Чистый разум
Он поднял колбу, чувствуя прохладное стекло в ладони. Мысль оформилась ясно и без сомнений. Ему нужно было испытать формулу, и он выбрал того, кто находился на грани отчаяния, кто уже был изранен и кого терзала невыносимая боль. Этот выбор был сделан с целью спасти и её, и себя.
Деклан не пошёл за Айлин. Его взгляд упал на ящик с лабораторными крысами. Одна из них, первая, утратившая страх, сидела на опилках и чистила усы. Безмятежная, спокойная. В её чёрных глазах не было ни тени воспоминаний о боли. Идеальный результат.
Он смотрел на разбитые колбы и лужи реактивов, разъедающих кафель. Теперь он видел в «Элизиуме» не инструмент для удаления травм, а систему управления. Его взгляд, остекленевший от усталости и потрясения, скользил по остаткам оборудования. Деклан искал начало, точку, где теория должна стать плотью и химией. Место, где можно было взять дикий ужас на лице сломленной женщины и… выключить. Не вырезать, не калечить, а просто отключить сигнал тревоги навсегда.
Деклан запер холодильник. Колба с «Элизиумом-0» стояла среди других образцов, но для него она сияла особым, холодным светом. Ответ был найден, теперь нужен был объект для испытания.
И этот объект ждал наверху.
Тишина в доме была густой и вязкой, словно сироп, в котором замерли все звуки и движения. Деклан боялся этой тишины больше, чем криков. Крики – это вспышка, их можно перетерпеть. Тишина же означала, что боль затаилась, проникла в стены и пропитала воздух.
Услышав из кабинета приглушенный шорох, Деклан замер. Сердце сжалось в ледяной комок. Он подкрался к двери и заглянул в щель.
Айлин сидела в его кресле, сгорбившись, словно оно для нее было слишком большим, обхватив себя руками и подтянув ноги к груди. Она не рыдала. Даже не плакала. Её била мелкая, неконтролируемая дрожь.
Айлин сжимала в руках свадебную фотографию в серебряной рамке. Её бледные пальцы с белыми костяшками нервно царапали стекло. Она медленно водила указательным пальцем по собственному лицу на снимке, словно пыталась стереть улыбку. И, скорее всего, улыбка казалась ей чужой, наивной и глупой, потому что девушка на фотографии еще не знала о предательстве, которое поджидало ее впереди.
Деклан почувствовал, как по спине пробежали ледяные мурашки. Скрипнула половица.
Айлин вздрогнула, но не обернулась. Дрожь усилилась. Она прижала фотографию ещё крепче к груди, словно пытаясь заткнуть дыру внутри.
– Айлин, – его голос прозвучал неуверенно и хрипло.
Она медленно повернула голову: лицо было опухшим от слёз, но они уже высохли, оставив лишь солёные следы и пугающую пустоту. Но не это было самым страшным.
Её взгляд. Он смотрел в пустоту, не замечая ничего вокруг. В глазах не было ненависти или упрека. Только потерянность, как у человека, осознавшего, что он стоит на краю пропасти, а мосты за спиной безвозвратно сгорели. Айлин смотрела на Деклана, как на призрака, для которого больше не существует мира, где были дружба, доверие, любовь..
– Я не понимаю, – прошептала она. Голос был сорванным, беззвучным, как будто она кричала в подушку неделю. – Я всё перебираю… – она коснулась пальцем виска. – И не могу понять. Лана… её смех. Твой взгляд тогда, у камина. Её запах на тебе. Моё одиночество, пока ты пропадал в лаборатории. И авария… Всё это не складывается в картинку. Только в боль, которая меня дышит. И, честно говоря, я не представляю, что с ней делать.
Она снова посмотрела на фотографию. На их с Декланом счастливые лица.
– Кто эти люди? – спросила она, глядя на снимок. – Они верили… Во что они верили? Во что верила я?
Айлин не ждала ответа. Она знала, что его нет. Её пальцы сжались в кулак, побелев от напряжения. С губ сорвался сдавленный стон беспомощности.
– Мама!
Сайрин, маленькая и испуганная, прошмыгнула в дверь мимо Деклана, подбежала к Айлин и прижалась к ноге. Её огромные, мокрые от слёз глаза метались между родителями, стоящими в сумраке кабинета.
– Мамочка… – робко позвала она. Инстинкт, чистый и искренний, тянул её к источнику тепла, хотя тот сейчас пылал огнём. – Мамочка, мне страшно…
– ЗАТКНИСЬ! – рявкнула Айлин. Она отмахнулась от дочери, как от назойливой мухи, в попытке отвоботиться от детский объятий.
– Сайрин!
Резкий удар. Айлин задела дочь по плечу, отбросив её назад. Время замедлилось.
Девочка потеряла равновесие. Она споткнулась о пуф возле стола и упала на пол, прямо на осколки стекла, ударившись головой о деревянный край стоящего рядом кресла.
На мгновение наступила оглушительная тишина.
И тут же её разорвал крик боли и первобытного испуга. Сайрин, лёжа на боку, заливалась слезами, обхватив голову руками. Из-под пепельно-русых волос проступила алая полоска.
Айлин замерла. Её ярость испарилась, уступив место непониманию. Она смотрела на плачущую девочку и не могла осознать, что произошло.
– Что… – тихо выдохнула она. Её голос дрожал от ужаса. Она сделала шаг назад, отстраняясь от дочери, как от чего-то опасного. – Что я наделала?
Декла бросился к дочери, поднял её на руки, и, монотонно похлопывая по спине, обернулся.
«Она нестабильна. Из-за эмоций, не поддающихся ее контролю, она ударила свою дочь. Предсказать ее дальнейшие действия невозможно, а вероятность повторения высока. Это недопустимо. Нужно срочно применить «Элизиум» для экстренной деактивации патогенного модуля».
Деклан понял, что это уже не вопрос милосердия или жестокости. Это был вопрос контроля и выживания системы.
Айлин, всё ещё трясясь от ужаса, медленно вышла из комнаты, не оглядываясь на плачущую дочь и мужа. Она направилась в спальню – в логово своего кошмара.
Деклан повернулся к Сайрин и осмотрел ссадину на голове. Повреждение было неглубоким, кровь уже сворачивалась.
– Всё хорошо, – сказал он, прижимая дочь к себе. – Папа всё исправит.
Он успокаивал не ее, а себя, давая непреложную клятву.
Деклан уложил дочь на диван, укрыл пледом, налил воды в стакан и велел никуда не уходить. Затем направился в подвал, в лабораторию и холодильнику, где в колбе мерцала прозрачная жидкость под названием «Элизиум-0».
***
Спустя несколько часов дом встретил его гробовой тишиной. Деклан вошёл в гостиную. Айлин сидела в своём кресле, поджав ноги, и смотрела на камин. Её платье было чистым – она успела переодеться. Следы крови на ступнях, вероятно, тоже исчезли. От разгрома в лаборатории осталась лишь ледяная, концентрированная тишина, исходящая от неё.
– Айлин, – тихо позвал он, останавливаясь в нескольких шагах.
Она не обернулась и не пошевелилась.
– Ты поранилась. Нужно обработать порезы.
– Они уже не болят, – ровным, глухим голосом сказала Айлин. – По сравнению с остальным.
Деклан сделал шаг вперёд.
– Я нашел способ помочь.
Она медленно повернула голову, и в полумраке её лицо казалось бледным пятном. Глаза были слишком большими и темными.
– Помочь? – чуть склонив голову, спросила Айлин. – Ты уничтожил мою жизнь, Деклан. Оставил руины. И теперь хочешь «помочь»? Чем?
– Ты страдаешь, – его голос прозвучал решительно, даже для него самого. – Боль разрушает тебя. Заставляет делать ужасные вещи. Я могу убрать её. Не всю тебя. Только боль. Только узел воспоминаний, который причиняет невыносимые страдания. Ты сможешь жить спокойно.
Айлин молча посмотрела на него. Потом её губы дрогнули в ухмылке, похожей на улыбку.
– «Узел воспоминаний»? – повторила она язвительно. – Ты говоришь как наш робот-уборщик о засоре, от которого нужно избавиться. Деклан, боль – это не «узел». Это свидетельство. Что что-то все же было. Что-то имело значение, даже если это было больно. Ты предлагаешь мне жизнь без прошлого? Без причины для слез и смеха? Это не жизнь. Просто существование. Ты хочешь сделать из меня идеально функционирующую биомассу? Без сбоев, без лишних вопросов?
– Но в лаборатории ты просила…
– Я просила о многом, Деклан. Но ты, как и прежде, упускаешь главное.
– Это будет актом милосердия.– продолжал настаивать он, чувствуя, что его логика разбивается о её стену. – Ты будешь спокойна. Сможешь быть матерью для Сайрин. Сможешь жить.
– Жить чем? – вдруг вскинула на него глаза она, и в них вспыхнул дикий огонёк, теперь смешанный с горьким презрением. – Ты предлагаешь жизнь без прошлого, без причин для слез и смеха. Это не жизнь. Это просто существование. Ты хочешь сделать из меня идеально функционирующую биомассу? Без сбоев, без лишних вопросов?
Айлин медленно поднялась, будто каждое движение отнимало у неё силы.
– Нет, Деклан. Я не хочу твоего «спокойствия». Предпочитаю свою боль. Она – единственное, что осталось от меня. От той, которая любила тебя. Да, ты меня уничтожил. Но я не позволю тебе забрать и её.
Айлин прошла мимо него, направляясь в их спальню. Деклан не стал её останавливать. Его аргументы были исчерпаны. Айлин отвергла его предложение.
Деклан остался один в тишине гостиной. Он не был разочарован, а раздражен. Его жена отвергала ремонт, настаивала на своей версии и срывала его планы. Он хотел по-хорошему. Что ж, видимо, этому не бывать.
Когда Деклан спустился в лабораторию, он достал колбу с «Элизиумом-0» и налил немного в небулайзер. Этот изящный прибор не был орудием насилия, а корректировал атмосферу. И держал его в руке за спиной, пока говорил с Айлин.
А теперь он бесшумно прошел в спальню вслед за женой. Дверь была слегка приоткрыта. Айлин неподвижно лежала на кровати, поэтому Деклан осторожно вошёл внутрь.
Он знал: она не спит. Её разум блуждал в темноте, словно заблудившийся путник в лабиринте воспоминаний. Деклан чувствовал, что несёт с собой свет, чтобы рассеять мрак её страданий.
– Дыши, Айлин, – прошептал он, поднося небулайзер к её лицу. – Глубоко. И забудь. Забудь боль. Забудь Лану, мою измену. Завтра будет лучше. Спокойнее.
Он нажал кнопку. Прибор издал тихое шипение, выпуская облачко невидимого аэрозоля. Айлин вздохнула. Её тело постепенно обмякло, напряжение исчезло. Веки медленно сомкнулись.
Деклан сидел рядом, наблюдая, как её лицо разглаживается. Морщинки у глаз исчезли, сжатые губы расслабились. Она стала похожа на фарфоровую куклу, которой всегда боялась стать. Спокойную. Безупречную. Без сбоев.
Он убрал небулайзер, поправил одеяло. Его рука на мгновение задержалась на её тёплой щеке. Боль, которая делала её живой, отступала, уносимая химическим приливом.
Деклан вышел из комнаты, тихо закрыв дверь.
***
На следующий день за завтраком наступила тишина. Айлин сидела, погруженная в свои мысли, и не сводила глаз с тарелки. Её взгляд переместился на узор обоев, и она замерла. Деклан заметил, как по её лицу прошла судорога: сначала лёгкое смятение, затем паника.
– Нет… – выдохнула она.
– Айлин? – осторожно спросил он.
– ОБОИ! – она вскочила так резко, что стул упал. – Я не помню! Мы выбирали их вместе? Мы ходили по магазинам, спорили… Я… – Она схватилась за голову, словно пытаясь вытолкнуть из себя воспоминания. – Первый шаг Сай… – Имя застряло в горле, невысказанное, но от этого лишь страшнее. Она растерянно посмотрела на дочь напротив. – Первый шаг нашей… Я не помню! КАК Я МОГУ ЭТОГО НЕ ПОМНИТЬ?!
Она взмахнула рукой, и чашка со стола полетела вниз. Фарфор с грохотом разбился о пол, кофе брызнул на скатерть.
Сайрин вздрогнула и пронзительно заплакала.
Детский плач на мгновение вернул Айлин в реальность. Её ярость сменилась ужасом. Она рухнула перед дочерью на колени, обняла её, заливаясь слезами.
– Прости меня, прости, солнышко, мама не хотела, не со зла… Мама просто… – Её голос сорвался на истерический шепот, – мама не понимает, что с ней происходит.
Деклан остался сидеть за столом, пытаясь осмыслить происходящее. Внутри него бушевали раздражение и отчаяние. Вина разъедала его, это он довёл Айлин до такого состояния. Раздражение было острым: он поспешил, и теперь нужно было найти решение. Отчаяние накрывало его с головой – Деклан не знал, как это исправить. Хотел подойти, обнять их, но ноги будто приросли к полу. Его прикосновение могло отравить их ещё больше. Утешения были бы ложью. Он стоял и смотрел, как жена и дочь рыдают на полу среди осколков фарфора и пролитого кофе. Чувствовал себя не мужем и отцом, а наблюдателем катастрофы.
***
Деклан погрузился в глубокий, изнурительный сон под утро, когда серые сумерки начали размывать контуры комнаты. Измождённое сознание наконец отключилось, погружаясь в пустоту.
Разбудил его не звук, а ощущение чужого присутствия. В комнате, где были только он и призрак его жены, появилась маленькая темная фигурка. Это была Сайрин. Она стояла в дверном проеме, прижимая к груди потрепанного плюшевого кролика, и беззвучно шептала, глядя на них большими от сна и страха глазами.
– Мне приснился страшный сон, – её тоненький, дрожащий голосок донёсся до Деклана. Она сделала неуверенный шаг вперёд. – Там был шум. И мамочка… она кричала.
Сайрин сделала ещё шаг вперёд. Испуганный взгляд девочки искал знакомые черты матери в полумраке комнаты.
Деклан замер. Кровь застыла в жилах. Он смотрел на дочь, взглядом умоляя её замолчать и уйти, но тут на кровати что-то пошевелилось.
Айлин медленно повернула голову – её движения были плавными, без прежней нервной резкости. Она приподнялась на локте, и мутный взгляд, лишенный ясности, остановился на маленькой фигурке у двери.
Повисла тишина, леденящая кровь.
– Кто ты? – голос Айлин прозвучал безэмоционально и хрипло – ни ласки, ни раздражения, ни удивления. Просто вопрос.
Она прищурилась, будто пытаясь разглядеть что-то в сумраке комнаты
– Кто ты такая?
Сайрин замерла на месте. Её пальцы впились в шерсть кролика, а на лице отразилось недоумение, быстро сменившееся паникой.
– Мама… – она выдохнула едва слышно. – Мамочка, я… я Сайрин… – её голос дрожал, запинался. – Мамочка!
Последнее слово сорвалось на истеричной ноте. Прежде чем Деклан успел пошевелиться, Сайрин резко развернулась и выбежала из комнаты. Её шаги по коридору звучали как барабанная дробь, предупреждая о надвигающейся катастрофе.
Деклан встал с кровати. В ушах стучала кровь.
Айлин посмотрела на мужа. Утренний свет делал её лицо бледным, почти призрачным. Но в её глазах больше не было прежней растерянности – их сменило холодное, нарастающее понимание, смешанное с ужасом.
– Деклан… – её голос дрожал, в нём уже звенели первые ноты паники. – Кто эта девочка? Что она здесь делает? Почему она назвала меня…
Она не закончила фразу. Её взгляд метнулся к прикроватной тумбочке, где стояла маленькая фотография в простой рамке. На снимке она, улыбающаяся, держала на руках крошечную Сайрин, которой было всего несколько месяцев.
Айлин протянула руку и взяла фотографию. Её пальцы дрожали. Она посмотрела на снимок, потом на Деклана, снова на снимок.
– Это наша… – она попыталась произнести слово, но оно застряло в горле. Её дыхание участилось. – Дочь? У нас есть дочь?
Она сказала это не как новость, а как обвинение, словно тайну, которую от неё утаивали годами.
– Почему я… – резким движением Айлин коснулась виска. – Почему я не помню? Я не помню её рождения. Я не помню, как она росла. Я… я её не узнаю, Деклан!
Эти слова сорвались на крик. Она отшвырнула фотографию, и та, ударившись о стену и дав одну единственную трещину, упала на пол.
Айлин резко поднялась с кровати и отошла от мужа, будто боялась заразиться. Её взгляд метался по комнате, выхватывая детали: её туалетные принадлежности на комоде, детские рисунки на зеркале, маленькие розовые тапочки у кресла.
– Что ты сделал? – её шёпот дрожал от ужаса. – Подонок, что ты сделал со мной? Это… как тогда с обоями. Только… только ещё страшнее. Я ведь живой человек, Деклан! Моя дочь? И я не помню…
– Айлин, послушай… – Деклан попытался встать, не делая резких движений, и протянул к ней руки. – Так не должно было быть. Я всё исправлю, обещаю…
Айлин обхватила себя руками, словно пытаясь удержать распадающееся тело. Паника исказила её черты.
– Я не чувствую её! Я вижу её, и внутри ничего не шевелится! Только этот ужас! Что я за мать, которая не узнает своего ребёнка? Что ты в меня вколол? Что ты у меня украл?!
Деклан замер. Его расчеты, красивые теории о селективном стирании боли рассыпались в прах перед живым ужасом. Он стёр не боль. Он стёр любовь. Самый фундамент ее личности – материнство. Теперь там была лишь пустота, заполненная голыми фактами.
Он открыл рот, чтобы заговорить о временных побочных эффектах, о нейронных сетях, о необходимости покоя. Но язык прилип к нёбу. Он видел не свою жену – он видел результат своего преступления. Своей паники. Своего решения стереть память жены о его измене, о скандале, об их последнем ужасном разговоре. Он хотел убрать боль. А вынул сердцевину их совместной жизни. Оставил оболочку, которая теперь медленно сходила с ума от непонимания.
Впервые за все годы работы его охватил животный страх, такой далекий от привычного научного интереса. Деклан создал не лекарство. Он создал монстра. Монстра в облике своей жены, которая смотрела на него глазами, наполненными вопросами и непониманием. И первый, самый страшный крик этого монстра уже раздался по дому – это были шаги Сайрин, которая только что узнала, что её мама больше не узнает свою дочь.
Глава 11. Обещание забвения
Дождь барабанил по крыше, струями стекая по стеклянной стене гостиной. За окном мир растворился в серо-белых акварельных разводах, поглощая все звуки монотонным гулом. Деклан стоял у окна, держа хрустальную стопку с виски. Жидкость внутри подрагивала в такт едва уловимой дрожи его руки. Он не подносил её к губам уже полчаса – алкоголь не мог заполнить пустоту, разъедающую его изнутри. Пустоту, в которой исчезли дружба, совесть и будущее. Он завороженно смотрел, как янтарная жидкость медленно качается, гипнотизируя его своим бессмысленным движением.
Внезапно входная дверь открылась, и в комнату ворвался холодный поток воздуха. Деклан обернулся. Его сердце, дремавшее в апатии, сжалось, а затем заколотилось с пугающей силой.
В дверном проеме стоял Кевин. Но это был не тот Кевин, которого он знал. Живые глаза, громкий смех – всё исчезло. Перед ним был призрак. Длинный плащ висел тяжёлым саваном, а вода с его подолов стекала на дубовый паркет, образуя темное пятно, похожее на кровь. Но не это пугало Деклана.
Лицо Кевина было бледным, словно вся его жизнь вытекла через невидимую рану. Волосы, всегда аккуратные, теперь прилипли к вискам. Деклан искал в его глазах хоть что-то – ярость, боль, упрёк. Но там была только пустота. Взгляд Кевина был стеклянным и мутным, как лёд. Он смотрел сквозь Деклана, в пустоту, куда ушла вся его боль.
В правой руке Кевин держал игрушку – плюшевого робота, когда-то ярко-синего, теперь выцветшего и грязного. Одна рука болталась на нитке, второй не было. Стеклянный глаз робота был тёмным, безжизненным, как и взгляд его владельца.
Деклан хотел что-то сказать, но воздух застрял в горле. Его пальцы сжали стопку так сильно, что хрусталь жалобно зазвенел.
– Сотри, – сказал Кевин.
Его голос был ровным, без интонации, словно он говорил о погоде. В нём не было ни хрипоты от крика, ни дрожи от слёз. Ничего.
– Кев… откуда ты знаешь о сыворотке? – выдохнул Деклан. – И как ты сюда попал? Я же менял коды…
Кевин молчал. Он лишь неподвижно глядел на Деклана, и его взгляд был лишён каких-либо эмоций и признаков жизни.
– Всё, – сказал он. – Все воспоминания о последних годах. О Лане, о Райане. – На мгновение его взгляд остановился на Деклане, но это длилось лишь миг. – О тебе. Сотри всё.
Эти слова ударили Деклана под дых. Его пальцы разжались, и стопка с виски с глухим звуком упала на паркет, оставляя за собой янтарную дорожку разлившегося виски.
– Ты не в себе, Кев, – хрипло проговорил Деклан. – Ты не понимаешь, о чём просишь. Это не лекарство от головной боли. Это как черная дыра – засасывает всё подряд: хорошее, плохое… всё.
– Это именно то, что мне нужно, – перебил его Кевин. Его голос дрогнул, но только на мгновение. – Больше ничего не нужно. Ни воспоминаний. Ни дружбы. Ни тебя.
Деклан ощутил, как его гнев усиливается. Он злился на Кевина, на обстоятельства и на эту невыносимую действительность.
– Ты хочешь забыть, каким был твой сын? Как он смеялся, заливисто, до слёз? Как пахли её волосы? Ты хочешь стереть себя? Того, кто их так любил?
Кевин медленно вытянул руку с игрушкой, устремив взгляд вперед, в безмолвную пустоту. Его голос стал еще более хриплым и резким, напоминая звук металла.
– Я хочу стереть того, кто их потерял. Кто был слишком занят чертежами и прибылью, чтобы увидеть, как она плачет от одиночества. Кто не смог быть ни мужем, ни отцом.
Игрушка с мокрым звуком упала на пол, как напоминание обо всём, что он утратил.
– Этот человек, которого ты знал, Дек… он умер в той машине вместе с ними. Осталось только… это. Призрак с его лицом. И я не хочу им быть. Не могу.
Деклан закрыл глаза, ощущая гнетущую тяжесть вины. Вины за все произошедшее.
«Если бы не я. Если бы не мои слова, моё прикосновение в тот вечер. Она бы не села за руль. Мы были бы живы. Это я убил их!»
Он открыл глаза и посмотрел на Кевина. Его друг, его бывший друг, стоял перед ним, готовый на отчаянный шаг.
– Кевин, процедура не идеальна. Это не ювелирная операция, а скорее грубое отсечение. Ты утратишь не только страдания. Ты лишишься всего, что определяет твою сущность.
Кевин медленно кивнул. Его лицо было пустым, без эмоций.
– Идеально, – будто бы с облегчением прошептал он. – Избавиться бы от этого гнетущего груза, который терзает меня изнутри. Прекратить эту душевную боль.
Они стояли в тишине, связанные невидимой нитью вины и трагедии. Дождь за окном был единственным звуком, который нарушал эту тишину.
– Ладно, – сказал Деклан. – Но не внутривенно. «Элизиум-0» непредсказуем в системном кровотоке. Только ингаляция. Прямое воздействие на обонятельную луковицу и гиппокамп. Это… так будет немного безопаснее для твоего сердца. Для всего.
Деклан ождал протеста, но Кевин лишь кивнул. Его взгляд был пустым, без надежды и страха. Ему было всё равно.
Лаборатория встретила их холодным светом и стерильностью. Деклан быстро готовил небулайзер, его пальцы дрожали. Звук аппарата казался оглушительным в этой тишине: Кевин стоял рядом с потухшим, тяжелым взглядом, и Деклан чувствовал, как по спине пробегают мурашки.
– Почему не укол? – вдруг спросил Кевин. Он уже сидел в кресле, откинувшись на спинку, руки спокойно лежали на подлокотниках ладонями вверх. Голос звучал ровно, но вопрос прозвучал профессионально, как эхо старого Кевина.
Деклан вздрогнул, не глядя на друга. Его пальцы на миг сжали шланг так, что побелели костяшки. Внезапно его охватило чувство слабой надежды: казалось, старый друг все еще находится где-то внутри этого ходячего трупа.
– Потому что я не знаю, как «Элизиум-0» поведёт себя в кровотоке. Метаболизм, печень, гематоэнцефалический барьер – слишком много переменных. Нейронные пути через обонятельный тракт… – он обернулся и встретился с пустым взглядом Кевина, – это надёжнее. Прямой путь – лучший контроль и предсказуемый результат.
– Контроль, – тихо фыркнул Кевин, не отводя взгляда от потолка. – Всегда контроль. Даже когда стираешь человека. Точность важнее цели, да?
– Я не стираю человека! – вспыхнул Деклан. Голос сорвался, в нём зазвенела та трещина, которую он пытался тщательно скрыть даже от себя самого. – Я стираю боль! Травму! Я лечу!
– Какая теперь разница? – устало ответил Кевин, повернув голову. – Без боли от меня ничего не останется. Боль была… доказательством, что я был реален.
Деклан замер, связанный его словами, словно путами. Он стоял, сжимая в потной ладони маску небулайзера, и не находил, что ответить. Любая логика, любое оправдание разбивались об эту простую, страшную истину. Всё, что он мог сделать, – это продолжить.
Деклан подошёл и поднес маску к лицу Кевина.
– Глубоко вдохни, – прошептал он тихим, почти ласковым голосом, каким он говорил с дочерью, когда та болела. – Потом ты уснёшь. Ненадолго.
– И проснусь другим? – спросил Кевин, глядя сквозь прозрачный пластик маски прямо в его глаза.
Деклан почувствовал, как по спине пробежал холодный пот.
– Проснёшься без боли. Обещаю. – голос Деклана дрогнул.
Время остановилось, их взгляды встретились. В глазах Кевина не было ни обвинения, ни ненависти – только понимание.
– Прости, – выдохнул Деклан. Это слово… оно было обо всём. О Лане, об измене в той тёмной спальне. О том, как его «лекарство» превратило жену в вежливого, испуганного незнакомца. О том, какой ритуал он собирался совершить сейчас над лучшим другом. Но больше о том, что он сделал с их общим миром.