Либерцисы. На поверхности

— Я дома, — сдавленно прошептал я.

Пригнувшись, чтобы не удариться лбом о притолоку, я вошёл внутрь. Дом встретил меня темнотой и безмолвием. Я осторожно ступал по коридору, боясь нарушить своими шагами хрупкую тишину. Миновал свою комнату, затем учебную, в которую должен был переселиться, когда подрос, но почему-то так и не сделал этого, и наконец остановился перед маминой комнатой. Сделав глубокий вдох, я заглянул внутрь.

Время здесь застыло. Казалось, я только вчера покинул эти стены, бросив в изножье кровати сменную одежду, а на невысоком столике — стопку книг и комплект запасных отмычек. Я перевёл взгляд на комод, и в голове зазвенело, а ноги стали ватными.

На комоде, сколько я себя помню, был алтарь. Ничего особенного: небольшая фигурка Змея, олицетворяющая Ольвидуса, и изображающая его же потёртая мозаичная фреска. Попав в немилость Слышащих, мама не отреклась от своего бога, не обозлилась на сестёр по вере — мама вообще злиться не умела, — так что место поклонения в нашем доме было обустроено не для вида, как у других немногочисленных неверующих. По крайней мере, так было, когда мама была жива.

После её смерти я не стал ничего менять, только в приступе какой-то детской обиды развернул фигурку к стене — не желал лицезреть морду ненавистного существа. Но было на алтаре ещё кое-что: небольшая резная подставка из кости какого-то наземного зверя с перламутровыми вставками, которую я купил в квартале ремесленников за сотню лакрим[68]. Конечно, я мог бы просто стащить её, но мне казалось неправильным дарить краденное, поэтому я с лёгкостью расстался с частью накопленных за три года денег, выбрав самую дорогую вещь на прилавке. Вернувшись домой, я водрузил подставку на алтарь, а на неё возложил серебряную с голубым отливом жемчужину, чтобы и после смерти мама была рядом со своим, пусть и ненавистным мне, богом.

Перламутр на подставке лениво переливался в сиянии светочных камней. А вот жемчужины на ней не было.

— Вентус.

Вздрогнув, я резко повернулся, едва не опрокинув комод. Единственный выход из комнаты перекрывали ольвиции, и, судя по напряжённым позам, они сюда не просто поговорить пришли.

— Не ждал сегодня гостей, — еле ворочая языком, пробормотал я.

— Капитан Фельциус, к вашим услугам, — представился стоящий впереди ольвиций. Его волосы отливали синевой, хотя, может, это проделки светочных камней. — Прима знала, что вы будете здесь.

Что ж, следовало ожидать, что фанатичка захочет поговорить со мной. Но как же быстро она узнала… Похоже, визит к Уннур придётся отложить.

— Правда? Не припомню, чтобы сообщал ей о своём возвращении.

— Прима знает обо всём, что происходит в Сафирее, — челюсть капитана напряглась, — и за её пределами. Она ожидает в храме. Нам приказано сопроводить вас.

— Сопроводить? — насмешливо переспросил я. — Или взять под стражу?

— Если потребуется, — спокойно сказал ольвиций. — У меня есть дозволение использовать любые средства, чтобы доставить вас на высочайшую аудиенцию. Поверьте, вентус, приказ я исполню.

Я ещё раз внимательно осмотрел незваных гостей. Шестеро молодых мужчин, и каждый выше меня по меньшей мере на голову и шире в плечах раза в три. Успешный побег был возможен, только если они все разом ослепнут, оглохнут и лишатся конечностей. А ещё превратятся в бестелесных духов. И это, к сожалению для меня, сценарий маловероятный. Я тяжело вздохнул и ущипнул себя за переносицу.

— Полагаю, выбора у меня нет?

— Есть, но варианты вам не понравятся. Я бы посоветовал вам согласиться пойти со мной.

— Тогда ведите.

Я шагнул навстречу капитану. Он принял от одного из стражей объёмный свёрток и, развернув его, накинул мне на плечи серый плащ.

— Вы сделали верный выбор. Я искренне рад, что мне не пришлось применять силу, — сказал он, застёгивая плащ у меня под горлом. — Наденьте капюшон. Готовы? Тогда прошу следовать за мной. И, для вашего же блага, постарайтесь не поднимать голову.

Я подавил малодушный порыв осмотреть комнату в последний раз и пошёл за капитаном. Быстро преодолев короткий коридор, мы вышли наружу. Плащ больше напоминал мешок — он оказался безнадёжно мне велик, его подол волочился по дну, поднимая песок, а капюшон полностью скрывал лицо и нависал так низко, что видел я только задники лёгких сапог идущего передо мной капитана Фельциуса.

К храму мы шли не главными дорогами — это я понял по отсутствию узорной плитки под ногами. Песок трущоб закончился, превратившись в щербатый камень квартала рабочих, затем в гладкий булыжник квартала купцов, и я едва не рассмеялся. Вексов ольвиций вёл меня тем же путём, каким я, если бы успешно украл Гребень, должен был уйти из треклятого храма, только в обратном порядке! Что это, насмешка Примы или случайность?

— Вам бы почистить тут, — проворчал я, медленно поднимаясь по скользким ступеням и придерживая плащ, чтобы не наступить на него. — Позорище.

— Прошу прощения? — Капитан не остановился и даже не обернулся, но в его голосе я уловил угрозу. — Вы что-то сказали?

— Я спросил, не проводился ли в моём доме обыск, вентус?

Раздался противный скрежет — это приоткрылись главные двери храма, чтобы впустить новоприбывших.

— Можете снять капюшон, — разрешил Фельциус, как только мы вошли внутрь и оказались среди серых с золотыми прожилками стен. — Касательно вашего вопроса: нет, вентус, ваш дом не обыскивали. У вас есть подозрения, что кто-то пробрался туда в ваше отсутствие?

— Нет, — процедил я. — Всего лишь праздное любопытство, капитан.

Капитан ничего не ответил. Он пошёл вперёд, я поплёлся следом.

И опять полетели мимо одинаковые, скучные, запутанные коридоры. Как и в прошлый раз, дороги я совершенно не запомнил. Подозреваю, и сами обитатели храма здесь не ориентировались и оказывались в нужном месте лишь по желанию самой святой обители, иначе я такой заковыристый путь объяснить не мог. Мы остановились перед дверью, ничем не отличающейся от других дверей, коих в этом храме было не меньше сотни, и из неё вынырнула крохотная фигурка — девушка в простом сером одеянии с широкими рукавами, та самая, что в прошлый раз провожала меня в Звёздное святилище, а затем весьма неудачно попыталась проводить к выходу. Как же её звали?.. Совсем вылетело из головы. Девушка молча отступила в сторону, приглашая войти.

Комнатка встретила нас голыми стенами, лишь ближе к дальней стене стоял высокий круглый столик с графином и парой кубков, да в углах и под потолком мерцали холодным серебристым светом несколько потоковых шаров.

— Прима, ваш гость здесь, как вы и приказывали. — Капитан опустился на одно колено и приник губами к подолу женщины.

— Благодарю вас, капитан. Прошу, оставьте нас. Этот юноша — истинный сын Глубин и не причинит мне вреда.

— Я буду ждать за дверью. — Поднявшись и смиренно склонив голову, капитан направился к выходу, напоследок бросив на меня предупреждающий взгляд, который я с удовольствием проигнорировал.

Дверь мягко закрылась. Мы с Примой остались наедине, но разговор никто из нас начинать не спешил.

Какой-то внутренний упрямый баран взбрыкнул во мне, и мне вдруг нестерпимо захотелось испытать терпение женщины, проверить, надолго ли её хватит, если я откажусь следовать нелепым правилам. Поэтому я неторопливо расстегнул горловину плаща и, не глядя, швырнул этот старый мешок куда-то в сторону, а затем выпрямился, размял шею и нагло посмотрел в лицо Верховной.

Она ни капли не изменилась: всё те же украшенные жемчужными нитями тёмно-серые волосы, та же перламутровая маска, увенчанная растущими назад небольшими рогами, и та же искусственная улыбка. Только прежнее дымчато-белое платье сменило другое, глубокого синего оттенка, который казался почти что чёрным. Эти сшитые между собой куски полупрозрачной ткани не оставляли воображению никаких шансов — с таким же успехом жрица могла вообще ничего не надевать.

— Обойдёмся без облизывания подола? По-моему, слюны вашего капитана там уже достаточно, а мне, признаться, рядом с вашим платьем даже дышать страшно.

— Как угодно. — Жрица повела тонкими плечами и, отвернувшись, направилась к столику с графином. — Вина?

— Нет, благодарю, — отказался я и, сложив руки на груди, расслабленно привалился к стене.

— Ты не знаешь, от чего отказываешься, юноша, — пропела она, наполняя кубок. — Это «Сердце Владыки».

— У вашего Владыки нет сердца. — Я с трудом подавил зевок. К чему эти прелюдии?

— Он и твой Владыка тоже. — Жрица пригубила вина и медленно облизала губы. — Яд сапфировой змеи, вытяжка из небесных водорослей, девятнадцатилетняя выдержка. Его изготовили в девятый день Звенящего льда одна тысяча семьсот восемьдесят первого года эры Освобождения, прямо в день твоего рождения. Таких бутылок всего девять, и…

— Вы позвали меня, чтобы выпить вина? — не выдержал я. Замечание про день рождения мне совсем не понравилось, и я больше не желал слушать льющийся из уст Верховной бред.

— Это сделало бы предстоящий разговор приятнее. И проще для нас обоих, — вздохнув, проговорила Корделия. Плавно поставив кубок на стол, она вновь повернулась ко мне и замерла, сцепив перед собой руки в замок. — Но раз тебе так не терпится… Догадываешься, зачем я позвала тебя?

— Полагаю, чтобы мы могли обсудить судьбу реликвии, которую вы так любезно позволили забрать из Звёздного святилища и унести в Теролану.

Повисла тишина. Наконец жрица улыбнулась, на этот раз широко и искренне, и было это похоже на звериный оскал.

— Давно ты понял? — Корделия поправила и так идеально уложенные волосы.

— Не очень. На самом деле, до меня дошло, только когда Ирвинг упомянул, что ваша предшественница наказала ему ждать Либерциса с Гребнем и готовиться к его приходу.

— Предшественница! — Корделия прыснула и звонко рассмеялась, прикрыв нижнюю часть лица плавником. Я приподнял бровь, не понимая, что её так развеселило. — Ах, Ирвинг! Иногда он увлекается и совершенно не следит за своим языком.

Стряхнув невидимые пылинки с юбки, Прима продолжила:

— Значит, магус поведал о твоей роли в возвращении Владыки? Рассказал о том, что Гребень надлежит отнести к Мерцающей горе в Тенистых лесах?

— Да.

— Быть может, он что-то упустил? Не объяснил, насколько это важно?

— О нет, он был весьма убедителен. — Я пожал плечами, вспоминая безумное пламя слепой веры в глазах старого магуса.

— Ох, Кайриус. — Корделия тяжело вздохнула и покачала головой. — Мой бедный, бедный мальчик. Прошу, подойди.

Я не двинулся с места. Что будет, если я не выполню приказ? Позовёт ли она ольвициев? Подойдёт ко мне сама?

Если бы Корделия могла читать мысли, то она бы ответила: «Ни один из этих вариантов». Но женщина лишь хмыкнула.

— Я попросила тебя подойти ко мне.

— Ага, я слышал, — кивнул я, продолжая стоять у стены.

— Я сказала, подойди!

Моё тело рвануло вперёд, и в следующее мгновение я уже стоял перед жрицей. Улыбнувшись, она положила холодную ладонь на мою скулу и легонько надавила на чешуйки, а через мгновение моя голова резко дёрнулась в сторону. Удар был такой силы, что захрустели шейные позвонки, но боли я всё ещё не чувствовал, поэтому позволил себе усмехнуться. Я провёл языком по зубам, проверяя, все ли целы, а затем большим пальцем утёр кровь с разбитой губы.

— Как ты посмел отказаться?! — прошипела Корделия. — Как посмел отречься от предназначения и сбежать в Ликирис?!

— Предназначения?! — Я дико воззрился на жрицу. В ушах загрохотало. — Я не соглашался быть мальчиком на побегушках! И точно не желаю быть частью дурацкого пророчества!

— Проклятая Адва! — невпопад закричала Верховная, топнув ногой. — Лживая дрянь всё испортила, чтоб её душа вечно страдала в Бесцветных Глубинах!

— Да как ты!.. — не своим голосом заорал я, понимая, что сейчас сделаю то, что должен был сделать ещё два месяца назад — прикончу верховную тварь.

— На колени!

Ноги сами собой подогнулись, и я рухнул с высоты собственного роста, гулко ударившись коленями о каменный пол. Корделия стояла в вихре бешено вращающегося серебряного потока. Она тяжело дышала, волосы растрепались, несколько украшающих их жемчужных нитей сорвались вниз и остались лежать, тускло поблёскивая под её ногами.

— Пусти! — рявкнул я.

Я попробовал призвать собственный поток, но всё, чего добился, — заморозил пол и воздух вокруг себя. Тогда я попытался подняться, но жрица вскинула руку, сжимая кулак, и я поперхнулся воздухом. На мои плечи словно бы упала мраморная плита, и мне пришлось опереться руками об пол, чтобы уберечь позвоночник от перелома.

— Я буду говорить, а ты — слушать!

— Я отказываюсь слушать, как ты поливаешь грязью мою мать!

— Она не твоя мать, глупый мальчишка! — завизжала Корделия.

Развернувшись, она смахнула на пол бутылку вина и кубки и опрокинула столик. Раздался треск ломающегося дерева и звон осколков. По полу, заполняя собой выбоины и стыки между плитами, медленно растекалось голубое вино.

Мне показалось, что это кровь.

— Чего? — Злость уступила место растерянности.

— У неё была только одна задача — подготовить тебя к великой миссии! — Жрица запустила руку в мои волосы и рванула вверх. Теперь я смотрел на перламутровые узоры маски. Корделия заговорила, и каждое слово ощущалось, как плевок яда: — Она всегда была слабачкой! Я знала это, но она уговорила дать ей шанс, и я не могла не послушаться! И вот к чему это привело! Сердобольная дура привязалась к тебе! Вообразила, что она и впрямь твоя мать!

— Она обучала меня…

— С этим бы справилась даже самая никчёмная из жриц! — Она оттолкнула мою голову и принялась расхаживать от стены к стене, словно загнанный в клетку зверь.

Корделия превратилась в смазанное тёмно-сине-серебряное пятно. Я смотрел на неё, но не видел. О стенки черепа набатом билось:

Она не твоя мать, глупый мальчишка!

Она не твоя мать!

НЕ ТВОЯ МАТЬ!

Да не может этого быть! Стерва сказала это просто, чтобы задеть меня. Векс, и у неё получилось! Её словам нельзя верить — Корделия насквозь пропитана ложью.

— Ничего, всё в порядке. — Женщина перестала метаться. Судорожно втянув воздух, она обняла себя руками. — Ничего непоправимого пока не произошло, у нас ещё есть время. Встань!

Чья-то невидимая рука дёрнула за верёвочки, и я оказался на ногах. Корделия подошла ближе. По моей шее побежали мурашки. Жуть. Я не понимал, как незрячая это делает, но точно знал, куда направлен её взгляд.

— Лицо не повреждено, это не может не радовать, — пробормотала она, обхватив мой подбородок тонкими пальцами. Нестерпимо хотелось сбросить её руку, но магия не позволила пошевелиться. — А вот рука… — Корделия принюхалась и брезгливо поморщилась. — Прогнила до кости. Это недопустимо. Придётся позвать священника.

— Чтобы отпеть мою конечность? — хохотнул я. Ситуация не казалась мне смешной, но была настолько абсурдной, что я не сумел сдержаться. Да и не хотел, если честно. — Не старайся, жрица, это магический ожог. Можно оставить как есть или отрубить. Священник тут не поможет.

— Ты не знаешь, на что способны верные слуги Владыки. — Корделия холодно улыбнулась, а затем заправила выбившуюся прядь волос мне за ухо, заставив меня вздрогнуть — однажды так сделал Ольвидус, и мне показалось, что я вновь вернулся в тот кошмар. — А теперь слушай. Ты готов слушать?

— Будто у меня есть выбор, — выдавил я.

— Ты прав. Его нет. До исхода Туманных сумерек времени предостаточно, и я исправлю то, что натворила моя сестра. Пока тебя не было, я не сидела сложа руки, и теперь каждая рыба в Сафирее знает, что Либерцис достиг совершеннолетия и начал свою миссию. О тебе говорят даже в Фосфорисе, — она обхватила мой затылок и притянула к себе, горячо зашептав на ухо, — и ты станешь для всех идеальным Либерцисом. Оправдаешь ожидания своего народа, став настоящим героем из легенды. Я лично позабочусь об этом, и, когда Владыка вернётся, Он возвысит меня.

— Уверена, что я стану плясать под твою дудку?

— Станешь. — Корделия отстранилась и неискренне улыбнулась. — Мы начнём твоё перевоспитание сегодня же. Капитан!

Дверь тут же распахнулась, словно ольвиций только и ждал команды. Прима отозвала поток, и я почувствовал, что вновь могу двигаться, но прежде, чем я смог хоть что-то сделать, на мою здоровую руку нацепили кандалы.

— Уведите. И пошлите за священником. Нашего героя следует осмотреть, но сначала пусть зайдёт ко мне.

Прима подошла ближе и вкрадчивым шёпотом пообещала:

— Ты не посмеешь сломать то, что я выстраивала всю свою жизнь. Если понадобится, я уничтожу тебя и соберу вновь из осколков, но ты подчинишься. К исходу Туманных сумерек Владыка получит своего весцелия.

* * *

— Либерцис.

Я поднял голову. Как следует разглядеть гостя, пришедшего с дотошным капитаном, мешали растрепавшиеся волосы, но не узнать его было невозможно. Я оскалился.

— А вы не торопились, магус. Я вишу тут уже два дня, — я показательно дёрнул руками, и цепи, которыми я был прикован к стене, тяжело звякнули, — жду вас.

— Теперь я здесь, сын мой. — Серые губы Сорруса растянулись в знакомой неприятной улыбке. — И я бы незамедлительно хотел приступить к осмотру. Капитан, будьте добры, снимите с него эти жуткие цепи и оставьте нас.

— Ради вашей же безопасности, магус, не думаю… — начал Фельциус, с опаской косясь на меня, но Соррус не дал ему закончить.

— Уверен, этот достойный юноша ничего мне не сделает. Только не в своём плачевном состоянии. Я позову вас, когда мы закончим.

Капитан нехотя подчинился. Недовольное выражение его лица позабавило меня, так что, когда он начал открывать кандалы, я резко подался вправо, натягивая цепи, и звонко клацнул зубами возле его лица. Фельциус дёрнулся и почти выругался, но взял себя в руки и, подобрав с пола обронённые ключи, вернулся к замку, а я тихо засмеялся.

Два дня назад бедняга Фельциус по приказу сумасшедшей жрицы притащил меня сюда, и я, в приступе то ли злого веселья, то ли крайнего отчаяния, решил сделать что-то странное и по итогу едва не прокусил зануде ухо. Кто же знал, что капитан ольвициев окажется таким трусом и у меня появится хоть какое-то развлечение?

— Будьте осторожны, магус, — пробормотал он, поспешно пятясь к выходу, пока я, выдавливая из себя смех, медленно сползал вниз по стенке. — Сами видите, он не в своём уме.

— Не беспокойтесь, капитан. Я тоже немного не в своём уме.

Дверь за капитаном громко захлопнулась. Я перестал смеяться. Соррус приблизился и, глядя на меня сверху вниз, снисходительно хмыкнул.

— Рад видеть вас, сын мой.

— Не могу ответить взаимностью. И не зовите меня так. Лучше просто по имени.

— Как будет угодно. Всё же я ненамного старше и мог бы быть вам старшим братом, но никак не отцом. Позволите осмотреть вашу руку?

Я пожал плечами. Магус присел рядом и принялся ощупывать мою руку — каждое прикосновение оставляло на его перчатках кожу, кровь и гной.

— Я прибыл в святую обитель два дня назад, — тихо признался он, — но у Примы нашлись для меня более срочные дела.

Я усмехнулся. Конечно, стерва просто решила проучить меня, и я провёл эти дни прикованным к стене, без еды и воды. Жажда меня, как ни странно, мучила не сильно, а вот сухая кожа — да. Я знал, что в этот раз боли от потрескавшейся кожи не будет, но последствия не заставят себя ждать. Рука, которую сейчас осматривал магус, уже не слушалась меня, и я не хотел, чтобы та же участь постигла любую другую часть моего тела.

— Магический ожог, — пояснил я. — Целителям не под силу исправить подобное. Вы только впустую потратите своё время.

— Верно, целителям подобное не под силу. Но я не целитель. — Магус говорил серьёзно, глядя мне в глаза. Он больше не улыбался, и на короткое мгновение даже показался мне приятным. — То, что гниение ещё не перешло на торс и шею — настоящее чудо. Вам просто повезло. Я остановлю увядание и обращу его вспять, но вернуть руке первозданный вид не смогу. Останется шрам.

— Вы это серьёзно? — Я слегка подался вперёд. — Правда можете это исправить?

Соррус кивнул. Ладно, будь что будет!

— Делайте, что нужно.

Руки магуса, ярко вспыхнувшие серебром, зависли над моим плечом. Какое-то время ничего не происходило, но затем моя кожа начала стремительно светлеть, язвы рассосались, а острый запах гниения стал слабеть, пока не пропал совсем. Только часть плеча в том месте, где его коснулся магический огонь, потемнела, из светло-голубой став сапфирово-синей, и слегка бугрилась неровным шрамом.

— Поразительно, — прошептал я, медленно сжимая и разжимая кулак. — Как… Как вам это удалось?

— Вам не понравится ответ. — Соррус покачал головой. — Оставим это откровение для нашей следующей встречи, вентус.

— Не думаю, что она случится, — пробормотал я, рассматривая своё теперь уже здоровое предплечье так, словно увидел его впервые.

— Как знать, как знать, — загадочно произнёс магус, а затем подался ближе ко мне и торопливо прошептал: — Вы нужны нам, Кайриус. Не сдавайтесь.

Я вскинул голову, посмотрев прямо в серебряные глаза Сорруса, но спросить, что он имел в виду, не успел. Магус с ловкостью, достойной вора, вскочил на ноги, а через мгновение уже стоял у двери, заискивающе глядя на застывшего на пороге Фельциуса.

— Я доложу Приме, что вы выполнили её просьбу, магус, но, простите, проводить не могу.

— Вы так любе-е-езны, капитан! Ничего страшного! Этот скромный служитель не заблудится в обители его Владыки.

Соррус проскользнул мимо капитана и скрылся за дверью. Послышались его удаляющиеся шаги, и всё стихло. Фельциус напряжённо посмотрел на меня. Его кадык дёрнулся, и я решил, что такой шанс упускать нельзя.

— Загадка! — рявкнул я, заставив капитана дёрнуться. — Отгадаешь — я сам залезу в кандалы, а если нет… — Я оскалился. — Что ж, дружочек, тогда мы с тобой немного по-тан-цу-е-е-ем.

* * *

— Я… Прима, клянусь, я всё перепробовал!

Кажется, жрица что-то ответила. Я не расслышал. Перевернувшись на другой бок, я снова попытался уснуть.

— Ему выдирали ногти, срезали кожу, ломали пальцы и ноги, прижигали калёным железом, а он только смеётся! Вы желаете, чтобы я приручил чудовище, но это невозможно!

И снова спокойный ответ, который я не разобрал. Но мне это и не было нужно, чтобы знать, что произойдёт дальше. Я предусмотрительно зажал уши.

— Нет! Нет, я справлюсь! Дайте!.. Мне нужно время! Прошу, дайте ещё один шанс, только од… Нет, пожалуйста! Пощадите! Не надо! Нет!..

Дальнейшее перешло в неразборчивый вопль. Тяжело вздохнув, я перевернулся на спину и спрятал лицо в сгибе локтя.

После исцеления руки меня перевели в другую комнату. Здесь меня ждали кровать, низенький стол, за которым я мог есть, сидя на полу, и даже отхожее место за отдельной перегородкой. Это могло бы стать отличным местом отдыха, если бы не одно «но» — моя новая обитель находилась в подвале и соседствовала с пыточной, в которой я проводил большую часть времени. Шкафы с инструментами, голый металлический стол с ремнями и такой же стул — всё это так напоминало обстановку из «пыточной» Ольвидуса, что, впервые войдя туда, я не смог сдержать разочарованный стон. Этот ленивый бессмертный даже не удосужился придумать что-то новенькое!

— Ну что вы, что вы! Поберегите голос, мы ещё не начали!

Пыточных дел мастер гнусно ухмылялся, затягивая ремни на моих запястьях, и в предвкушении облизывал губы. Наивный бедняга решил, что я испугался. Тем утром он ещё пребывал в счастливом неведении, а к вечеру рвал на себе волосы и едва не плакал.

Вот и сейчас он… Нет, не плакал — рыдал и выл, пока Корделия наказывала его за моё непослушание. За три недели это уже третий не справившийся палач, и я знал, что завтра меня встретит новый мерфолк, уверенный в том, что уж у него-то точно всё получится.

Что ж, хоть какое-то развлечение.

Мысли же мои всё это время были заняты словами Корделии о моей матери. Первые дни я только злился, уверенный в том, что жрица солгала. Чуть позже, когда чувства поутихли, а разум устал от бесконечной ругани с самим собой, я принялся вспоминать.

Опальная Слышащая Адва… Что я, по сути, знал о ней? Кроткий нрав, скромная натура, великая вера в отвернувшегося от неё бога. Но какой она была до моего рождения? Теперь, когда я знал, кто мой отец, я понимал, как можно было потерять голову: младший брат короля, магистр пространственной магии, любимец своего народа. Я понимал, как любая другая жрица, встретив такого альва, могла нарушить обет верности Ольвидусу. Любая — но не моя мать.

Она возносила Ольвидусу мольбы. Не за себя — за других, даже тех, кто, по-моему мнению, не был этого достоин. Она восхваляла его, но я ни разу не слышал, чтобы она просила прощения или каялась. Моя мама всегда любила Ольвидуса, и ни один смертный мужчина в этом мире не смог бы заменить его.