Либерцисы. На поверхности

Как бы то ни было, в первый же вечер, как гвардейцы взяли нас в плен, Ольвидус заговорил со мной и предложил проверить голенище сапога. Не знаю, что заставило меня послушаться.

Сам я не справился, так что пришлось разбудить Янира. Тисиновые кандалы ослабили его так же, как и меня, но он был единственным, кто мог помочь, не задавая лишних вопросов.

Если бы я только знал, что произойдёт дальше… Надо было просто проигнорировать скользкого ублюдка, потому что, как только Янир достал Гребень и вложил в мою ладонь, моя и без того странная жизнь превратилась в настоящее безумие.

Пытки, которым Ольвидус подвергал меня раньше, казались детскими забавами по сравнению с тем, что он вытворял теперь. Тогда бессмертный хотя бы злился. Тогда у него была хоть какая-то причина истязать меня.

— Ты сам не свой в последнее время.

— Ну, учитывая, в какой ситуации мы оказались, — попытался пошутить я.

— Ты знаешь, о чём я!

Фрост, заснувший рядом с нами, заворочался. Мы с Яниром притихли и напряжённо уставились на лучника. Всхрапнув, он перевернулся на другой бок и снова замер. Я облегчённо прикрыл глаза — не хватало ещё, чтобы он снова начал орать.

— Как тебе помочь, Кайриус?

— Я не знаю, — совершенно искренне ответил я и одними губами попросил: — Просто будь рядом. Пожалуйста.

Я подумал, что Янир не услышал моей мольбы. Я надеялся, что он не услышал.

— Ну, учитывая, в какой ситуации мы оказались, — передразнил меня бард и, посерьёзнев, добавил: — Я буду рядом, друг мой. Обещаю.

* * *

— О нет, — простонал я. — Нет-нет-нет-нет…

Я не собирался спать. Ещё мгновение назад я разговаривал с Яниром и неожиданно оказался здесь — в месте, по которому точно не стану скучать, когда всё это закончится. Истеричный смешок против воли вырвался из горла. Если. Если это всё когда-нибудь закончится.

— Перерыв око-о-онче-е-е-ен, — пропел бессмертный, неожиданно появляясь из-за книжного стеллажа.

Моё сердце испуганной птицей забилось в груди. Нет. Нет, нет, нет! Я не могу! Я больше не вынесу!

— Давай продол…

— Пошёл ты! — заорал я и, резко развернувшись, рванул прочь.

Он позволил мне это. Позволил отдалиться. Позволил поверить, что у меня есть право выбора. Позволил поверить, что я могу убежать от него.

— Ладно, поиграли — и хватит.

Моя шея вдруг оказалась в крепкой когтистой хватке. Позвонки глухо щёлкнули, а в глазах потемнело. Ноги потеряли опору — Ольвидус легко поднял меня в воздух одной рукой и с силой встряхнул.

— Тебе самому не надоело? — устало поинтересовался бессмертный.

Чуть ослабив давление, он позволил мне сделать вдох, а другой рукой пригладил мои волосы. Это прикосновение было пропитано такой трепетной нежностью, что я содрогнулся от ужаса и обмяк, больше не находя в себе сил для сопротивления.

— Почему ты… просто не убьёшь… меня? — прохрипел я, чувствуя, как предательские слёзы обжигают щёки. — Зачем… мучаешь?

— Мучаю? — Золотые глаза удивлённо распахнулись. Вертикальные зрачки на мгновение заполнили радужку и тут же вновь превратились в узкие щёлочки. — Что за глупости?

Я закрыл глаза, а когда открыл их снова, то уже лежал на ковре перед очагом, в котором теперь всегда горел настоящий огонь. По крайней мере, железо он раскалял как самый что ни на есть настоящий.

— Убей меня уже, — снова попросил я, глядя на струящиеся по спине Ольвидуса волосы. Они тоже похожи на огонь. — Не могу больше…

— Можешь! — отрезал бессмертный, поворачиваясь ко мне лицом. В его когтистых пальцах был зажат серебряный ланцет, и я уставился на его блестящее лезвие, не в силах оторвать взгляд. — Я помогаю тебе, парень. Месяц Жарких песен ещё не закончится, а ты уже станешь вспоминать мои уроки с благодарностью.

— С благодарностью? Вот это всё?! Ты безумец, — проговорил я, с замиранием сердца наблюдая, как Ольвидус приближается ко мне, неся в своих ладонях боль и страх.

— Ты прав. О, конечно же ты прав! Однако очень скоро ты узнаешь, что в этом мире есть существа гораздо безумнее и страшнее меня. И когда мы закончим, ты будешь готов к встрече с ними.

Он опустился передо мной на колени и мягко улыбнулся.

— Начнём со снятия кожи. Вот отсюда, а там — посмотрим… Ну что, готов?

* * *

— Фэаг вир.[1][66]

Я моргнул, приходя в себя, и уставился на собственное измученное отражение в серых напольных плитах.

— Гвэран![2][67]

Кто-то тяжело прошагал мимо. Краем глаза я успел заметить золочёные сапоги. Кажется, припоминаю — такие носят гвардейцы. Послышался стук закрывшейся двери, и всё стихло.

— Мерфолк.

Я медленно поднял голову. Взгляд скользнул вверх по нескольким полированным ступеням из того же серого камня, что покрывал пол, по деревянному трону с высокой спинкой, по вытянутым витражным окнам, изображающим какой-то бледно-жёлтый цветок в обрамлении венка из дубовых листьев, а затем вернулся к трону. Возможно, он бы заинтересовал меня не больше, чем всё остальное, только вот на нём восседал альв в короне, и, кажется, я его уже где-то видел. Или мне и это приснилось?

— Мерфолк, — повторил он.

Почему он кажется таким знакомым? Угловатое, будто вытесанное из камня лицо, тонкие и длинные, похожие на стебли пальцы, и чуть прищуренные золотые глаза, неотрывно следящие за мной — от этого взгляда внутри меня всё сжалось.

Векс, до чего же неприятный мужик!

— Ты ведь знаешь общий язык, отродье.

— Вы кто?

Лицо мужчины приобрело растерянное выражение. Ольвидус в моей голове сдавленно хрюкнул.

«Соберись, парень! Перед тобой сам Аэрон ан Аквилана, альвийский король!»

— А-а-а, коро-о-оль, — протянул я, по-прежнему мало что понимая.

Для меня неделя в повозке растянулась на несколько месяцев. Я мог потерять сознание прямо посреди разговора — для Янира и остальных это длилось всего пару мгновений, но для меня они превращались в часы, а иногда и в целые дни. К счастью, я довольно скоро перестал кричать во время приступов, иначе парни придушили бы меня за то, что я постоянно мешал им спать.

Где-то на пятый день случилось то, чего я так боялся: я перестал понимать, где сон, а где реальность. Я больше не смотрел на Янира, страшась увидеть вертикальные зрачки и красную чешую, и больше не смотрел на Ольвидуса во время пыток, боясь разглядеть бледные шрамы под нижней губой и длинные клыки.

Но, похоже, именно сейчас жизненно важно понять, сплю я или нет. Я прикрыл глаза, мучительно пытаясь вспомнить, как оказался один на один с королём.

Помню, как нас вытащили из повозок, привели на какую-то площадь и заставили опуститься на колени. Помню шум и гул множества голосов, но я, если честно, ни слова не разобрал, потому что Ольвидус безостановочно хохотал, как умалишённый. Впрочем, почему как?

Момент, когда меня приволокли сюда, так и не всплыл в моей памяти. Возможно, тогда я снова отключился.

Я завертел головой, рассматривая длинный светлый зал с высокими потолками, вновь, уже внимательнее, осмотрел трон и большие витражные окна. Всё вокруг выглядело слишком аккуратным и правильным. Да, похоже, сейчас я и впрямь бодрствую: такое совсем не в стиле Ольвидуса. Бог создал бы что-то хаотичное.

Альв по-прежнему молчал. Он смотрел на меня со смесью лёгкого удивления и отвращения — так смотрят на кучу дерьма, вдруг появившуюся посреди чистой улицы.

Это меня позабавило.

— Настоящий король, значит, — весело фыркнул я. — Ладно.

— Ладно? — переспросил он. — Ты, верно, не понимаешь, где находишься и с кем разговариваешь.

— Нет-нет, я понимаю, — поспешил заверить его я. — Так и чем обязан?

— Подданные в моём присутствии…

— Я не ваш подданный, и кланяться не собираюсь.

«Меня распирает гордость, змеёныш!»

Я ожидал чего угодно. Думал, что король начнёт кричать, позовёт стражу, чтобы те научили меня манерам, но он только склонил голову набок и хмыкнул.

— Ты очень похож на свою мать, — невпопад сказал Аэрон ан Аквилана, а во мне шевельнулось любопытство. — Невероятное сходство.

— Вы знали мою мать?

— К сожалению. — Король вздохнул и подпёр щёку кулаком. — Хуже этой женщины, пожалуй, только Хекса.

— Мы точно про одну и ту же женщину думаем? — удивился я, вспоминая кроткий нрав мамы и её нежную улыбку.

— Зачем ты здесь, мерфолк?

Я поморщился. Что за дурацкая привычка перескакивать с темы на тему?

— Не знаю. — Не будь кандалов, я бы растерянно развёл руками. — Это вы мне скажите.

— Не знаешь.

— Не знаю.

— Значит, предпочитаешь притворяться, как и весь твой поганый вид.

Ольвидус напрягся, и я, неразрывно связанный с ним, тоже.

— Твоё появление было предсказано сотни лет назад, полукровка. — Аэрон ан Аквилана подался вперёд. — «И придёт он — дитя двух миров. И будет дано имя ему — Либерцис, Освободитель. И сможет ходить он меж Сафиреей и Тероланой, неудержимый и невредимый. Но верен будет он Владыке Ольвидусу и непременно найдёт способ разрушить Пелену».

«И когда воспламенится гора, когда закипит океан, когда земля раскалёнными углями ляжет под ноги — возвратится Он. Разверзнется твердь, расступится вода, покорятся небеса — и мы станем свободны».

Последние строки прозвучали голосом мамы. «Песнь о Девятерых», снова она! То, что я долгие годы считал обычной сказкой, и что, по утверждению Ирвинга, на самом деле было пророчеством. Только сейчас я наконец начал понимать его смысл — кусочки головоломки постепенно вставали на свои места, рисуя картину весьма неутешительную. В первую очередь для меня.

— Тебе знаком этот текст.

— Знаком, — подтвердил я и, сам не зная зачем, начал оправдываться: — Но вы ошибаетесь. Я попал в Теролану совершенно случайно и…

— Совершенно случайно, — эхом повторил король. — Совершенно случайно сделал невозможное. Совершенно случайно задурил головы оборванцам из людских земель и моей племяннице. Совершенно случайно вдохновил их на глупое восстание, чтобы в этой суматохе подготовить всё для возвращения бога лжи в этот мир.

— Чего?! — Вот это фантазия! Я в удивлении округлил глаза и попытался возразить: — Нет, это не то…

— Ты сильно наследил: резня у Пепельного озера, исчезновение жителей деревушки на окраине Гибельного леса, пожар в старейшей таверне Тероланы, проникновение в Талаин-на-Драйде. Мне пришлось отправить за твоей головой лучших наёмных убийц, но каким-то чудом ты сумел избежать смерти.

Пока он говорил, в памяти всплывали события. Прошёл всего месяц, а казалось, это всё произошло в прошлой жизни и с кем-то другим. Когда король дошёл до убийц, я похолодел. Вспомнил кровь на серой траве. Вспомнил, как потух взгляд наёмника, как его тело с глухим стуком упало на землю. Вспомнил Мирай…

— Эти твари едва не убили Альрун! — прорычал я. — И в «Струну» гвардейцев отправил не я! А в Сидастагюр!..

«Не старайся. Венценосные выродки Бриллаара привыкли всё выворачивать в свою пользу. Это у них в крови».

— Каждый альв, отправляющийся в Сафирею, знал текст пророчества, — вновь заговорил Аэрон ан Аквилана, оставив все мои возражения без внимания. — И всё же нашёлся один непокорный альв, которого при виде красивой женщины покинул разум.

Я затаил дыхание. Взгляд короля пронзал насквозь.

— Двадцать лет. Двадцать долгих лет я ждал твоего появления. Твой отец сам признался в содеянном. Признался, что, потеряв голову от любви, дал семя будущему разрушителю мира. Ползал у меня в ногах, рыдая, умолял простить. Глупый мальчишка…

Король поднял руку, держа завёрнутый в платок Гребень. Ах да, кажется, его вырвали из моей ладони гвардейцы. Или я сам его отдал? Не помню.

— Ты принёс смерть на мою землю, мессия Кайлтэна.

«Скажи ему, чтобы взял красный платок. Жёлтый мне не к лицу».

— Погодите. Послушайте, — я предпринял ещё одну попытку оправдаться. — Да, эта штука была у меня, признаю. Я стащил её из храма, и тогда я ещё понятия не имел, что это такое…

Король молчал. Я всмотрелся в его непроницаемое лицо и понял, что совершенно зря сотрясаю воздух.

— Вы ведь всё равно мне не поверите. Что бы я ни сказал, вы не поверите.

— Я не могу позволить твоей лжи затуманить мой разум.

— Что ж, — я выдавил из себя улыбку, — тогда мне больше нечего вам сказать.

Похоже, это короля не устроило. Он нахмурился и, ещё пару мгновений побуравив меня взглядом, крикнул:

— Стража!

Двери тут же распахнулись. Раздались торопливые шаги, и гвардейцы остановились прямо за моей спиной.

— Ваше Величество?

— Уведите его. Заприте в малой темнице, в дальней камере.

— В дальней? — переспросил один из стражей. Кажется, этот приказ так ошеломил его, что он забыл, с кем разговаривает. — Но там тот заключённый. Вы приказывали никого рядом…

Выражение лица Аэрона ан Аквилана было красноречивее всяких слов. Стражник громко сглотнул.

— Слушаемся, Ваше Величество! — гаркнул второй гвардеец. — Отведём в дальнюю камеру!

Меня подхватили под руки и поволокли прочь. Я не сопротивлялся и, пока двери не закрылись, наблюдал, как на тонких бескровных губах короля расцветает неприятная улыбка.

* * *

— Ты сегодня какой-то тихий.

Я неохотно оторвался от пола, приподнявшись на локтях. Ольвидус, надувшись, сидел у меня в ногах. Его кулак сжимал окровавленный кинжал. Я перевёл взгляд на свою ступню и с тупым безразличием уставился на открытую рану. Бессмертный доковырялся до кости — неудивительно, что он ждал от меня хоть какой-то реакции.

— Щекотно. — Я пожал плечами и лёг обратно, для удобства подложив руки под голову.

— Так неинтересно!

Раздался лязг — похоже, бог отшвырнул кинжал. Я с удовольствием зевнул. Ну до чего же он обидчив, этот бессмертный. Прямо дитя малое.

— Ты ведь этого и добивался. Цель достигнута. Чем ты недоволен?

— Я думал, на это уйдёт больше времени, — пробурчал Ольвидус. — Я только во вкус вошёл!

Я предпочёл промолчать.

Сколько увечий нужно нанести живому существу, чтобы в конце концов оно перестало чувствовать боль? Теперь я знал.

Бесчисленное множество.

Ольвидус истязал меня во снах, и я наивно полагал, что это никак не повлияет на моё тело. Но я ошибался. Я много размышлял, как именно у бессмертного это получилось, но так и не смог понять, как это возможно.

Я чувствовал, что изменился. Знал наверняка, что стал сильнее, выносливее, бесчувственнее. Но у всего есть своя цена, и всякий раз, возвращаясь в реальность, я оставлял в этой комнате часть себя. Поначалу я жалел и сокрушался, но очень скоро перестал — какой смысл в сожалениях, если я даже не мог вспомнить, что именно у меня отобрали?

Я украдкой покосился на Ольвидуса. Бог выглядел непривычно уязвимым: он сидел у очага, обняв руками колени, и неотрывно смотрел на огонь.

Наконец-то. Вот он, идеальный момент.

— В тот день, когда сгорела «Струна», — начал я, стараясь выглядеть не слишком довольным, — произошло что-то странное. Между нами, я имею в виду. Помнишь?

Ольвидус медленно поднял голову и посмотрел на меня.

— Наши сознания слились, — пробормотал он.

— Я видел кое-что любопытное.

Бог промолчал и отвёл взгляд, и это воодушевило меня лучше любых слов.

— Тот тёмный бард, — безжалостно продолжал я. Ольвидус вздрогнул. — Кто он?

Я видел череду воспоминаний, и в каждом был он — изящный мужчина с обсидиановой кожей и длинными ослепительно-белыми волосами. За столом в общем зале «Танцующей струны», на сцене, на подоконнике четвёртой комнаты. Он заразительно смеялся и ни на мгновение не выпускал из рук лютню.

На шее бессмертного бешено колотилась жилка, глаза лихорадочно блестели. Он долго молчал — так долго, что я решил, что ответа не дождусь. Меня это не сильно расстроило: в конце концов, у Ольвидуса не было никаких причин откровенничать со мной, а я своей цели достиг. Я хотел вернуть ему хотя бы толику той боли, что он причинил мне, и я сделал это, разбередив старую рану.

Удовлетворённо вздохнув, я прикрыл глаза, и тут услышал тихий шёпот:

— Самая чистая душа в этом насквозь прогнившем мире.

Огонь в очаге почернел, искры брызнули на ковёр. Вскочив на ноги, Ольвидус приблизился, схватил меня за грудки и рывком поднял с пола. Из его ноздрей валил пар, обжигая моё лицо, но я не стал сопротивляться и спокойно выдержал полный ярости взгляд.

— Будь осторожен, парень, — процедил он. — Не доверяй всем подряд.

Он отпустил меня и толкнул в грудь.

— Выметайся. Я больше не желаю видеть тебя.

* * *

Это было самым приятным пробуждением за последнее время.

Ноздри забили ставшие привычными запахи плесени и ржавчины. Я сел на своей соломенной подстилке и до хруста в позвоночнике потянулся, разминая затёкшее тело. Краем глаза я заметил что-то тёмное и дёрнулся от неожиданности. Мне понадобилось несколько мгновений, чтобы вспомнить, что так теперь выглядит моя рука — точно впитавшая разлитые чернила бумага.

Гвардейцы от моего увечья были не в восторге. Что ж, мне бы тоже не понравилось провалиться пальцами под чью-то кожу. Пока один из конвоиров шумно избавлялся от своего обеда в коридоре, его напарник послал за целителем. Тот, осмотрев меня, только развёл руками и оставил баночку с заживляющей мазью, однако оба мы понимали, что прошло слишком много времени. Мазь едва справлялась с тем, чтобы снимать воспаление с постоянно мокнущих язв. Какое-то время я даже гадал, что убьёт меня быстрее — пытки Ольвидуса или заражение крови. К счастью, всё, что я чувствовал теперь, — это лёгкое покалывание. Неприятно признавать, но у «уроков» Ольвидуса обнаружилась и полезная сторона.

— Кай? — позвал тихий, как шелест ветра, голос. — Ты проснулся?

— Да, — ответил я и подполз ближе к смежной с соседней камерой стене.

Я так и не понял, почему стражники изумились, когда король приказал привести меня именно сюда. Я ожидал, что буду вынужден выживать, деля пространство с каким-нибудь чудовищем, но мой сосед оказался вежливым альвом с приятным голосом.

— Сегодня ты не кричал, — заметил он.

— Сегодня мне не было больно.

— Рад слышать.

Вилтарин — так его звали — мне нравился. Моя камера располагалась чуть ближе к выходу, поэтому у меня не было возможности даже мельком увидеть его. Что он альв, я знал только с его же слов, но у меня не было причин не верить.

Мой сосед поведал, что я попал в темницу для особо опасных преступников. И сейчас, помимо нас двоих, здесь больше никого не было.

— Так уж вышло, что я очень провинился перед королём, — пояснил он. — Казнить меня он не может, поэтому спрятал здесь.

Вилтарин любил поговорить. Он имел привычку слегка растягивать слова, но это нисколько не раздражало. В юности альв много странствовал по Альберре: он побывал в каждом городе Златоцветных лугов и в каждом поселении Ветреных равнин, прошёл по караванному пути в землях Праведных и гостил у подгорцев в Драгоценных пещерах, и однажды даже пересёк Скорбное море, чтобы увидеть хрустальные горы долины Печали и нифеидов, но дальше Хладной гавани не зашёл. Впрочем, этому я не удивился — снежный народ известен своей замкнутостью всему миру. А вот то, что он бывал в Сафирее, поразило меня по-настоящему.

— Я занимал не последнее место при дворе, — со смехом отвечал Вилтарин. Я не понимал, как у кого-то может быть настолько приятный смех, который хочется слушать и слушать. — Пожалуй, я не бывал только в Тенистых лесах. Но ты и сам, думаю, понимаешь, почему.

Ещё Вилтарин многое знал о магии и с удовольствием объяснял мне теорию: о том, как находить потоки, как безопасно одалживать силу у природы, как с помощью телесных упражнений расширить границы врождённого дара. Его методы не были похожи на советы Янира, основанные на наитии и чувствах. Я понимал далеко не всё, но внимательно слушал и запоминал, жалея только о том, что вмурованные в стены осколки тисина не позволят мне попрактиковаться здесь и сейчас.

— На чём мы остановились? — спросил мой сосед.

Перед тем как я в очередной раз отправился к Ольвидусу, Вилтарин рассказывал, как его пригласили в Нирт'охин на бал в честь совершеннолетия наследницы ан Филомелана и как празднование неожиданно превратилось в смотрины.

— Верно. Так вышло, что тётушка Велора посчитала меня самой выгодной партией. Не могу её винить — ритуал сердец со мной действительно мог бы укрепить положение Астерии среди альвийской знати. Да и для меня, младшего сына, это был наилучший вариант. Однако в те годы я был идеалистом: мне хотелось странствовать, изучать магию и науку и непременно жениться по любви. Я был молод и глуп.

— Совершенно нормальные желания.

— Пожалуй. — Я почувствовал в голосе Вилтарина улыбку. — Но жизнь и сердце аристократа ему не принадлежат — значение имеют лишь выгодные для семей союзы. И всё же, несмотря на то, что с Астерией мы были добрыми друзьями, жениться на ней я не хотел. В тот день я сбежал с приёма и до глубокой ночи просидел в кухонной кладовке. А на следующее утро первым делом пошёл к старшему брату и с его благословения отправился странствовать.

— Судя по твоим рассказам, у тебя всё получилось, — заметил я.

— О да! Я бы никогда не сумел узнать столько об истории Альберры и магии, просто корпя над книгами.

— А любовь? Ты встретил её?

Вилтарин не ответил. Я понял, насколько неуместен был мой вопрос, и запоздало прикусил язык. Наверняка своим любопытством я ненароком обидел его.

— Прости, — извинился я. — Конечно же, ты…

— Да, — вдруг перебил меня альв. — Я так и не женился, но я встретил её. Далеко отсюда. Там, откуда я бы не смог забрать её при всём своём желании. — Вилтарин вздохнул и совсем тихо добавил: — Надеюсь, она вспоминает меня. Хотя бы иногда.

От необходимости отвечать на это откровение меня спасли чьи-то шаги.

— Похоже, это за мной, — хмыкнул я, обращаясь одновременно и к Вилтарину, и к Ольвидусу. — Сейчас опять поведут к венценосному недоумку.

— Ты очень необычный заключённый, Кай. Я попал сюда двадцать лет назад и тогда же последний раз видел солнечный свет. Я смирился, что проведу здесь остаток жизни, как и другие до меня, но ты каждый день удостаиваешься высочайших аудиенций.

— Просто старик не может справиться с одной маленькой стекляшкой.

Вилтарин рассмеялся.

— Аэрон всего на пять лет старше меня — ему семьдесят девять. Что же, по-твоему, и я старик?

Он так легко назвал короля по имени. В этом не было насмешки, только светлая тоска — так вспоминают хорошие времена, которые, как ни старайся, не получится вернуть.

— Не знаю, — я тоже не смог сдержать улыбки, — я тебя не видел.

— Ты, — дверь отворилась, и в камеру вошёл гвардеец, — на выход.

Я неторопливо поднялся и подошёл к альву, вытянув руки перед собой. Тисиновые кандалы сомкнулись на запястьях, и их вечный спутник — слабость — тут же захватила моё тело. Я устало выдохнул и последовал за стражем на встречу с самой большой ныне живущей сволочью альвийского королевства.

* * *

— Послушай, Величество, это ведь тебе нужна моя помощь. Я могу вернуться в камеру.

Лицо и шея короля покрылись багровыми пятнами. С каждой нашей встречей он терял терпение всё быстрее, и от того невозмутимого альва, который несколько дней назад вывалил на меня ворох несправедливых обвинений, почти ничего не осталось.

— Ты слишком дерзок для того, кто стоит на коленях, — процедил он. — Я мог бы приказать вырвать тебе язык.

— Мог бы. Но мы оба знаем, что ты не сделаешь этого.

Аэрон ан Аквилана начал мерить шагами комнату. Полы плаща волочились за ним, собирая пыль и мелкий мусор. Я наблюдал за метаниями короля с равнодушием и скукой — мне-то спешить было некуда.

— Сегодня утром я подписал указ о помиловании, — словно невзначай бросил он.

— Ждёшь, что я поверю на слово?

— Придётся. — Он наконец остановился напротив меня и сложил руки на груди. — Его огласят завтра в полдень.

Я скрипнул зубами. Что ж, похоже, тут у меня и впрямь выбора нет — указ наверняка составлен на альвийском, так что даже если потребую показать подписанный свиток, то всё равно ни слова не пойму.

— Ладно, — нехотя согласился я. — Тогда начнём. Не хочу находиться в твоём обществе дольше, чем необходимо.

— Наши чувства взаимны, отродье.

Это началось на второй день: гвардейцы нагрянули в мою камеру и, ничего не объяснив, приволокли в эту крохотную, заросшую паутиной лабораторию. Оказалось, король передал Гребень на изучение своим магам, только вот стекляшка оказалась очень своенравной. Сами они так и не додумались, как заставить Ольвидуса говорить, так что решили допросить меня.

Но и от меня они почти ничего не добились: не то чтобы я не хотел рассказывать, просто от моего желания общение с Ольвидусом никогда и не зависело. Тогда, вспомнив, что реликвию достали у меня из ладони, кто-то из умников заключил, что в этом и кроется секрет.