотонно стонут от каждого толчка, но у них нет сил даже на то, чтобы перевернуться.
Колёса тележки истошно скрипят, врезаясь в промёрзшую грязь лагерного двора. Лежа на боку, сквозь щели в деревянных бортах вижу, как в конце аппельплаца возвышаются массивные кирпичные трубы крематория. Из них нескончаемым потоком валит густой, маслянистый чёрный дым. Он пахнет сгоревшей плотью и химикатами. Этот тяжёлый сладковатый запах накрывает весь сектор, как удушливое одеяло, въедаясь в одежду, в кожу, в сами стены бараков.
— Глянь, эта девка ещё дышит, — доносится хриплый голос кого-то из рабочих, расчищающих снег у дороги.