Чистый разум

– Уже не за что прощать, – тихо сказал Кевин, закрывая глаза.

Деклан нажал кнопку. Нефритовое облако с ядовито-зелёным отливом окутало Кевина. Его тело обмякло, голова откинулась на подголовник.

Раз.

Его грудная клетка расширилась.

Два.

Тело на мгновение напряглось, а затем обмякло в кресле, будто из него вынули стержень. Голова бессильно упала на подголовник.

Деклан отступил на шаг. Его спина уперлась в край холодного лабораторного стола. Он так сжал пульт дистанционного управления, что пластик затрещал. Взгляд его был прикован к монитору.

Энцефалограмма взорвалась.

Зелёная линия, прежде ровная и сонная, превратилась в безумный фейерверк аномальной активности. Пики взмывали до края экрана и рушились в бездну, создавая причудливые, искаженные паттерны. Это уже не было сном. Это была чистейшая агония. Нейроны горели, угасали, исполняя прощальный, хаотичный танец памяти. Деклан представлял, как синапсы, хранившие первый гордый взгляд Кевина на его изобретение, их ночные споры до хрипоты, крепкое рукопожатие в день основания компании, первую улыбку Райана – всё это стиралось, растворялось в белом шуме «Элизиума». Деклан уничтожал не только горе. Он стирал их общую историю. Совершал окончательное, тотальное предательство – разрушал последнего живого свидетеля того, какими они когда-то были.

Друзьями.

Прошёл час. Деклан всё это время не двигался, следя за жизненными показателями Кевина на экране. Он превратился в статую, осознавая весь ужас происходящего. Когда графики на экране стали ровными и почти горизонтальными, в лаборатории наступила такая тишина, что зазвенело в ушах.

Кевин начал приходить в себя. Дрогнули веки, потом пальцы на подлокотниках. Он неуклюже сел, потрогал маску на лице, ощупал её, как незнакомый предмет, и снял. Его взгляд блуждал по лаборатории: по блестящим приборам, мигающим светодиодам, тёмному окну. Сначала он огляделся, а затем перевёл глаза на Деклана. В них не было узнавания. Только лёгкая вопросительная дымка, как у человека, очнувшегося после комы в незнакомой палате. Вежливое любопытство к окружающей обстановке и к незнакомцу в белом халате.

Кевин встал. Пошатнулся и схватился за спинку кресла. Деклан инстинктивно шагнул вперёд.

– Не надо, я сам, – мягко, но твёрдо сказал Кевин, уклоняясь от прикосновения. Его голос звучал спокойно, без тепла, усталости или привычной хрипотцы. Просто голос.

Они поднялись наверх. В гостиной всё было как прежде: дождь гудел, на паркете темнело пятно, хрустальная стопка валялась на полу. У двери Кевин остановился и обернулся.

– Спасибо за… процедуру, – сказал он, словно благодарил врача после осмотра. – Я не знаю, кто вы и как оказался здесь, но это не важно. Мне нужно домой, и, кажется, я знаю дорогу. Всего доброго.

Кевин открыл дверь и вышел в ночь. В дождь. В новую жизнь, свободную от болезненных воспоминаний. Дверь закрылась с тихим щелчком.

Деклан остался у двери, прислонившись к холодному дереву. В груди бушевали противоречивые чувства: пустота от утраты друга, который ушёл навсегда, и больше никто не помнил его настоящим; стыд за содеянное – за предательство, за использование Кевина как подопытного; и научный азарт. Чистый восторг исследователя.

«Технология работает. Гипотеза подтверждена. Субъект жив, физические функции в норме, целевые воспоминания удалены. Это прорыв!»

Его взгляд упал на пол. На мокрого, грязного плюшевого робота, забытого в луже у порога. Он медленно наклонился, поднял его. Холодная, влажная ткань. Отваливающаяся лапа. Грязь, въевшаяся в ворс.

Сжимая в руке игрушку мертвого мальчика, Деклан внезапно понял, как всё исправить.

Эта мысль пронзила его, словно удар тока. Она была ослепительной и ужасной, но всё встало на свои места в один миг. Он почти бегом, спотыкаясь, бросился к лестнице и спустился в лабораторию. Уверенно набрал код на панели криохранилища и открыл ячейку. Внутри клубился пар, но он достал не колбу с сывороткой, а маленькую пробирку, где на стерильном фоне лежал один тёмный волос. Завиток. Спираль жизни. Вселенная, свернутая в двойную нить ДНК.

Деклан посмотрел на пустое кресло, висящие датчики и монитор с ровными зелеными линиями. Тишина в лаборатории стала звенящей.

– Я не просто сотру боль, – сказал он. – Я всё исправлю.

Его пальцы крепко сжали пробирку, и тонкое стекло затрещало.

– Я ВЕРНУ.

Деклан смотрел на пустое кресло и видел не Кевина, который лежал там несколько минут назад. Он видел мальчика, живого, улыбающегося. Друга, который смотрел на него с благодарностью и узнаванием. Исправленную ошибку.

– Я верну тебе сына, Кев, – сказал Деклан. В его глазах горел безумный огонь одержимости. – И тогда ты вспомнишь. Всё.

Он говорил с призраком, но в этой комнате уже зарождался другой. Призрак мальчика с чужими воспоминаниями и запрограммированной судьбой. Живое доказательство того, что Деклан Кортекс может не только разрушать, но и создавать. Его поиск абсолютного контроля над памятью, болью и жизнью только начинался.

Но прежде чем приступить к реализации своей идеи, Деклан должен был решить ещё несколько проблем.

***

– Сайрин?

Детская комната утопала в густой синеве, которая обычно приходит, когда день уже угас, а ночь ещё не зажгла свои огни. Последний жёлтый свет цеплялся за подоконник, выхватывая из темноты цветные кубики и стаю летающих слонов на стене. Они казались слишком весёлыми для этой атмосферы. Деклан глубоко вдохнул: пахло пылью на неубранных книгах и чем-то детским, сладким, но уже затхлым.

Сайрин сидела на ковре, скрестив ноги. Перед ней лежала головоломка «Звёздное небо», которую она собирала уже неделю. Её пальцы, бледные и холодные, перебирали звёзды и туманности, поднимая один фрагмент к глазам, но не для того, чтобы вставить его на место, а как будто взвешивая его бесполезность. Лицо было опущено, волосы скрывали его от мира. Лишь едва заметное раскачивание тела вперёд-назад напоминало о том, что в её душе еще теплится жизнь.

Целый день он решал проблему, которая вышла из-под контроля, и теперь был измотан как морально, так и физически. Он знал, что для него и семьи есть другой, лучший путь. Всё верно. Он поступил правильно, и сомнения только мешали. Теперь оставалось завершить начатое и двигаться дальше.

Вернувшись домой, Деклан быстро принял душ и переоделся в мягкий кашемировый костюм, стараясь выглядеть нормально. Он не хотел пугать дочку своим видом. Хотел, чтобы всё прошло гладко.

Оставив дверь открытой, он тихо подошёл к Сайрин. Его взгляд скользнул по комнате: незаправленная кровать, раскрытая книга, кукла у стены с неестественно вывернутой рукой. Всё это было лишь помехами. Наконец его глаза остановились на дочери. Морщины у его глаз собрались в складку сосредоточенности, как у часовщика, который заметил пылинку в механизме.

– Сайрин!

Голос разрезал тишину, как скальпель. Девочка вздрогнула, раскачивание прекратилось. Она схватила кусочек головоломки с Сириусом, костяшки её пальцев побелели.

Деклан опустился на корточки перед ней. Их лица оказались на одном уровне, и она не могла избежать его взгляда.

– Мы должны поговорить, – сказал он. – Помнишь, как мама толкнула тебя? Как не вспоминал твоё имя?

При слове «мама» Сайрин всхлипнула. Она закусила губу, оставив белую полоску на коже.

– Дочка, – продолжил Деклан. В его голосе звучала лёгкая досада. Он говорил, поглаживая её по голове. – Нельзя так долго грустить. Печаль ничего не даёт, только забирает силы. Загромождает память. – Он медленно разжал ладонь, и на ней оказался ингалятор. Матово-серый, обтекаемый, с единственной темной кнопкой, он выглядел так же безлично, как всё в его лаборатории.

Сайрин подняла на него взгляд. Слабый свет из окна, едва цепляясь за ресницы, делал их серебристыми. Ее глаза казались огромными, как озера в сумерках, где тонул последний свет, но в них не было слёз. Остался лишь голый страх, дрожащий на грани понимания. Сначала она взглянула на прибор, затем сквозь его глаза, туда, где раньше был отец, но не нашла ничего знакомого.

– Папа… – её голос был тонким, как паутина. – Я помню, как она смеялась. Когда я путала «кошку» и «крышку», она хохотала так, что потом кашляла. И пахло пирогом… яблочным.

Она замолчала, хватая воздух, словно он стал густым.

– Почему она меня забыла? – выдохнула она, в её голосе звучала не детская обида, а ужас перед миром. – Я её дочь. Она должна помнить. Она моя мама. А у меня внутри… – она прижала маленький кулачок к груди, – так больно, что трудно дышать. Как будто там осколки.

Деклан слушал её, его лицо оставалось маской спокойствия. Он медленно покачал головой, не из сочувствия, а как учитель, который услышал ошибку в рассуждениях ученика.

– «Должна», «осколки», «боль» – неточные слова, Сайрин. Они описывают не реальность, а сбой в её обработке. Твоя мать не забыла тебя. Её лимбическая система, отвечающая за эмоции и память, дала сбой. Она перестала корректно обрабатывать информацию, включая информацию о тебе. Это как то, что вода мокрая.

– Но она смотрела на меня, – прошептала Сайрин, и её голос дрогнул, в нём послышался ледяной ужас того утра. – Она смотрела и спрашивала: «Ты чья девочка?». Она боялась меня?

– Она боялась не тебя. Она боялась пробела в своей памяти. Твоя боль, дочка – это реакция твоего сознания на эту нестыковку. Ненужный шум, который мешает тебе развиваться. Ты не можешь сосредоточиться и учиться. Ты стоишь на месте.

Он придвинулся ближе. Колени его мягких домашних штанов уперлись в разбросанные пластмассовые звёзды. Он держал ингалятор как инструмент – продолжением руки.

– Я помогу убрать этот шум. Тебе станет легче, спокойнее. Ты сможешь думать ясно.

– Я не хочу, чтобы было «легче»! – вдруг выкрикнула она, отпрянув и ударившись затылком о кровать. Медленные, тяжёлые слёзы наконец потекли по её щекам. – Я хочу, чтобы она вспомнила! Я хочу, чтобы всё было как раньше! Убери это! – она указала на ингалятор дрожащей рукой. – Не надо! Папа, пожалуйста, не надо…

Её «пожалуйста» повисло в воздухе, обращенное к холодной ледяной стене стене.

Деклан даже не нахмурился – его терпение было бездонным. Всё ради цели, результата, будущего.

Он наклонился ближе, стараясь говорить тихим спокойным голосом.

– Сайрин, «как раньше» не вернуть. Это невозможно. Ты можешь остаться в этой боли или позволить мне помочь тебе двигаться вперед. Ты хочешь остаться сломанной или вырасти сильной? Сильные оставляют ненужный груз. Сделай вдох.

Это был не вопрос, а скорее – выбор без выбора, когда родители решают что-то за своих детей, оправдывая благом. В глазах Сайрин промелькнула борьба – инстинкт самосохранения против слепого доверия к отцу.

Инстинкт проиграл.

Сопротивление покинуло её с тихим выдохом. Плечи безвольно опустились. Девочка зажмурилась так сильно, что глаза заныли, сглотнула горькую комок в горле и, все еще продолжая бороться, сделала короткий, прерывистый вдох.

Ингалятор тихо зашипел, словно змея.

Деклан не отвел взгляда. Он внимательно наблюдал. Сначала ничего не происходило. Потом мышцы вокруг её рта начали расслабляться, будто тающий воск. Нахмуренные брови разгладились. Слезы остановились, оставив блестящие дорожки. Её тело, застывшее в ожидании боли, медленно вернулось к своему привычному, убаюкивающему движению. Но теперь оно было плавным, почти гипнотическим. Веки чуть приоткрылись, взгляд стал стеклянным, устремленным вдаль, за пределы комнаты, за пределы сознания.

Она сидела, обмякшая, словно пустая оболочка, тихо покачиваясь в безвоздушном пространстве.

Деклан подождал, пока дыхание дочери не стало ровным и глубоким. Затем он тихо встал, наклонился и взял её на руки. Тело девочки было беспомощным и тяжелым, как у спящего ребёнка. Он отнес её к кровати, аккуратно уложил и подоткнул одеяло. Постоял немного, наблюдая, как ее грудь поднимается и опускается в такт дыханию. На лице дочери не осталось ни следа боли. Только гладкая, лишённая эмоций поверхность. Идеально чистый холст, готовый к новой записи. Деклан вышел, тихо закрыв за собой дверь, спустился в гостиную и поставил ингалятор на полку камина рядом с другими полезными вещами. В зеркале он увидел своё спокойное и усталое отражение. В уголках глаз не было сожаления. Он чувствовал глубокое удовлетворение от успешно выполненной сложной задачи. Системный сбой устранен, оптимизация завершена.

Утром солнце заливало комнату прямыми, безжалостными лучами. Сайрин открыла глаза и уставилась в потолок. Потом она села, оглядела пространство. Её взгляд скользнул по звездной картине на стене, перешёл на книжную полку и окно. В её взгляде не было вопросов – лишь спокойное, почти безразличное восприятие мира.

Дверь открылась. Деклан вошел с подносом. Тосты, яблоко, сок – всё было аккуратно разложено.

– Доброе утро. Ты хорошо спала? – спросил он, ставя поднос.

– Доброе утро. Да, – ответила она ровным голосом. Взяла тост, откусила и стала методично жевать, не глядя на еду.

Её взгляд остановился на стене, где раньше висела акварель Айлин. Деклан проследил за ее взглядом – теперь там оставался только бледный прямоугольник обоев.

– Папа, – произнесла она, отставив пустой стакан. – Моя мама. Она была частью моей генетической информации, но страдала от амнезии и дисфункции гиппокампа. Верно?

Деклан, стоявший у окна, на мгновение застыл, но не от потрясения, а от внимательной оценки дочери. Формулировка оказалась безупречной – четкой и лишенной эмоций.

– Совершенно верно, – кивнул он.

– И мамы больше нет в этом доме, так как ее состояние требовало специализированного ухода, – сказала она, уже не спрашивая, а просто и безэмоционально констатируя факт.

– Да, – подтвердил Деклан.

Сайрин кивнула один раз, четко и по-деловому. Её лицо оставалось спокойным, как гладь воды.

– Понятно. Спасибо за пояснение.

Деклан отвернулся к окну. Его спина на мгновение согнулась от глубокого облегчения. Воздух в доме стал приятным: он больше не был наполнен гнетущим гулом горя. Теперь он ощущался легко и чисто, как новый исправный механизм.

Он услышал, как дочь поднимается позади него, и её босые стопы беззвучно скользят по ковру к полке с книгами.