Полонное Солнце. 2

Понимая это, один из напавших быстро развязал веревки у горла и скинул свой плащ на песок, прямо под ноги Юну. Мигом открылась его мощная фигура и лицо. Юн мог с уверенностью сказать, что не знает этого человека. Коротко стриженный, в рубахе без рукавов и в залатанных кожаных штанах, тот выхватил нож, показывая острие парню и улыбаясь. Тут и второй неизвестный ратник скинул с плеч мешающие ему одежды и оказался точной копией первого. Они теперь подходили с двух сторон. Юн начал отступать, и они бросились на него одновременно. И в это мгновение Гато с криком "Лови, парень!" догадался кинуть ему небольшую деревянную палицу.

Юн ловко поймал ее одной рукой и тут же нанес удар по шее одному из напавших. Второй получил дубиной в грудь и согнулся. Юн размахнулся и шарахнул его по спине, одновременно ударив ногой первого, успевшего уже прийти в себя и попытавшегося встать. Оба повалились на песок. Юн отбросил палицу в сторону. Подошел к напавшим и нанес каждому из них по одному быстрому и резкому удару в грудь костяшками пальцев, отчего они дернулись и затихли. Стоя возле них на одном колене и держа кулак на весу, он, почувствовав чей-то взгляд, поднял голову и посмотрел в сторону галеры. И замер. В призрачном свете луны на границе густой тени от корабля и песка, удивительно ярко сейчас освещенного ею, угадывались очертания еще одной фигуры. Человек стоял очень близко к полуразвалившейся корме и смотрел в его сторону, сжимая в руках большой боевой лук и прицелившись. Сердце упало. Эту фигуру он не спутал бы ни с какой другой. Этот человек пришел по его душу, желая мести. Что ж, Юн предоставит ему такую возможность. Все справедливо. Его путь должен окончиться здесь, в этом гиблом месте.

Он быстро поднялся, замерев на мгновение, рассматривая своего убийцу и давая тому возможность увидеть себя, как следует, и сделал шаг вперёд, нарочно оказываясь на линии поражения. И невольно закрыл глаза, понимая, что, если не сделает этого, то поймает стрелу, против желания спасая себе жизнь. А он не был достоин этого сейчас. Он сам подписал себе смертный приговор своей подлостью по отношению к человеку, который оказался так добр к нему. И потому он не должен жить.

Мгновения ничего не происходило. Юн ждал, чуть приподняв голову, и ветер гладил его лицо. Его трясло от тянущегося ожидания смерти, и он, не выдержав, все-таки распахнул глаза. Но человек уже исчез, растворившись в тени корабля.

Напавшие лежали на песке, без движения, будто мертвые.

- Гато, посмотри, что с ними! Живо!

Камран пугливо озирался, страшась нового нападения.

Гато поочередно обошел всех, проверяя сердце и прикладывая руку к их шеям. А потом сказал, брезгливо вытирая ладонь о штаны:

- Они все мертвы, господин. Мальчишка убил их.

Юн вскинул голову в ужасе. Такого не могло случиться, он никого не собирался убивать! Последние удары, что он нанес, должны были вырубить напавших на длительное время, но не убить их. Парень внимательно посмотрел на Гато. Тот отвернулся, опустив голову. Камран разразился дикой бранью. Он подошел к Юну и с силой толкнул его в грудь. Тот упал на песок, глядя на хозяина.

- Мерзавец! Скотина! Зачем ты их прикончил?! Мы не сможем ничего узнать теперь! Кто их послал?! Зачем? Для чего? Кто тебя просил расправляться с ними?!

- Господин, я защищал тебя! Разве ты не рад этому?! Их было трое! И все при оружии. Они собирались убить тебя! Что ты хочешь еще от меня?! Я должен был вас всех спасти!

Камран плюнул и пошел к своей лошади, Гато шагнул к нему и произнес:

- Господин, надо спрятать тела, оттащить к кораблю, в тень. Иначе завтра их быстро найдут и поднимется переполох. Судя по всему, это какие-то лихие люди, но все равно, не хотелось бы скорой огласки.

- Это не лихие люди, Гато! Они многое про меня знают. Думаю, их послал один мой заклятый знакомец. Он давно хочет уничтожить меня. Но теперь уже все едино Мы ничего не сумеем узнать из-за глупости мальчишки. Прячьте их скорее, да присыпьте песком, чтобы их дольше не сумели отыскать. – Голос Камрана скрежетал от злости. Он стоял, сжимая кулаки, и поднявшийся ветер играл его длинными вьющимися волосами. Луна светила ему в спину, и черт лица было не увидать, но Юн мог поклясться, что на нем сейчас написана дикая ярость. Самыми черными красками этой лунной и жестокой ночи.

После того, как тела были убраны в тень галеры, всадники отправились в обратный путь. Камран ехал впереди, время от времени зло дергая поводья и о чем-то напряженно думая.

Гато двигался в середине, повесив голову, Юн замыкал их отряд. Он не понимал, как смог одолеть трех человек, да еще, по словам Гато, убить их. Это было нереально. Таская тела, он, ошеломленный произошедшим, не догадался проверить, в самом ли деле они мертвы. И теперь ехал, низко опустив голову, и не глядя по сторонам.

Голова напряженно работала, разбирая бой на части и анализируя поведение всех вокруг, особенно Гато. Надсмотрщик помог ему, бросив дубину. Откуда она, кстати, взялась? И почему, собственно, они не взяли с собой оружие, отправляясь на такую встречу? Новый хозяин поставил по своему обыкновению лучников вокруг? Не похоже. Местность хорошо просматривалась издалека. А ведь Юн предупреждал, что ездить на встречу не стоит. Его никто не послушал. Камран играл с ним в шахматы, разговаривал, хвалил, ругал и отказывал ему в главном - в уме. Он действительно хотел послушного охранителя. Человека без души. Исполнителя, который не будет ни в чем перечить и станет грызть всех, кого прикажут. И все. Проще было бы завести волкодава.

И ради такой вот жизни Юн покинул господина Веслава, дом, в котором его приняли, всех, кто хорошо к нему относился?

Он думал, что спасает друзей от смерти, но такой человек, как Камран не способен на благородство. Сегодня юноша понял, что Камран лжет. И всегда лгал. Всем вокруг. Он окутан этой ложью, словно плащом. Пропитан ею насквозь. Его обещаниям не вредить обитателям дома на виноградниках, если Юн добровольно сделается его верным слугой, верить нельзя. Он обманет. Обязательно. И как только он это снова сделает, Юн с ним покончит.

До дома доехали быстро. Открывшиеся тяжелые ворота без скрипа пропустили их.

Камран спешился и, все еще кипя гневом, махнул подошедшим охранникам. Юна грубо схватили и поволокли наверх, в его комнату. Встретившаяся по дороге Мария испуганно отпрянула к стене, когда Юна вели мимо нее.

Вошел Камран. Шагнул ближе, разглядывая его, а потом размахнулся и с силой ударил по лицу:

- Ты провалил дело! Мы не взяли ни одного пленного, кого можно было бы опросить! Моя милость к тебе окончена! Потому ты неделю проведешь лишь на гнилом хлебе и воде. И выпьешь сейчас настойку!

И щелкнул пальцами:

- Гато! – Тот шагнул вперед, с готовностью сжимая в руках ту самую тяжелую палку, какую недавно бросил парню для помощи.

- Помоги ему исполнить все мои требования! Снадобье не действует на него так, как должно. Сделай так, чтобы через неделю он не мог без него обойтись!

Едва новый хозяин ушёл, на руках Юна вновь замкнули наручные кольца цепей, и охранники принесли кружку с зельем, ожидая дальнейших распоряжений. Гато махнул им рукой:

- Дальше я сам! Убирайтесь!

Поклонившись, те вышли, затворив за собою двери. Гато задвинул засов и повернулся к Юну. Тот смотрел на него исподлобья и, не дожидаясь разрешения, медленно опустился на скамью, улыбаясь ему в лицо кривой улыбкой:

- Наслаждайся, Гато! У тебя возможность отомстить мне за все.

Гато хмыкнул, разглядывая его. Юноша чуть опустил голову, сжимая и разжимая кулаки. Тяжелая цепь лежала подле него, будто змея, свернувшаяся у ног. Или, как верный товарищ. Щека его налилась красным от удара, и он чуть тронул ее рукой, глядя в пустоту перед собою. Цепь тяжело зазвенела. Гато взял кружку, отошел к окну, вылил зелье и наполнил ее снотворным из фляги, что получил недавно от одноглазого человека в генуэзской харчевне. Ему сказали, что оно похоже на снадобье, что дают пить парню. И никто, если даже задумается сравнить, никогда не найдет отличий. Юн ничего этого не видел. Услышав шаги, он чуть приподнял голову, усмехнулся еле заметно и сжал руки в кулаки. Гато протянул ему кружку и приказал:

- Пей!

Юн покачал головой:

- Я не стану этого делать…

Гато повторил, как можно жестче и громче, чтобы люди, какие, без сомнения, замерли сейчас за дверью, услышали:

- Я сказал, пей, щенок!!! Иначе поплатишься!!! Ну?!!!

Юн поднял на Гато ставшие совсем черными глаза и произнес, глядя на него с ненавистью и чеканя каждое слово:

- Я не стану! Пить! Это! Пойло!

Голос его сам был похож сейчас на шипение змеи.

- Пей!!! – повторил Гато и добавил, улыбаясь:

- Или твоя подружка пострадает!

Глаза парня распахнулись, в них разом вспыхнула серым огнем боль, а Гато, продолжая хищно улыбаться, шагнул ближе, хватая его за подбородок своей мощной рукой и сказал зловеще:

- Никогда не заводи друзей, если собираешься противостоять кому-то! Они станут твоей слабостью, какая не позволит тебе победить!!!

И с этими словами он легко разжал ему стиснутые зубы и молниеносно влил в рот снотворное. Юн закашлялся так, что на глазах выступили слезы, дернулся, падая на пол и гремя страшно цепью, попытался встать и тотчас упал снова. Тело его задрожало, будто в последнем усилии пытаясь еще сопротивляться. И расслабилось. Через короткое время он уже спал. Гато улыбнулся и сказал громко:

- Ну, что ж, мерзавец! Не жалуйся теперь! Сам напросился!

И шарахнул дубинкой по стоящей рядом скамье…

*

Все было прекрасно слышно в каменном мешке коридора. Охранники молчали, замерев подле дверей. Мария сползла по стене, зажав себе рот рукой. Она беззвучно глотала слезы, закрыв лицо руками и дрожа. Подошел Камран. Послушал, хмурясь. Кивнул. Подхватил ее под руку, поднял и велел убираться. Она бросилась к Антонии.

А Камран, постояв немного, прогнал охранников и забарабанил в дверь. Через короткое время она резко распахнулась. Показался Гато. В руках он по-прежнему сжимал тяжелую палку, какую сам же Камран ему сегодня и устроил. Он равнодушно абсолютно безжалостными глазами глядел на хозяина. Камран невольно попятился, разом поняв, почему Юн боится этого человека. Надсмотрщик походил на хищника, почуявшего кровь:

- Да, господин? – Голос его был низок, непривычно тягуч и страшен сейчас.

- Не усердствуй сверх меры!!! – Камран взял себя в руки, надменно сощурившись и не желая себе признаваться, что проклятый Гато напугал и его. Со своего места он вдруг увидел, что парень, будто мертвый, лежит на полу.

– Я не желаю, чтобы ты ненароком убил его. Достаточно проучить. Мне не потребны слишком ретивые помощники. Иначе сам окажешься на его месте!!!

- Хорошо, господин, я понял. – Гато поклонился низко, криво улыбнувшись. Улыбка его походила на гримасу палача, с какой тот опускает топор на шею казнимого.

Камрана передернуло, и он произнес, уцепившись рукою за косяк двери. Спину отчего-то заломило:

- Приведи его в чувство. Завтра он должен быть на ногах!!!

Гато молча поклонился. И закрыл дверь перед самым носом Камрана.

*

"Мертвецы" пришли в себя сразу, едва только затих топот копыт. Кряхтя и постанывая, они поднимались на ноги, ругаясь на чем свет стоит. Веслав подошел к ним.

- Ну и слуга у тебя, хозяин. - Проворчал первый, сжимая шею. - Это ж надо так мне ногой по горлу садануть, что я чуть жизни не лишился.

Веслав пожал плечами:

- Он не хотел убивать. Просто защищался. Он сперва не нацелен на душегубство.

- Потому у него и было такое лицо, когда Гато сказал, что все мертвы. - Горан вышел из тени галеры.

- Да. Он не ожидал такого. - Веслав смотрел на то место, где только что произошла драка. Бой еще стоял у него перед глазами. Исхудавший еще более Юн, схожий по бесплотности своей с тенью, и три их здоровых бойца. И он одолел всех. И не получил благодарности.

Сердце у Веслава ныло. Камран страшно зол теперь, что никого не удалось взять в плен. Юна ждут, вернее всего, тяжелые последствия. Там, в замке, конечно, Гато, но что он сможет сделать, если Камран рассвирепеет по-настоящему.

Веслав тяжело опустился на песок:

- Он меня видел.

- Кто?

- Юн. Он смотрел в мою сторону. Узнал, увидал, как я целюсь в Камрана, решил, что в него, и вышел на свет, чтобы я мог попасть. Он смерти себе ищет.

Веслав опустил голову.

*

Юн медленно открыл глаза. За окном разливался рассвет, обещая очередной солнечный день. Цепь, будто верная собака, удобно устроилась под боком, холодя руки. Кто-то уложил его в постель. Подумать только, какая забота!!! Юн прислушался к себе. Последнее, что он помнил, как Гато вливает ему в рот зелье и толкает на пол. Он что-то кричал еще, размахивая дубинкой… Что? Юн не разобрал, легко уйдя в забытье. И хорошо. Гато не знал, что зелье дает забвение, на время притупляя все чувства, а потому его злобное лицо очень быстро погасло в глазах парня, сменившись непроглядной тьмой.

Юн пошевелил руками, осторожно дотянулся и потрогал голову. Странно, но она была легкой. Раньше ему казалось, что от прикосновений болят даже волосы. Теперь знакомых ощущений не наблюдалось. Не было также и жуткой дурноты внутри, какая всегда сопровождала его на следующее утро. Удивительно!

Юн начал медленно подниматься, ожидая привычной головной боли. И думая, как к ней приноровиться. Но боли тоже не было! Что за чудеса? Может, он умер?

Он сел на кровати и огляделся. Да нет. Все на месте. Это его комната, его нынешняя тюрьма, в ней ничего не изменилось. В ногах кровати лежит его рубаха. Очевидно, Мария помогла ему снять ее, придя ночью. Он тепло улыбнулся, потянувшись за одеждой.

И тут дверь распахнулась.

Юн вздохнул и медленно поднялся. Цепь с грохотом упала на пол. На пороге стоял Гато, собственной персоной. Пришел, видать, проверить, жив ли пленник. Юн опустил голову. На своего мучителя он глядеть не хотел. Тот шагнул внутрь и закрыл двери. Юн напрягся. Что он еще придумает?

Гато приблизился:

- Как давно ты поднялся? – Голос его был суров, но не зол, как это ни странно.

- Только что. – Юн говорил тихо, не поднимая глаз.

- Как твоя голова? Болит?

- Нет.

- Мутит тебя?

Юн молча покачал головой.

- Не слышу!!!

- Нет!!!

- Нет, кто…?

- Нет, господин Гато!

Юн невольно отстранился, когда Гато шагнул ближе, глядя пристально ему в глаза. Потом взял его за шею и притянул к себе, продолжая разглядывать что-то в самой их глубине. Юн сжал кулаки до боли, заставляя себя терпеть. Попытайся он ответить сейчас, и завтра в поместье на виноградниках не останется ни одной живой души. Юн не может подвести их. Даже, если Камран лжет (а это вернее всего, так), надо выиграть время. Надо придумать, как спасти всех.

- Хорошо, стало быть, зелье пошло тебе впрок. Прикорнуть хоть удалось нормально.

Гато снял руку с его шеи, кривя губы. Юн в удивлении вскинул голову. У него и впрямь было чувство, что он прекрасно выспался. Тело было легким. Голова тоже. Да и ничего не болело после драки. Что, черт возьми, происходит?

Гато наклонился к нему вновь, глядя в глаза, и произнес так тихо, что слова его походили на шелест листвы:

- Если Камран будет спрашивать, скажешь, что я жестоко избил тебя, и ты лишился чувств. Далее ничего не помнишь. Понял? Сомневаюсь, что он станет вызнавать подробности.

- Что происходит, господин Гато?

Юн глядел на надсмотрщика, кусая губы. Он действительно ничего не понимал. И не помнил.

- Много вопросов задаешь! Исполняй, что велено! После все расскажу! – Приказал Гато и ушел, захлопывая тяжелую дверь за собою. Юн вновь уселся на кровать. Гато сейчас отличен от себя прежнего. И это странно. Он и впрямь, похоже, не покарал за неповиновение, а лишь сделал вид для Камрана. А ведь раньше не упустил бы такой возможности. Что произошло? Почему он так себя ведет?

Юн думал время, рассуждая о таком. Потом дотянулся до рубахи, легко надевая ее на себя, и поднялся. Голова его была светлой, тело, не в пример вчерашнему дню, легким. Внутри пузырилась, возникшая вдруг откуда-то радость. Солнце проникло сквозь решетки окна, и, повиснув на прутьях, дотянулось одни своим лучом до него, пощекотав нос. И он неожиданно улыбнулся этому, глубоко вздыхая. Теперь он знал, что сейчас станет делать, и как примется себя вести.

*

Дни потекли небыстрой рекою. Марии навещать его запретили, удалив из его покоев. Из комнат выпускали лишь по необходимости, еду приносили самую скудную и каждый вечер Гато ставил перед ним неизменную кружку с тягучим, противным на вкус напитком, от которого он тотчас же засыпал. И спал всю ночь, просыпаясь лишь ранним утром, чтобы идти на тренировки. После неизменных занятий ратной подготовкой, Камран устраивал учебные бои, какие таковыми можно было назвать с трудом. Он выставлял Юна против двух, трех, а иногда и четырех бойцов, проверяя его умения и выносливость. И Юн неизбежно выходил из этаких боев победителем. Его непонятные никому способности определять слабые места противников и их возможности, вычленять в этом главное и направлять свои силы именно на это, скоро стали вызывать понятный благоговейный страх у ратников Камрана. Они опасались тощего, но удивительно быстрого и умелого нового бойца, какого невозможно почему-то было одолеть, даже обладая пудовыми кулаками. Скоро с ним принялись отказываться сражаться. Ибо многим он поломал руки, повыбивал зубы и свернул носы. Все прислужники Камрана сбегались, чтобы посмотреть на него, едва начинался бой. Камран оставался доволен и благодарил Гато. С ним дело пошло. Парень слушал его беспрекословно, без возражений теперь выпивая снадобье. И уже, похоже, даже ждал его!

Но все равно что-то было не так! Камран чувствовал это. По малейшим признакам определяя, что зелье действует на парня по-другому. Не так, как на остальных. И скоро стал подозревать, что не действует вовсе!

И принялся следить.

- Скажи мне, Мазарис, вы всё проверили? Проклятый Гато не заменяет напиток своим?

- Нет, господин. Надсмотрщик неосторожно оставил кружку на столе, и мы проверили остатки. И вкус, и цвет, и состав снадобья те же. Они неизменны.

- А что говорит адепт Луций про такое?

Мазарис криво улыбнулся:

- Не много ли важности ты предаешь этому грязному алхимику, господин?

- Этот грязный алхимик, как ты говоришь, снабжает нас зельем. Мы должны быть благодарны ему. Едва надобность в нем отпадет, или я найду другого, получше, мы передадим его в руки инквизиторов. Так что он говорит?

- Он сказал, что так случается, когда само тело ставит заслон снадобью. Не принимает его, исторгая из себя. У парня эта особенность еще и усилена чем-то.

- Что это означает?

- Это означает, сказал Луций, что у юноши есть что-то, что ставит заслон всему чужеродному, усиливая защиту.

Камран задумался, вспоминая, как выглядит мальчишка в обычные дни.

- Что-то, что усиливает… Что же это такое?

- Но он не уверен… Луций знает о таком явлении, но никогда подобного не видел… Он считает, что при правильном использовании веществ, их можно превращать во что угодно. Воздух в каменную стену, сам камень в землю, воду в камень или стекло… Вполне возможно, парень умеет обращать воздух в твердую преграду, от того его и невозможно победить.

Камран покачал головой осуждающе. Похоже, Луций медленно сходит с ума, сидя столько лет в подвалах его замка. Но подумать об услышанном все-таки стоит… Что может помогать мальчишке? Ведь что-то и впрямь придает ему сил…

Камран сменил гнев на милость примерно через неделю. Он уже жалел, что так поступил с парнем. Да ещё приказал Гато разобраться с ним. Мерзкий генуэзец очень жесток. Это видно по нему. Он может перестараться. А мальчишка действительно спас Камрана, схватившись сразу с тремя серьезными противниками и победив их. Он еще не умеет рассчитать свои силы, но со временем научится. Не беда. Он подавлен, пребывая так долго в опале. Не стоит перегибать палку. Надо показать себя хорошим хозяином и пожалеть. Нельзя отталкивать его и слишком запугивать тоже, покуда Камран не вызнал все его секреты.

На пятый день Камран отодвинул засов комнаты юноши, распахнул дверь и замер на пороге, пораженный. Юншэн отжимался. На нем была надета безрукавая рубаха, его плечи и шея блестели от пота, волосы были мокрыми, но он упрямо сгибал и разгибал руки, стоя ладонями на полу. Потом с силой оттолкнулся, сжимая кулаки и принялся отжиматься на них. Камран считал. Он не знал, сколько парень отжался на ладонях, но на кулаках цифра перевалила за пять десятков, и он не останавливался.

Пот уже начал капать на пол. Камран подошел ближе. За его спиной неслышно возникла Мария, которой он великодушно разрешил навестить, наконец, ее приятеля. Она принесла воду и кусок чёрствого позеленевшего хлеба в глиняной миске. Увидев происходящее, она сжала зубы, будто претерпевая боль, и следила за Юном, широко распахнув глаза.

- Ступай, принеси ему доброй еды. Кашу там или густую похлебку. Что за гадость ты сейчас притащила ему?! - Негромко произнес Камран.

- Господин, ты же приказал носить только дурной хлеб и воду…

- Это было неделю назад. Время прошло. Теперь я отменяю приказ. Ступай.

Мария убежала.

А Камран вошел в комнату, остановился у ног Юна и кашлянул. Мальчишка разом замер, а затем, быстро развернувшись, оказался на ногах. Цепь загрохотала. С него капал пот, волосы были мокрыми и прилипли ко лбу. Он тяжело дышал. Правая щека уже не была красной, опухоль давно спала, лишь уголок губы испачкан в запекшейся крови. Губы ему разбили вчера в бою против трех здоровенных бойцов. Сумели дотянуться. Но парень опять победил! Черт! Как он это делает?

Камран поморщился.

Увидев хозяина, Юн поклонился, цепь зазвенела в который раз, и Камран заметил, что кожа на запястьях юноши под наручными кольцами кандалов красная. Эти кольца по его приказу каждый раз затягивали сильнее.

Выпрямившись, молодой человек опустил голову.

- Как ты, Юншен? - Камран старался говорить мягче. Он хотел показаться великодушным.

- Со мной все хорошо, господин Камран.

- Гато не слишком жесток с тобой эти дни?

- Он всегда жесток со мной. Я привык. - Парень печально улыбнулся, и Камран вздохнул:

- Что ты делал сейчас? Упражнялся?

- Да, господин. Мне позволено это, покуда я заперт?

- Да, можешь заниматься, если других заданий нет.

- Спасибо. - Последовал скупой ответ.

- Утро проведешь, как вздумается, а в полдень я зайду.

Парень вскинул голову в испуге.

- Нет, снадобье приносить не буду, не бойся. Ладно, упражняйся, не стану мешать.

И он вышел, оглянувшись пару раз. Юн заозирался в поисках тряпицы, повернулся спиной двери, и тут вошла Мария. Она несла тарелку с дымящейся кашей желтого цвета.

Юн нашел тряпицу и принялся вытирать шею и волосы. Мария наблюдала за ним. Рубаху он не скинул. После всех расправ над ним по приказу Камрана, он теперь всегда находился в одежде, даже спал, не снимая её. Поставив миску на стол, она быстро подошла к нему и обняла со спины, прижавшись осторожно щекой. Сердце его застучало часто. Он замер, и она зажмурила глаза. Душа ее корчилась от боли за него. Тогда, неделю назад, она никак не могла успокоиться. Прибежала к Антонии, бросилась ей в ноги и все рассказала. Антония кусала губы, слушая ее, а после сказала строго:

- Будет. Довольно слезы лить. Этим ты ему не поможешь. Ослабишь только. Ты ему сил придать должна. Чтобы он из тебя, как из родника, напиться мог. А иначе не выдержит. Измучает его Камран, да на тот свет и отпустит. Своевольный он, видать, парень да с гонором. Рабам такое не позволено. Вот Камран и бесится. Ломать его станет люто. Без жалости, покуда к покорности не приучит. Ему собаки сторожевые нужны, дураку записному, а не ратники смелые. Потому, как он сам - кто? Никто! И звать его никак!

И, сколь ни пыжится, таким дураком и останется… Поверь мне, девка, когда лепеха коровья на поверхность воды всплывает, то мнит себя большим кораблем, а не этой самой лепехой. А, если правду открыть ей некому, то она так и поплывет по течению, вонью своей всех измучив да воду отравив. Камрану же ничего не объяснишь. А твой друг и сам понимает, видать, с кем дело имеет. Ты-то хоть его слезами своими не мучь. До последнего держись, как бы тяжко тебе не было…

И сейчас Мария крепко прижалась к Юншену, вспоминая этот разговор.

- Мария, - Он засмеялся. - Я мокрый, ты что? И липкий, противный.