Либерцисы. На поверхности

К тому же, мне не давали покоя слова моих отца и… дяди. Один считал, что мама назвала меня, полагаясь на величественное значение имени, другой плевался, говоря, что хуже женщины во всей Альберре не сыскать. Да и сам Ольвидус называл её обманщицей с гнилым сердцем… Тогда я посчитал, что они все разом с ума посходили, но в итоге наивным глупцом оказался я. Все они действительно знали мою мать — мою настоящую мать — и знали, о чём говорят.

Теперь я понимал, откуда у нас появлялись наземные книги и новая одежда по размеру, и для чего она обучала меня общему языку, древней истории и теологии. Она растила Либерциса, чтобы много лет спустя он исполнил своё предназначение.

Я должен был злиться, но я также помнил колыбельные, сказки перед сном и искреннюю заботу. Ни разу мама ни в чём меня не упрекнула ни жестом, ни словом, ни разу не дала понять, что я ей не родной, и сейчас это сбивало меня с толку. Что можно было пообещать женщине, чтобы она стала вероотступницей и взяла на воспитание чужого ребёнка? Чем нужно было ей угрожать? И если Корделия говорила правду, то кто тогда моя настоящая мать?

Ответить на этот вопрос сможет только Вилтарин, но он далеко, и неизвестно, доведётся ли нам встретиться вновь. И всё же я решил надеяться на лучшее. Я обязательно узнаю правду, какой бы горькой она ни была.

В замке провернулся ключ. Щелкнуло, тихо скрипнула дверь, и я невольно затаил дыхание. Это что-то новенькое. Для ужина уже поздно, для завтрака и пыток ещё рано, а больше ко мне никто, кроме надсмотрщика, не приходит.

Гость остановился возле моей кровати. Носа коснулась приторная сладость перламутровой пудры, и я поморщился.

— Какой сюрприз, — пробормотал я, не открывая глаз. — Не могу сказать, что приятный.

— Даже не приветствуешь меня как следует?

— Сейчас ночь, Прима. Я весь день терпел криворукость ваших служителей и устал. Приходите утром.

— Встань!

Меня подбросило вверх на кровати, а через мгновение я уже стоял перед жрицей, отчаянно зевая.

— Это правда не могло подождать до утра?

— Мои ольвиции осмотрели твой дом, — губы Корделии дрогнули, и на миг улыбка превратилась в гримасу. — Где она?

— Кто? — не понял я.

— Жемчужина, — прошипела Верховная. — Тело Адвы. Куда ты её спрятал?!

Я похолодел. Пропажа жемчужины совсем вылетела у меня из головы. Да и с кого бы я спрашивал? Не с палачей же!

— Где она?! — Не дождавшись ответа, Корделия подлетела ко мне и ухватилась за короткую цепь, свисающую с моего тисинового ошейника. Послышался треск, и опостылевшая окова раскололась надвое. Жрица, похоже, даже не заметила этого, а я наконец вздохнул полной грудью, ощущая, как стремительно возвращаются мои силы. Застоявшийся поток вновь побежал по жилам, и я рассмеялся.

— Там, где тебе её не достать!

Я понятия не имел, где жемчужина. До этого момента был уверен, что её забрали прислужники Корделии, но, похоже, я ошибался. Не знаю, зачем ей вообще понадобилась жемчужина, но раз она пришла в такое бешенство, не найдя её, то я ни в коем случае не должен позволить ей добиться желаемого.

— Ты оставил её в Теролане?! — Корделия издала настолько пронзительный визг, что у меня зазвенело в голове. — Маленький ублюдок! Где именно?!

Я только усмехнулся. Всё внутри меня вопило, что женщину лучше не провоцировать, но третью неделю преследующее меня желание выводить из себя окружающих с каждым днём лишь крепло, заставляя вести себя так, будто мне неведом страх.

— Не желаешь отвечать? — Прима кивнула и улыбнулась. — Что ж, тогда я сама узнаю!

Женщина резко вскинула руку и приложила пальцы к моему лбу.

Не знаю точно, сколько мы так простояли. Ничего не происходило, и я начал откровенно скучать. Корделия походила на статую — казалось, она даже перестала дышать. Вдруг жрица сделала судорожный вдох, а затем отдёрнула руку и торопливо попятилась от меня, наступив на собственный подол и едва не упав.

— Прек… Прекрати это! — Жрица выглядела по-настоящему напуганной, и моё веселье разом испарилось.

Векс, лучше бы она кричала и злилась.

— Ты в порядке? — осторожно спросил я.

— Он не мог… — Она тяжело дышала. — Ты не можешь… Это неправда!

Женщина была здесь, но разум её точно находился где-то далеко отсюда. Я почувствовал, как ослабевает её магия. Хотелось действовать, но я заставил себя оставаться на месте. Нельзя позволить ей понять, что я свободен. Пусть только подойдет ближе...

— Этого никогда не произойдёт, — прошептала она. — Я не позволю!

Дико завизжав, Корделия прыгнула на меня. Я сумел уйти в сторону и тут же оказался у неё за спиной. Одной рукой я обхватил её шею, тут же выпуская поток. Лёд в мгновение ока распространился, закрыв нижнюю половину лица жрицы, а я сорвал с неё маску и, не глядя, швырнул себе за спину.

Верховная не сдавалась. Острые когти мелькнули перед моими глазами, и в комнате едва не стало на одного слепого больше. Я чудом успел уклониться и перехватил её запястье. В груди стало горячо, разум заволокло серой пеленой. Я резко сжал кулак. Раздался влажный хруст.

Жрица забилась в хватке, а свободной рукой вцепилась в моё предплечье. Я немного понаблюдал, как на моей коже расцветают кровавые росчерки, а затем склонился к уху Примы и проговорил:

— Я предупреждал, что ты зря стараешься, Корделия. Предупреждал, что пытками ты ничего не добьёшься. Хочешь знать почему? — Движения жрицы стали вялыми, и она издала приглушённое мычание. — Конечно хочешь. Так знай же, что это сделал твой распрекрасный Владыка. Его стараниями теперь я почти не чувствую боли. Мне больше не страшны цепи, лезвия и огонь. Знаешь, я только сейчас понял, что этот скользкий ублюдок знал, что мы с тобой снова встретимся. И он ломал меня, чтобы не смогла сломать ты. — Мне не было смешно, но я заставил себя рассмеяться, и смех мой звучал как шипение. — Он уверял, что я ещё поблагодарю его, но, даровав нечувствительность к боли, он отнял у меня возможность наслаждаться прикосновениями дорогих моему сердцу душ. Я прощался с друзьями в Теролане, но не ощущал мягкости их объятий и тепла их рук. — Голос предательски дрогнул, и я понял, что плачу. — Будьте вы оба прокляты, ты и твой поганый бог.

Не уверен, что жрица дослушала до конца. Она уже почти не сопротивлялась. Осталось лишь чуть сильнее надавить на тонкую шею…

Неожиданно дверь открылась. Я вскинул голову и встретился взглядом с вошедшим.

— Ты?! — воскликнул я, уверенный, что зрение меня подводит.

— Не ори, дурак! — Горцениус выглядел одновременно раздражённым и удивлённым. — Мы, значит, бежим тебя спасать, потому что Соррус врывается к нам и вопит, что тебя храмовники мучают, а ты в это время со жрицами развлекаешься?

— Откуда это вы три недели бежали? Пешком из Фосфориса? — я криво ухмыльнулся и разжал руки. Бессознательная Корделия упала на пол, и я, переступив через неё, подошёл к Горцениусу.

— Слушай, малёк, ворваться в открытую в храм Слышащих — это вообще не стиль Корифенов, — процедил он. — Особенно когда в Сафирее творится векс знает что! Парни сейчас рискуют собой, отвлекая стражу, и, может, ты не будешь вести себя как последний засранец?

— Извини, — выдохнул я и потёр горячий лоб.

— Ладно. — Горцениус махнул рукой и отвернулся. — Времени мало, позже Уннур тебе всё объяснит. Пошли.

Я бросил последний взгляд на Корделию. Лёд растаял. Рот жрицы приоткрылся, обнажая острые зубы. Незрячие бельма напоминали уснувшую рыбу. Я сожалел только о том, что не успел довести дело до конца. Мне не хотелось оставлять за спиной такого врага, и мне ничего не мешало избавиться от неё сейчас, но тогда убийство припишут Корифенам, а этого я допустить не мог — не после того, что они для меня сделали.

— Куда мы идём? — Я догнал Горцениуса. — В Убежище?

— Убежища больше нет, — хмуро ответил он. — Давай, шевели ногами, скоро сам всё узнаешь.

* * *

Уннур, Горцениус, Кирус, Нилар, Корвиниус, Ная. Последние из Корифенов.

Когда ольвиции и глацедии вломились в Убежище, многие решили сдаться на милость Сената и Слышащих. Те же, кто знал о готовящемся восстании, предпочли умереть. Выжившие в тот день по счастливой случайности отправились обыскивать дома членов Сената в поисках каких-то важных переписок, а вернулись на пепелище.

Место, в котором мы находились сейчас, раньше принадлежало какому-то богачу, но уже лет девять стояло заброшенным. Здесь не было защиты от воды, мебель и стены давно обросли ракушками и полипами, а в комнатах поселились рыбы, медузы и несколько осьминогов, но именно это и делало его идеальным укрытием. Обыватели обходили этот дом стороной, и даже патрули сюда забредали редко. Признаться, я удивился, когда, выбравшись из храма через один из потайных лазов, которые так и не удосужились заколотить, Горцениус повёл меня в сторону, противоположную от трущоб. Мы самым наглым образом прошагали по главной дороге от храма до Хрустальной площади, а затем легко затерялись среди особняков в квартале знати.

— Ты уверен, что здесь безопасно? — спросил я у Горцениуса, едва мы переступили порог.

— Абсолютно. Хозяин этого особняка погиб, а его наследник не против, что мы обосновались здесь. Чувствуй себя как дома, малыш Кайриус.

Соррус, благодаря которому корифены и узнали, где я нахожусь, тоже был здесь. Он сменил рясу на обычные жилетку и шаровары, а косички собрал в высокий хвост. Прежними остались только перчатки, которые магус так и не снял, и осмиевый пояс, теперь висящий на его шее. Соррус выглядел невероятно уставшим. Он развалился в кресле и, кажется, дремал. По крайней мере, глаза его были закрыты.

— Значит, это правда…

Мы остались втроём — остальные ушли отдыхать сразу же, как вернулись. Я не мог их винить: попробуй взбаламутить полный стражников храм, безостановочно бегать от них пару часов, а затем ускользнуть так, чтобы не привести за собой хвост. Лично я бы с ног валился, и никакие рассказы о чужих приключениях не заставили бы меня отказаться от заслуженного отдыха.

Но время не терпит, поэтому я рассказал всё тем, кто остался — Уннур и Соррусу. От момента, когда на Хрустальной площади два ольвиция увели меня в храм, до событий сегодняшней ночи. О Корделии, Ольвидусе в моей голове, Альрун, Вейнарменнир и своём отце. О том, чем на самом деле оказался Гребень, и как Селмор умыкнула его у меня из-под носа — на этом моменте Уннур довольно хмыкнула. Я хорошо знал хозяйку, чтобы понять, что такую девушку она бы хотела видеть среди Корифенов.

— Выходит, реликвия где-то в Теролане.

Уннур казалась такой маленькой и хрупкой без своих броских нарядов и любимой янтарной диадемы. Из её облика словно бы вытянули все краски: поблекла золотисто-зелёная чешуя, посерела кожа, волосы потускнели. Это было трудно заметить на её светло-серых волосах, но у виска теперь белела тонкая прядь. Лишь её глаза горели по-прежнему ярко, давая понять — женщина не сдалась.

— Ты до сих пор хочешь использовать её против Сената? — Я сложил руки на груди и слегка приподнял бровь.

Я всё ещё чувствовал себя неуютно, но Уннур настояла на том, чтобы отбросить формальности. Сказала, что слишком уж мало нас осталось, и каждый, кто находится в этом доме, — её семья. А в семье места ундам и вентусам нет.

— Раньше я не понимала, насколько Гребень важен. Просто чувствовала, что эту штуку надо спереть, раз жрицы над ней так трясутся, понимаешь? Но теперь… — Уннур покачала головой. — Всё слишком изменилось, дорогой. Ты совсем ничего не слышал о том, что у нас творится?

— Ирвинг ни о чём таком не упоминал. — Я покачал головой. — Больше узнать было негде. Наземникам совершенно нет дела до того, что у нас тут происходит. Многие о нас даже не слышали, а остальные считают нас монстрами. Альвы рассказывают детям страшные сказки о подводных чудовищах, можешь себе представить?

— Не могу их винить! — Уннур хлопнула себя по бедру. — В общем, жрицы опередили нас. Сделали ход первыми, и Ликирис обезумел. Другие города ещё держатся, но…

— Погоди-погоди, — перебил я. — В каком смысле «обезумел»?

— А ты ничего не заметил, пока шёл сюда?

Я ненадолго задумался и пожал плечами. Странностей хватало, и их я начал замечать ещё дома, когда соседи не вышли посмотреть, кто ошивается в их дворе, и чуть позже, когда Фельциус вёл меня по улицам Ликириса. Тогда я решил, что он приказал надеть капюшон, чтобы мерфолки не видели моего лица, но теперь понял, что сделано это было для того, чтобы мерфолков не видел я. Точнее, не видел того, что их нет. На улицах города было непривычно пусто и тихо, а двери Музыкального холла, который, говорят, основал сам Ольвидус, оказались заколочены. Но всё это ни о чём не говорило — комендантский час вводили и раньше, и после дурацкого закона о допустимой высоте я бы этому не удивился.

— Слепые готовят что-то грандиозное, — серьёзно заговорила Уннур. — Всё началось через пару дней после твоего исчезновения. Ольвиции вламывались в дома, мерфолков хватали прямо на улицах и уводили в тюрьму из-за подозрений в заговоре против Сената, и больше всего, как обычно, досталось трущобам. Тогда же жрицы ежедневно стали покидать храм и проповедовать. Они говорили, что Либерцис достиг совершеннолетия и прямо сейчас сражается за возвращение Ольвидуса…

— Сражаюсь! — насмешливо фыркнул я.

— Это серьёзно, Кайриус! — Уннур ударила по спинке кресла Сорруса, и тот подскочил на месте. — Мерфолки сидят по домам, на улицу разрешено выходить только в девятый день недели, когда купцам и ремесленникам позволили открывать свои лавки. Те, кто не проникся проповедями, попали в тюрьму, и прямо сейчас их там перевоспитывают — точно так же, как пытались тебя! Слышащие уверены, что пророчество исполнится, и готовятся к войне с наземниками!

— Они обречены на провал. Во-первых, — я принялся загибать пальцы, — пророчество — это выдумка. Вот он я, здесь, хотя, по словам жриц, должен находиться в Теролане. Во-вторых, откуда они возьмут столько мерфолков, чтобы противостоять армии Златоцветных лугов? Во всей Сафирее не наберётся и трети от их числа. На одной только вере далеко не уйдёшь.

— У нас для тебя плохие новости.

Уннур полезла в свою поясную сумку и долго копалась в ней, прежде чем протянуть мне серебряную с голубым отливом жемчужину.

— Как? — прошептал я, подхватывая её с чужой ладони. — Я думал, что её забрали храмовники.

— Её забрал я, — тихо сказал Соррус, выпрямляясь в кресле.

— Ты? Но зачем? — не понял я.

— Что тебе известно о священниках Ольвидуса? — вновь вступила в разговор Уннур.

Я пристально посмотрел на магуса, а затем вновь на Уннур и неуверенно улыбнулся.

— Это шутка?

— Похоже, что кому-то из нас весело? Ну же, дорогой, мы должны услышать, что тебе известно. Обыватели наверняка знают меньше тебя, и я хочу понять, как глубоко мы в увязли в дерьме.

— Ну-у-у, — я в задумчивости закусил нижнюю губу и нахмурился, вспоминая, — кроме того, что священники проводят отпевания? Честно говоря, ничего. Только то, что это магусы, которые завалили целительские экзамены.

— Ах, вот оно как! — воскликнул Соррус, вскочив на ноги. — Прекрасная ложь, не подкопаешься!

— Держи себя в руках! Я думала, спустя столько лет это уже не должно задевать тебя так сильно.

— Но оно задевает!

— Да в чём дело-то? — вмешался я.

— Нет! Я начну, а ты пока успокойся. — Уннур предупреждающе подняла руку, не позволив Соррусу ответить, и повернулась ко мне. — Ты прав, дорогой, священники и впрямь проводят отпевания и всякие погребальные ритуалы. Верно и то, что это бывшие целители… Не лезь! Возьми себя в руки, векс тебя дери, иначе я поставлю тебя в угол!

Странным образом угроза подействовала — Соррус, надувшись, плюхнулся обратно в кресло.

— Так вот, — продолжала Уннур, — это бывшие целители, но экзамены они не заваливали. Напротив, оказались настолько хороши, что прошли ещё один, тайный экзамен. Догадываешься какой?

Холодок пробежал у меня по позвоночнику. Я запустил руку под волосы и потёр шею. Я догадывался. Есть только одно искусство, в котором может преуспеть лишь целитель, и никто другой. Но лучше бы мне ошибаться.

— Некромантия, — горло сдавило, и я вновь очутился в Гибельном лесу. Моего уха касалось смрадное дыхание душегонцев, а из потной от страха ладони выскальзывала рука Янира…

— Верно, — голос хозяйки вернул меня в настоящее. — Покажи ему, Соррус.

Магус выпрямился и тяжело вздохнул. Медленно, мучительно медленно он ухватился за пальцы на перчатке и потянул вверх. Его кожа была тёмной, почти чёрной, и всё же она не смогла скрыть сетку пульсирующих фиолетовых вен и такие же ядовито-фиолетовые когти.

— Так вот как ты смог исцелить меня, — пробормотал я.

— Священника позвали лишь потому, что твоя рука уже достигла стадии гниения, — глухо отозвался Соррус. — Целитель не смог бы помочь, но мы умеем работать с… неживым материалом.

— А я посчитал, что вас обучают какой-то особой технике…

— Дело всего лишь в мёртвом теле, — магус торопливо натянул перчатку. — Мы лишь переводим его в новое состояние, скажем так, более сохранное. Во что-то столь же долговечное, как мрамор или алмазы, понимаешь? Но жемчуг… О, жемчуг романтичнее, правда ведь? Отлично перекликается с легендой о детях Ольвидуса.

— И тогда заплакал Он, и рассыпались жемчужины из глаз Его. Так появились первые мерфолки, — вспомнил я. — Моя мать была Слышащей. Когда я был маленьким, она рассказывала, что по цвету и форме жемчужины можно судить о деяниях мерфолка при жизни.

— В каком-то смысле она была права. Видишь ли, всё дело в душе. Даже после смерти в теле остаётся её частичка, благодаря которой мы и можем творить свою магию. Именно она позволяет поднимать мертвецов.

— То есть душа моей матери здесь?

— Частичка, — с нажимом поправил Соррус. — И её слишком мало, чтобы вернуть твою мать к жизни по-настоящему. Но я могу уберечь её от оживления. Ты ведь знаешь, что в Этермиуме хранятся тысячи жемчужин?

Я кивнул. У альвов принято возвращать тела земле, у людей — предавать огню, а у нас жемчужина проводит в родном доме лишь первую неделю, чтобы все родственники и близкие успели отдать усопшему последние почести, а дальше семья обязана передать её в Этермиум. Это огромная галерея, где хранятся жемчужины не только из Ликириса, но со всей Сафиреи.

— Это склад.

— Прости? — Я решил, что мне послышалось.

— Это склад, — повторил он. — Склад тел. Ты был прав — мерфолков не хватит, чтобы воевать против наземников. Но что, если жемчужины вновь станут телами и кто-то поднимет их? Что, если за спиной Владыки Ольвидуса встанут десятки тысяч мертвецов, которых не тронуло время? Всё ещё крепкие связки, мышцы и никаких признаков гниения? Что, уравнивает это наши с наземниками шансы?

Я почувствовал, как пол уходит из-под ног, и, чтобы не упасть, опустился прямо на пол. Хозяйка Корифенов, до сих пор не вмешивающаяся в наш разговор, подошла ближе и сжала моё плечо.

— Сколько в Сафирее некромантов? — прохрипел я.

— Достаточно, чтобы поднимать по три тысячи солдат в день, — ответил магус, — но вопрос в том, станут ли они.

Я непонимающе уставился на Сорруса, но он отвёл взгляд.

— Я был так счастлив, когда у меня нашли дар. И мои родители были счастливы, ведь они знали, что я мечтал стать целителем с тех самых пор, как научился говорить. Но я… был чересчур амбициозен, и высшие магусы в Университете заметили это. Другие священники… Некроманты… Они в большинстве своём такие же, как я. У нас отобрали мечту, Кайриус. У нас был иллюзорный выбор — некромантия или смерть. И я каждый день жалею, что не выбрал второе.

Соррус резко поднялся и стремительно покинул комнату.

— Прости его, — проговорила Уннур, всё ещё держа ладонь на моём плече. — Он устал.

— Понимаю, — кивнул я. — Все мы устали.

— Теперь ты знаешь, насколько высоки ставки. Наше дело живо, пока есть хоть кто-то, кто может сражаться, но в нашей борьбе не будет никакого смысла, если Ольвидус возродится. Нас всех отправят воевать с наземниками.

— Предлагаешь вернуться в Теролану и найти Гребень? Я думал, что тебе здесь нужен каждый мерфолк.

— Правильно думал. Мне действительно важен каждый, особенно сейчас, когда от Корифенов почти никого не осталось. Сейчас ты — мой лучший вор. Сам знаешь, Горцениус великолепный мошенник, но действовать скрытно он не умеет, а Нилар хороша в дипломатии, а не в открытии замков. Кирус, признаться, меня немного пугает — парень сам не свой после нападения на Убежище, и всё время норовит с кем-нибудь подраться, его нельзя отправлять на дело. Корвиниус и Ная талантливы, но им не хватает опыта, так что я была бы счастлива, если бы ты остался. Но ты единственный, кто сможет пойти туда и предотвратить беду. Или хотя бы попытаться. Я не стану тебе приказывать, Кайриус, и поддержу любое решение. Выбор есть, и он за тобой.

Взъерошив напоследок мои волосы, она вышла из комнаты. Оставшись в одиночестве, я раскрыл ладонь и посмотрел на жемчужину.

Без меня Гребень не попал бы на Поверхность. Корделия собиралась отправить меня прямо на Мерцающую гору и хотела этого так сильно, что я почему-то решил, что без меня Ольвидус не сможет вернуться. Но что, если моя роль уже сыграна, и всё остальное, чем бы оно это остальное ни было, сможет сделать Ирвинг, чей отец был уверен, что его сын — Либерцис? К тому же мне не давали покоя слова Вальды и её непоколебимая уверенность в том, что в Теролане реликвию оставлять нельзя. Ещё Гребень зачем-то был нужен альвийскому королю, а сколько ещё может найтись таких одержимых, кроме него, кто начнёт охоту за филактерией и выйдет на наземных мятежников? На Альрун. На Вилтарина. На Янира. Как я смогу спокойно жить дальше, зная, что они пострадали по моей вине?

— Что бы сделала ты, мама?

На жемчужину упал непонятно откуда взявшийся луч света. Ярко полыхнул голубым круглый бок, заплясали на гладкой поверхности серебряные искры, и я улыбнулся.

Уннур права — у меня есть выбор. И я сделаю его прямо сейчас.

— Я возвращаюсь.