Чистый разум
Он медленно поднялся наверх, в основную лабораторию, и подошёл к центральному столу, где лежала игрушка – синий робот. Взял его в руки, повертел. Грязь осыпалась, оставляя на стерильной поверхности тёмные пятна, похожие на следы крови. Потянул за болтающуюся руку – та оторвалась, оставив в пальцах жалкий ком мокрого плюша и торчащую проволоку.
Деклан вспомнил, как Райан сломал робота в порыве игры, а потом плакал, захлебываясь слезами. Кевин ворчал, что надо быть аккуратнее, и клеил суперклеем, стараясь аккуратно совместить края разрыва. Хрупкость, которую можно починить, и настоящая жизнь, которую нельзя. Её обломки впивались в ладони, оставляя глубокие раны.
Он бросил игрушку в урну для биоотходов. Мягкий, глухой удар о дно контейнера прозвучал в тишине неожиданно громко, как похоронный звон. Прошлое утилизировано.
Теперь только будущее. Чистое, контролируемое, тщательно спроектированное. Но одной биологической массы, одного тела, было мало. Пустой сосуд бесполезен. Требовалось наполнение. Душа. Личность.
Деклан подошёл к другому терминалу – нейроархиву. Сюда поступали не генетические, а ментальные данные. Старые, полуэкспериментальные энцефалограммы со времён ранних исследований фобий и коррекции памяти. Среди белого шума и случайных сигналов хранились ценные фрагменты настоящего Райана.
Он начал поиск.
«Сайфер, Р. Протокол 7А. Ночные кошмары (возраст 4 года)».
Нашёл. Запустил просмотр. Чистые волны мозга, холодные линии на экране, сопровождаемые физиологическими показателями. Вот момент пика страха – резкий всплеск в амигдале. Потом – плавное затухание после голоса матери. Запись колыбельной Ланы, преобразованная в альфа-ритм.
Деклан выделил фрагмент. Не страх. Паттерн спокойствия. Ощущение безопасности от сильного, защищающего присутствия. Скопировал в буфер. Это станет основой личности, фундаментом, на котором будет строиться всё остальное.
Дальше сложнее. Нужны конкретные воспоминания. Яркие, детальные, сенсорные. Их нет в корпоративных архивах «Сай Технолоджис». Только в его сознании. В прошлом, которое он недавно помог Кевину забыть. Деклан был не просто могилой, но и хранителем.
Он сел в кресло, откинул голову и закрыл глаза. Начал вспоминать.
Картина первая.
Лана наливает сок Райану за кухонным столом. Солнечный зайчик играет на её руке в складках льняного платья. Она смеётся, отстраняясь, когда мальчик в липких от варенья руках тянется её обнять. «Погоди, солнышко, помоем ручки. Видишь, ты весь в клубнике».
Это не ностальгия или сожаление. Это извлечение данных. Он фиксировал каждый параметр: свет (тёплый, послеполуденный, через листья яблони), угол падения, оттенок её блузки (голубой, как незабудка, выцветший от стирок), звук её смеха (лёгкий, с хрипотцой от усталости), тактильное ощущение липких детских рук.
Картина вторая.
Кевин качал сына на плечах после первой поездки на велосипеде без страховочных колёс. Мальчик кричал от восторга, вцепившись в отцовские короткие волосы. В воздухе витали запахи мужского пота, сладкого детского шампуня, едкой пыли с гравийной дорожки. Где-то вдали, едва уловимо, пахло скошенной травой с соседского газона.
Деклан открыл глаза. Его зрачки были расширены, словно он только что вернулся из воспоминаний. Он наклонился над терминалом, его пальцы быстро скользили по экрану, создавая симуляцию из обрывков памяти. Он собирал сенсорный пазл, дополняя пробелы логическими догадками и данными из баз. Запах травы? Он нашёл его в базе данных ароматов, в подкатегории «свежескошенная, лето, полдень».
Чувство абсолютного доверия и головокружительного восторга? Деклан создал модифицированный паттерн альфа-ритма, добавив искусственный выброс эндорфинов и легкого адреналина.
Он создавал правдоподобие, достаточно убедительное, чтобы стать основой личности. Клон, ощущая эти имплантированные импульсы, верил, что они его. Его прошлое. Его счастье.
Часы пронеслись незаметно, растворяясь в монотонном гуле оборудования и мерцании экранов. Когда Деклан закончил, в лаборатории наступила искусственная «ночь»: основные светильники погасли, осталась только тусклая аварийная подсветка и разноцветное мерцание десятков мониторов. Он встал, размял мышцы после долгого сидения, и подошёл к «Генезису».
На экране высвечивалось: «День 3. Стабильно. Формирование нервной трубки». Всего три дня. Ещё сто семьдесят семь.
Деклан поднялся на первый этаж, прошёл в спальню и снял пиджак. Расстегнул воротник рубашки, пропитанной холодным потом. Вошёл в ванную, включил воду и встал под жесткие струи, зажмурившись. Он смотрел, как вода уносит невидимую грязь – ту, что была на его ботинках, руках, одежде. Грязь, которую принёс Кевин. Она исчезала, но ощущение липкой пленки оставалось на коже.
Выйдя из ванной, Деклан оделся в домашний костюм, накинул халат и снова спустился в лабораторию. Лёг на узкий, жесткий диван. Сон не шёл. Перед глазами мелькали мучительные образы Ланы и Райана. Голограммы кружились: спираль ДНК, паттерны мозговых волн, график роста клеточной массы. Деклан мысленно прокручивал расчеты, искал слабые места, возможные точки отказа.
«Что, если имплантированные воспоминания вступят в конфликт с базовыми инстинктами, заложенными в стволе мозга? Потребуется тонкая настройка лимбической системы, возможно, ослабление нейронной связи между миндалиной и гипоталамусом… А если ускоренный рост вызовет нестабильность в формировании синапсов? Нужны будут ноотропы в питательном растворе, начиная с 90-го дня…»
Это его успокаивало. Знакомая территория. Проблемы, которые можно измерить, проанализировать и решить. В отличие от той единственной, нерешаемой проблемы, что покоилась на городском кладбище под двумя гладкими мраморными плитами.
Утром (если утро вообще существовало за герметичными стенами и без окон) он снова был у «Генезиса». Зародыш уже был виден – крошечное полупрозрачное существо, похожее на головастика или инопланетный плод, с ритмичным биением примитивного сердца, светящимся зелёной линией на мониторе.
Деклан не испытывал отцовских чувств. Не было умиления или нежности, которые он видел в глазах Кевина. Только гордость инженера и удовлетворение архитектора. Механизм работал. Процесс шёл по плану.
Дни слились в рутину: утренняя проверка показателей, корректировка растворов, добавление новых «воспоминаний» в нейроархив. Он собирал не только положительные образы. Ребёнок не должен расти в вакууме блаженства. Это создало бы хрупкого, не приспособленного к реальности человека. Нужны были вызовы. Легкие, педагогические. Страх потеряться в супермаркете (и радость, когда его находит добрая тётя-продавец). Небольшая драка за совок в песочнице (и примирение, раздел игрушек). Он конструировал эти сценарии с ювелирной тщательностью, как драматург для одного актёра. Каждая «травма» должна была помочь ребенку стать сильнее, устойчивее, научиться эмпатии. Той самой силы, которой не хватило Райану, чтобы выжить. Которой не хватило Кевину, чтобы вынести боль.
Деклан почти перестал подниматься в свой пустой, роскошный дом. Там царили пыль, тишина и гнетущая атмосфера. Здесь же, в подземном царстве, кипела жизнь. Пусть искусственная, но это была его настоящая жизнь.
На сотый день зародыш стал человеческим плодом. Пальчики с ноготками, сомкнутые веки, темные точки на голове – зачатки волос. Деклан часто замирал у иллюминатора, наблюдая, как маленькая ручка рефлекторно касается стекла изнутри. Рефлекс? Или начало осознания границ тела? Рано. Мозг ещё формировался. Но нейронные пути прокладывались по его чертежам.
Он начал готовиться к рождению. Не в больнице, не в мире. Здесь. Купил современное оборудование для неонатального ухода: инкубатор с климат-контролем, мониторы, стерильные пеленки. Комната превратилась в странный гибрид операционной, лаборатории и детской, которой никогда не будет.
Настал день сто семьдесят девятый.
Всё было готово к рождению младенца. «Генезис-9» активировал финальную, самую опасную последовательность: «Соматический скачок. Фаза 6». Цель – за шесть месяцев пройти путь, который природа обычно занимает шесть лет.
Деклан стоял перед аппаратом в защитном снаряжении. На экране появилось предупреждение: «АКТИВАЦИЯ УСКОРЕННОГО КАТАГЕНЕЗА. НАГРУЗКА НА СИСТЕМУ 94%. РИСК НЕЙРОДЕГЕНЕРАЦИИ: КРИТИЧЕСКИЙ». Деклан проигнорировал его. Риски были просчитаны.
Он нажал клавишу. Аппарат взревел, перейдя в высокочастотный визг. Через иллюминатор было видно, как тело в питательной жидкости начало стремительно меняться. Мышцы уплотнялись, скелет удлинялся под воздействием ультразвуковых импульсов. Но настоящая борьба шла за разум.
В соседнем модуле «Генезиса» уже полгода шёл процесс нейросинтеза. Из клонированных клеток вырастали не просто клетки, а сложная архитектура мозга: базовые структуры, нейронные пути, центры речи, моторики и памяти.
Настал момент прошивки. Деклан переключил интерфейс. На экране появилась трёхмерная модель растущего мозга, на которую ложились миллионы светящихся точек – пакеты данных. Каждая точка представляла собой смоделированный нейроимпульс, фрагмент воспоминания, навыка или эмоциональной реакции.
Деклан не учил мальчика говорить или ходить – он загружал в него готовые программы. Это был акт насилия над природой сознания. Деклан создавал не человека, а биологический интерфейс с личностью погибшего мальчика, пропущенной через его собственные представления об идеале.
Деклан жил в лаборатории, спал на диване, питался протеиновыми батончиками и наблюдал за чудом и кошмаром. Из новорождённого за месяц появился пухлый младенец, за два – малыш с осмысленным взглядом. К четвертому месяцу он уже сидел, а к пятому его черты стали неуловимо узнаваемы.
Райан. Тот самый мальчик с фотографий в день своего шестого дня рождения.
На сто восьмидесятый день, ровно через полгода после начала «Скачка», аппарат замолчал. Гул сменился тишиной. Процесс был завершён.
В капсуле, среди остатков амниотической жидкости, сидел мальчик шести лет. Его каштановые волосы, последние штрихи в программе, напоминали тысячи фотографий и видео, которые Деклан помнил до мельчайших деталей.
Мальчик не плакал. Он смотрел на Деклана, обхватив колени, с ясным, спокойным взглядом, слишком спокойным для только что появившегося на свет ребёнка. В его глазах не было паники или растерянности, только тихая, выжидательная внимательность. Он ждал инструкций, следующего шага в своей заранее спланированной реальности.
Деклан, чувствуя, как сердце глухо и ровно бьётся в груди, медленно открыл капсулу. Воздух был влажным, тёплым и пах озоном и чем-то новым, живым.
– Выходи, – хрипло произнёс он, голос звучал глухо после долгого молчания.
Мальчик послушно вышел. Его движения были скованными, но уверенными, словно он просыпался. Он ступил на пол лаборатории, пошатнулся и, поймав равновесие, замер. Капли жидкости стекали с него на стерильный кафель.
Подняв глаза на Деклана, мальчик спросил:
– Кто ты?
Голос был точной копией, чуть высоковатым и чистым. Это был первый вопрос пробужденного сознания. Деклан подготовил ответ. Он опустился на колено, чтобы быть на одном уровне с мальчиком. Его лицо, месяцами не видевшее солнечного света, в свете ламп казалось бледным и резким.
– Я твой друг, – сказал он. – Меня зовут Деклан. А тебя – Райан. Ты в безопасности.
Райан кивнул. Его взгляд скользнул по лаборатории, по мигающим экранам. На секунду в его глазах мелькнула настороженность, которую Деклан не мог запрограммировать. Это была глубокая, животная тревога перед стерильным, техногенным миром.
Деклан протянул ему заранее приготовленный комбинезон.
– Одевайся.
Пока мальчик молча и старательно одевался, Деклан смотрел на него. Гордость инженера смешивалась с леденящим холодом. Он обманул время, смерть, создал шестилетнего мальчика всего за полгода.
Но, глядя в его слишком ясные, слишком восприимчивые глаза, Деклан понял: он создал не просто клона. Это была загадка. Существо с душой, собранной из украденных воспоминаний и прописанных кодов. Существо, созданное как лекарство для Кевина, уже в первый момент жизни смотрело на мир, как на чужой, не прочитанный алгоритм.
Первый этап был завершён. Впереди – адаптация, обучение, интеграция в мир. И встреча. Встреча отца, потерявшего память, с сыном, помнящим лишь то, что вложили в его сознание. Деклан больше не сомневался. Он не просто вернул сына, он создал нечто большее. Этот мальчик, названный «Парадиз-Севен», станет живым доказательством его правоты. Всегда. В своих методах, в своих убеждениях, в своём праве исправлять ошибки мироздания.
Деклан поднялся. Он был бесконечно усталым, но бесконечно вдохновленным. Эксперимент удался. Теперь начинался самый сложный этап – эксперимент над реальностью.
Глава 13. Тень друга
После упоминания «Улья» все замолчали. План Вольта повис в пространстве, как приговор: ждать темноты и лезть в самое пекло. Райан смотрел на пол, залитый маслом и каплями припоя, но перед ним простирался бесконечный коридор со стальными дверями, уходящий в темноту.
– «Улей» – это максимальный уровень безопасности, – голос Вольта звучал как приговор, от которого горечь подступила к горлу. Снова идти в пасть зверя ради неё? Или ради себя?
"Ради себя?" – этот вопрос эхом отзывался в глубине сознания. Что такое «я»? Клон, выращенный из ДНК, взятой с чьей-то расчёски двадцать один год назад? Деклан создал биологическую машину, но где начинается личность? В генетическом коде или в том, что загрузили в голову?
Райан надеялся, что, обратившись к Сайрин, получит волшебную синюю таблетку, и его память в то же мгновение восстановится. Но что восстанавливать? Настоящую жизнь? Или просто более качественную, детализированную версию лжи? Он сжимал кулаки, чувствуя под кожей биение пульса. Эта плоть была живой, тёплой. Но чьей? Человека, которого больше нет? Или просто биоматериалом, настроенным на нужную частоту страдания?
Райан не был человеком. Он был вопросом, заданным Декланом Кортексом вселенной: можно ли собрать личность из обломков, как мозаику? Можно ли склеить человека из ДНК одного и воспоминаний другого? И что получится в итоге – новая жизнь или просто жуткая пародия?
Мысли путались, чувства были в хаосе. Откуда у него вообще есть чувства? Его ли они? Пол приближался, перед глазами всё плыло.
Райан покачнулся и посмотрел на Сайрин.
Она была ходячей бомбой. Райан знал, что Деклан может завладеть её разумом в любой момент. Чертов ублюдок… Нужно было спасти её, заблокировав сигнал, а затем спасти и себя.
“Так зачем тебе спасать ее, если ты можешь прямо сейчас потребовать разобраться со своей проблемой?!” – вопрос, который жужжал в мозгу, как надоедливая муха. Но отчего-то Райан не мог поступить иначе.
Может, потому что её боль была хоть и страшной, но ее. Она была настоящей. А его боль? Была ли она его собственной? Даже ненависть к Деклану – была ли она его? Или её вживили вместе с памятью о пансионе и голоде в Гетто? Где заканчивались воспоминания клона и начинались его собственные? Спасая её, он словно проверял на прочность хоть что-то подлинное в себе. Если он способен на это – на риск ради другого, пусть даже абсурдный, иррациональный, – значит, в этой конструкции из плоти и чужих вспышек памяти всё-таки зажегся его собственный огонь. Не Деклана. Не того, чью память он хранил. Его. Клона. Существа без прошлого, которое пыталось обрести настоящее.
“И когда ты, мать его, успел записаться в рыцари?”
Его взгляд остановился на Сайрин, застывшей у стола с разложенными схемами. Она стояла прямо, но глаза её метали молнии. Зрачки расширились, ловя свет лампы, а пальцы дрожали. Её страх не вызывал злорадства. Они с Райаном были в одной клетке: он, с его сомнениями в существовании, и она, с белой прядью и стальными глазами. Прутья их клетки были крепки: ее – контроль и программирование, его – внутренний бунт. Что страшнее?
Райан помнил её лицо на фотографиях в научных статьях университета: холодное, бесстрастное, словно пустое. «Такая холодная принцесса наверняка следует по стопам своего бесчувственного отца. Откуда ей знать о проблемах людей из гетто?» – думал он, стиснув зубы.
А откуда ему знать? Он ведь не из гетто. Он из лаборатории. Его «гетто» – искусственный ад, созданный для закалки характера, а злость на систему была запрограммирована. Всё, что он считал своей личностью – упрямство, ярость, уличная смекалка, – могло быть гениальным сценарием. Деклан не просто вырастил тело. Он, как режиссёр, переписал его биографию, травмы, мотивацию. Идеальный бунтарь. Для чего? Чтобы наблюдать, как он борется с миром? Или однажды придёт бороться с самим творцом?
Теперь этот бунтарь стоял в чужой лаборатории, не зная, чья воля ведёт его – его собственная или заложенная с первого нейрона. Единственным якорем в этом море лжи была Сайрин. Ее страх был настоящим, её растерянность – подлинной. Спасая её, он, возможно, спасал и частичку себя, которую не учли в лабораторных чертежах.
Райан наблюдал, как Сайрин погружается в изучение плана, который достал Вольт. «Если я забуду, придётся положиться на её память. Поэтому она пойдёт со мной». Лицо Сайрин стало маской сосредоточенности. Дыхание выровнялось, черты заострились, глаза сузились. В этот момент она снова была Сайрин Кортекс – гениальной девушкой с обложек научных журналов. Но теперь он видел в ней едва заметные трещины: бледность вокруг сжатых губ, напряженную линию бровей. Через её идеальную броню проступала хрупкость, которую она пыталась скрыть.
И он понял. Его ярость, пожирающая его изнутри, была не только его. Она была яростью за неё, за ту девочку, которой она могла бы быть, если бы не эксперименты её отца. За того мальчика, которым был он сам, брошенного на произвол судьбы. За всех, кого система перемалывала, не считаясь с их жизнью. Эта мысль была ужасной и освобождающей одновременно.
– Эй, Вольт, – хрипло выдавил Райан, словно неделю не пил воды. Он оторвал взгляд от пола и посмотрел Вольту в глаза. – Ты понимаешь, что это за место? Что ты нам предлагаешь? Это ведь…
– Предлагаю? – Вольт усмехнулся, его грудь тяжело вздымалась под застиранной футболкой с потускневшим логотипом забытой группы. – Я не предлагаю, парень. Я просто говорю как есть. Медицинский факт. Либо вы вытаскиваете моего брата Лорана из этой бетонной могилы, либо… – Желтый кибернетический глаз Вольта, холодный и бесстрастный, как датчик, остановился на Сайрин. – Твоя принцесса из Купола однажды проснется пустой и полностью подчиненной тому, кого она сейчас, кажется, так лихо ненавидит. Это не предложение. Это предупреждение. Прогноз. Приговор. Выбирай, что хочешь.
– Я не принцесса, – тихо, но твердо сказала Сайрин. Взгляды устремились на нее. Она выпрямилась еще больше – кажется, это было невозможно – и ее подбородок приподнялся с тем высокомерием, которое так бесило Райана. Но он заметил, как напряглись сухожилия на ее шее, словно под кожей натянули струны. – И я не собираюсь становиться чьей-то марионеткой. – Ее взгляд перешел с Вольта на Райана. В глазах он увидел не вызов, а холодную решимость. – «Улей» – это просто конструкция. Инженерное сооружение. С архитектурой, системами безопасности и уязвимостями. Все это можно проанализировать. Все можно взломать.
– Как у тебя всё просто, принцесса, – с горечью усмехнулся Райан. Он продолжал игнорировать её просьбу не называть её так, но это было бесполезно. Для него Сайрин всегда останется холодной принцессой купольного мира. Райан шагнул к ней, и его тень накрыла её, как крылья хищной птицы. – Ты думаешь, что это твоя стерильная лаборатория, где ты решаешь задачи по квантовой механике? Там не будет уравнений на доске. Там будут живые люди с настоящим оружием, которое может лишить тебя жизни. И они не будут спрашивать, готова ли ты к семинару. Они будут стрелять. В нас.
Райан видел, как она сглотнула. Но её взгляд не дрогнул. В нём читалась та же ярость, что клокотала в нём самом, только облаченная в броню логики.
– Тогда мы должны быть не слабее. Мы должны быть умнее. Использовать их же силу и систему против них самих.
– Браво! – Вольт хлопнул своей испачканной в масле рукой по столу, и детали на нем зазвенели. – Наконец-то к нам присоединился голос разума! – Он ядовито ухмыльнулся. – Лоран не просто ключ от задней двери. Он архитектор. Половина систем безопасности «Улья» была создана им, прежде чем его посадили в тюрьму. Он знает каждую щель, каждый слепой угол, каждый алгоритм, по которому ходят их боты.
Райан отвернулся и снова уставился на стену, увешанную схемами и чертежами. Его мозг лихорадочно искал варианты, один безнадёжнее другого. Проникнуть в «Улей»? Это безумие. Это самоубийство. Но сидеть сложа руки? Позволить Сайрин стать марионеткой в руках ее отца? Позволить своей памяти рассыпаться, как песок сквозь пальцы?
Он сжал кулаки так, что ногти впились в ладони, оставляя красные полумесяцы. Эта простая боль была ему знакома. В отличие от хаоса в его голове.
– Почему он там? – внезапно вырвалось у него, когда он повернулся к Вольту. – Твой брат. Что он сделал?
Лицо Вольта исказилось, будто под кожей зашевелились черви. Он стал ещё массивнее, его кибернетический глаз горел неподвижным, ядовитым светом.
– Он ничего не сделал! – пророкотал Вольт, его голос был низким и гулким, как подземный толчок. Стеклянные колбы на полках задрожали. – Ничего, кроме того, что был слишком умен для своей безопасности. Узнал о «Чёрном архиве» Гейджа и о реальных, глобальных планах на «Элизиум». – Вольт стиснул свой киберпротез, и пневматика зашипела. – И возомнил, что может что-то изменить.
Он плюнул на пол, и слюна темным пятном легла на маслянистый бетон.
– Но… – Сайрин, казалось, совсем не понимала простых вещей.
– В нашем мире, девочка, это равносильно смертному приговору. Его упрятали, чтобы заткнуть рот и сделать примером. А я… – его голос дрогнул, выдав скрытую до этого момента боль, – …я остался здесь. Гнить. Смотреть, как система медленно убивает того, кто её создал.
Райан почувствовал холод и тяжесть под рёбрами. История была слишком знакомой. Тот же механизм: правда – угроза, угроза – приговор. Тот же трусливый страх системы перед тем, что она породила. Только масштабы были другими, а суть – той же. Его собственная жизнь и прошлое были лишь частным случаем этого правила.
– Ладно, – выдохнул он с трудом, словно поднимал гирю, ощущая тяжесть каждой клеткой. – Допустим. Как мы его найдём в этой бетонной коробке? «Улей» – это не одна камера с табличкой.
Вольт наклонился, не отрывая жёлтого взгляда от Райана, и достал потрепанный планшет из-под стола. Несколько быстрых нажатий – и на экране загорелся схематичный план, похожий на разрез муравейника.
– У Лорана есть имплант, – прохрипел Вольт. – Старая, надёжная модель. Не из тех, что ставят сейчас. Я могу… чувствовать его. Отслеживаю базовые показатели. Грубо, с помехами, но точно. – Его толстый, испачканный палец указал на пульсирующую точку в глубине схемы. – Он здесь. Двадцатый уровень, блок «Дельта», медицинский изолятор.
– Медицинский… Что с ним? Он болен? – спросила Сайрин с профессиональным интересом, и Райан снова разозлился.
– Ты опять видишь только задачу, а не человека? Это не задача, чёрт возьми! Его пытают!
– Райан, успокойся… Они не лечат его, принцесса, – мрачно пояснил Вольт, уловив её тон. – Они его… корректируют. Электрошоком выжигают память, психотропами ломают волю. Стандартная процедура. Возможно, используют «Элизиум». Точно сказать не могу, так как вижу только геолокацию и базовые показатели. И всё ради того, чтобы, если когда-нибудь его выпустят, он стал тихим, послушным зомби без лишних вопросов.
Райан закрыл глаза на секунду. Перед ним возникло его отражение в мутном зеркале пансиона. Снова это ощущение – будто тобой играют, как вещью, переставляют с места на место, стирают и переписывают. Ненависть к Деклану Кортесу и всей системе вспыхнула в нём с новой силой, почти очищающей в своей простоте.
– Хорошо, – произнес он, открывая глаза. – Но мы не будем идти как слепые котята, обречённые на растерзание. Нужен план. Настоящий. Не только твои чертежи, – он с сомнением посмотрел на Вольта, – и не ее теории. Нам нужно оружие. Доступ. И четкий способ выбраться живыми.
– Оружие у меня есть, – Вольт кивнул на ящики у дальней стены, покрытые маркировкой, которую Райан узнал: военные излишки, кустарные модификации. – Доступ – через вентиляционные шахты. Старые, еще с постройки. Их нет на официальных схемах, – он указал на карту, которую ранее изучала Сайрин. – Надо пробраться по ним и уйти так же, как пришли. Если что, Лоран поможет – знает каждый лаз.
Сайрин подошла к планшету, на котором светился темно-красный маячок. Её пальцы зависли над экраном, будто она жаждала прикоснуться к потоку данных, к чему-то знакомому и структурированному в этом хаосе.