Стридуляция
- Угу.
- Тогда, я дарю их обратно! –потеряв всякий страх, чуть не уронив Марию, девочка резко поддается вперед - нацепив линзы обратно на мордочку Нимы.
- Но… -запротестовала "Глюкоза".
Сара промазала. Одна дужка оказалась под ухом и теперь очки неловко свисали поперек лица, вызвав неловкое хрюканье Марии в кулак.
- Подарки не передаривают! –стремясь, как ей казалось, опередить Ниму - высунув кончик языка, весело пропищала девочка.
Могла и не торопиться. Нима не помнила этой истинны.
- Ладно, -ощущая как краснеют кончики её ушей, Нима неловко улыбнулась, спрятав очки обратно в карман, - У меня тогда другой есть…
- Ты только носи их! –добавила Сара,- Ой!
Потянувшись через плечо испуганно дернувшейся сестры, запутавшись носом в её волосах, Нима зарыла руку в кучу полотенец у изголовья.
«Запах…»
От одежды девочки тянуло соленой, присушенной сыростью. Детским потом. Пылью.
Но волосы. Волосы пахли Марией…
Закусив губу, Нима вытянула из грязной кучи облезшую косметичку.
- О, а мне подарок? –всей тяжестью навалившись на плечо Нимы, Мария с любопытством уставилась на извлеченную сокровищницу.
- Ну… -Нима чуть не чихнула, из-за щекочущих её нос волос подруги,- …конечно.
Расстегнув заедающую молнию, вытряхнула её в треугольник колен девочек. Цветные шарики, засохшие переливающиеся жучки… С неудовольствием, цокнув языком, заметила среди украшений и злополучную клепку, в виде головы бычка - метнула её обратно в косметичку.
- Много… -заворожённо рассматривала сокровища Сара.
- Раньше больше было, -хвастаясь, самодовольно кивнула Нима, разгребая свои безделушки, - Но… О, вот он!
Девочка вытянула искомый предмет, случайно раздавив пальцами крошащийся трупик жука: напоминающую крест золотую сосульку. Небольшую, с ладонь.
- Игрушка, конечно… Но если проделать дырочку - можно носить на шее... -довольно продемонстрировала Нима, протянув предмет Саре.
- О… А что это? –касаясь пальцами, словно боясь обжечься, удивилась Сара.
- Это, - Нима довольно улыбнулась, вновь нацепив на нос черные очки,- Это золотой нож!
7.
Нима переключила канал.
По телевизору сейчас не показывали ничего интересного. Как говорила мама: «Время не детское».
Обычно, ей не разрешали смотреть телевизор так поздно. Обычно, вечером они вообще его не включали.
Гостиная была погружена в синеватый, мерцающий полумрак.
Поджав ноги, девочка свернулась в кресле, без интереса наблюдая за рябящей картинкой: толстая старая тётя в народном костюме, в окружении стайки глуповатых, лениво подтанцовывающих дурочек - надрываясь, кричала частушки.
Зря старается. Перекричать у неё всё равно не выйдет.
Громкость была выкручена почти на максимум, заполняя зал отдающимся эхом статическим рёвом. Но даже сквозь шумящий помехами гул и завывания не попадающей в ноты старухи – Нима слышала.
Сквозь две закрытых двери и длинный коридор, в родительской комнате.
Слышала. Приглушенный, но от того ещё более пронзительный, долгий животный стон; что захлебываясь, обрывался на хриплом всхлипе.
Потом снова. И снова…
Нима, не смотря на все недомолвки, знала - телевизор включили специально.
Всегда включали. Чтоб заглушить.
Чтоб дочь не слышала криков рожающей матери. Не задавала вопросов. Не пугалась.
«Глупо»- девочка потянулась к пульту, сменив надрывающуюся тетку на лениво бубнящего под нос о «сотнях жертв» мужичка в пиджаке - «Звук нельзя спрятать за другим звуком. Никто не станет кричать тише, просто потому что кто-то кричит громче него. Они просто станут частью единого фона. Как песня в душе. Но быть тем, что они есть – не перестанут».
Перевернувшись на другой бок, вытянув отсиженную ногу, Нима вновь переключила канал на фальшивящую тетю.
Крики становились все громче. Исполненные боли, завывающие…
«Кричала ли мама так, когда я появилась?»- девочка кинула грустный взгляд на запертую дверь зала. Она желала, действительно желала, быть рядом с мамой. Успокоить, обнять - не смотря на пронзительные, пугающие завывания. Все лучше, чем находится в зале, беспомощно слушая, смешанные с помехами и частушками, крики боли.
Раньше Нима не думала, что дети появляются так больно. Мама говорила, что они появляются из капусты. Папа говорил, что их просто отдает Бог.
Поначалу, Нима больше верила папе. Думала, что в роддом они ездят как раз просто забрать из рук Бога ребеночка. Нет, она знала, что он живет в Церкви. Но, быть может, в роддоме он подрабатывал?
Нима очень хотела братика или сестренку. Но каждый раз они возвращались с пустыми руками…
Потом, они перестали ездить. Сначала, Нима думала, что Бог просто обиделся на них. Пожадничал, не захотел отдавать сестренку или братика. Сейчас, Нима понимает почему…
Наверное, маму выгнали за то, что она слишком громко кричала.
Нима хотела посмотреть в глаза тому, кто принял это жестокое решение. Плюнуть ему в лицо… Даже если это был Бог.
«Ну-ну, посмотрела бы… Попробовали бы вы так не кричать, когда внутри тебя – капуста!»
Крики стали тише. За стеной фонового шума, Нима почти что не слышала их. Лишь временами, проскальзывающий в паузы между слов диктора - тяжелый, сопящий плачь.
Ослепив девочку, заставив вздрогнуть от неожиданности, в прихожей загорелся свет. Сквозь неровное, словно гусиная кожа, стекло дверей - Нима различила шуршащую курткой массивную тень.
«Папа».
Удивительно тихо закрыл за собой дверь. Прошелестев мусорным пакетом, покинул дом.
«Почему он уходит? Всегда уходит… Разве он не должен быть рядом с мамой? Сейчас, когда ей плохо…».
Нима убавила звук.
«Тихо…»
Крики, плачь, словно обрезанные, оборвались. Опустившаяся тишина пощелкивающего бормотания телевизора, казалась Ниме ещё более пугающей. Зловещей.
Нима зажала кнопку, опустив полосочку звука до самого минимума.
«Тихо…»
Теперь в гостиной царило лишь едва слышное потрескивание экрана и собственное дыхание девочки.
Опустив босые ноги на колючий ковер, Нима встала. Подошла к двери. Прислонилась.
Сквозь мутные стекла, переливающиеся в тусклом свете оранжевой лампочки прихожей, было трудно что-то разглядеть.
«Тихо...»
Дверь была заперта на щеколду снаружи. Предосторожность, чтобы Нима не могла покинуть своего заключения. Не смогла прийти на помощь матери.
Сомневаясь, Нима постучала костяшками пальцев по неровному стеклу. Робко, настойчиво. В воцарившейся тишине - этот стук казался ей очень громким.
Никто не ответил.
Нима постучала ещё раз, пугаясь издаваемого ей звука.
«Почему мама молчит? Почему никто… Может, они все умерли?»
Взгляд вглядывающейся в коридор девочки упал на деревянную фигурку Христа, прибитую к стене прямо над дверным косяком. Раньше она просто висела на гвоздике, но постоянно падала. Часто. Раз, другой… Пока Отцу это не надоело и он не взял молоток и гвозди, приколотив его намертво. На этот раз навсегда, чтоб точно не слез.
Прошло несколько минут нервного ожидания, прежде чем повисшая тишина была прервана.
Прижавшись ухом к шершавому стеклу, Нима услышала: тихий, журчащий звук льющейся в раковину воды. Скрип крана. Шаги... Тень.
Щеколда, взвизгнув - отодвинулась. Тенью на пороге была Катя.
Она выглядела сильно уставшей, если не сказать, измученной. На высоком лбу девушки блестели капельки пота. На длинном рукаве белого халата – темное, быстро сохнущее, пятно.
- Я к маме, -сухо, как факт, выпалила Нима. Попыталась протиснуться мимо.
Катя мягко преградила ей путь. Нима хотела пролезть под ней, но девушка остановила:
- К маме сейчас нельзя, солнышко. Ей… очень плохо. Ей нужно отдохнуть - приобняв за плечо, увела девочку обратно в комнату.
Нехотя, Нима поверила ей. Катя хороший человек. Катя не врёт. Катя нравилась Ниме, не смотря на то, что папа её еле терпел. Он говорил, что она убила Христа. Но как она могла его убить если он давно умер?
Женщина усадила её на прохладный диван, присев рядом. Её пальцы легли на голову девочки. Принялись гладить. Ровно, ритмично, как по учебнику. Ниме нравилось, когда её гладят.
Но ей не нравился запах спирта и крови, источаемый рукой девушки.
«Но все же… Она слишком хорошо гладит...»- подумала Нима, устраиваясь на коленях Кати, - «Откуда она знает, как это делать? У неё нет своих детей. Может, она врёт? Вряд ли…»
Прикрытая Катей дверь тихо скрипнула, выдавая гостью. Нима подняла голову:
«Мама».
Она была в старом халате, с выцветшими розами. У мамы была смуглая кожа, но сейчас она выглядела бледной, как полотно. По её обескровленным голеням, из-под халата, стекали, уже успевшие загустеть, тёмно-бордовые ручейки.
Но, не смотря на это… Мама улыбалась. Улыбалась ей, Ниме. Грустной, слабой, но настоящей улыбкой.
- Елизавет… вам нельзя! Вам нужно лежать! –встревоженно поднялась Катя. Подбежав к пошатывающейся, еле стоящей на ногах женщине.
Мама остановила её. Бессильно, властно махнула рукой, приказывая молчать. Не без помощи, вполголоса продолжавшей причитать, Кати - медленно опустилась на диван рядом.
Нима, мгновенно забыв о Кате, перебралась поближе к матери. Жадно прижимаясь к знакомому теплу, вдыхала запах мыла, крови... и чего-то сладковато-медицинского.
Когда её бок коснулся мягкого, ещё напряженного живота матери, та едва заметно вздрогнула.
«Больно».
Нима тут же поспешила слезть. Осторожно, чтобы не причинить больше боли.
Мама остановила её. Слабые, решительные руки матери прижали её голову к своим коленям. Не отпускали. Успокаивали встревоженную доченьку.
- Сестра или братик? –приглушенный складками халата, голос Нимы звучал тихо и робко.
Мама помедлила. Её пальцы, на секунду, прекратили ласку, замерев в волосах дочери.
- Девочка, -так же тихо ответила мама.
Краем глаза Нима заметила, как Катя, тяжело вздохнув, отвернулась. Потянулась к пульту, немного прибавив звук.
«Глупый вопрос… Глупый».
Нима знала ответ заранее. Знала, что нельзя. Но, всё равно...
- Можно… посмотреть на неё? –неслышно взмолилась Нима; отчаянно надеясь, что правила вдруг изменятся.
Мама не ответила.
Нима не видела её реакции. Она просто чувствовала. Знакомое, отрицающее движение головы. Грустная, бесконечно усталая, улыбка. Пальцы матери снова пришли в движение. Успокаивали, гладили. Просили не спрашивать более…
«Прости, мама».
Нима, стараясь не причинить боли, отвернулась к спинке дивана. Беззвучно уперлась лбом в материнское колено:
- Её опять забрал Бог? –выдохнула, ощущая дрожащий рядом материнский живот.
Это не был вопрос. Горькое утверждение.
Мама не ответила. Молчала.
«Бог очень жадный»- Нима закрыла глаза, вслушиваясь в дыхание матери; перебиваемое монотонным бубнежом старика с телевизора, - «Сам-то не хочет рожать, а только забирает. Как самый последний воришка…»
Нима не умела хорошо считать. Ну, разве что, до шести. Большие цифры путались в голове.
Но у неё была тетрадка. Старая, от которой, по большему счету, осталось лишь два листа, да истрепанная обложка. Мама использовала её для записок, истребив почти все листы. Но Ниме хватит и двух. Кривыми, неровными штрихами карандаша – она ставила на листы черточки. Одна черточка – одна сестра. Или братик.
Которых Нима никогда не увидит. Которых украли.
Нима хранила эту тетрадку.
Прятала её под подушкой, как последнее доказательство. Нима обещала, что однажды. когда она вырастет - найдет тот «роддом», где работает жадный Бог.
Даже если у него выходной. Или смена в церкви. Дождётся.
Покажет тетрадку. И заберет их всех. Всех сестер и всех братьев. Отберет, если понадобится.
Хлопнула, пустив по полу волну прохлады, входная дверь.
Катя, невидящим взглядом смотревшая телевизор, тут же вскочила, словно пойманная за преступлением. Кивнула устало прикрывшей глаза матери, почти что выбежала из зала.
Следом за выскочившей Катей, в зал зашел отец. Нима, тревожно вздохнув, инстинктивно прижалась к коленям матери; но быстро успокоилась. Нима никак не могла привыкнуть к «новому» папе.
Его лицо, обычно строгое и отстраненное, особенно когда он был в черном костюме - сейчас выглядело усталым. И очень мягким. Как мордочка грустного плющевого мишки, которого Катя дарила ей на прошлый День рождения.
Последние месяцы папа почти всегда был дома. Вроде бы седой бородатый дяденька из его храма, которого она иногда видела рядом с папой, дал ему отпуск.
Нима сжала кулаки, проглотив ком обиды:
«Может, этот дяденька и есть Бог?»
В любом случае, отпуск пошел папе на пользу. Они с мамой стали реже кричать. Днём.
Папа стал меньше ругаться и больше молчал. Молился. И гадскую рыбу они больше не покупали. Только кашу.
Громыхнув дверцей, зазвеневшего свадебными стаканами серванта, Отец вручил стоявшей на пороге Кате несколько грязных купюр. Девушка опустила глаза. Выглядела немного смущенной, обиженной.
«Может, папа дает мало денег?».
Выпроводив Катю, хрустнула входная щеколда двери. Отец вернулся в гостиную. Тяжело опустился на диван рядом с женой, позабыв снять уличную куртку.
Немного подумав, стараясь не задеть материнский живот, Нима осторожно перекатилась: робко подвинулась чуть вперед, положив щеку на колено отца. Колючие иголки волос на его ногах ощущались даже сквозь плотные штаны. Нима чуть поерзала, устраиваясь удобней.
Горячая материнская рука опустилась на её плечо. За ней, поверх тонких пальцев мамы - легла большая, тяжелая ладонь отца. От его пальцев несло уличной сыростью и, все никак не желавшим сгинуть, сладковато-древесным ароматом. Вроде бы папа называл это «ладаном». Небольшие, черные мелки.
Когда-то Ниме очень сильно досталось, за то что она попробовала ими рисовать. Для такого они совсем не годились, раскрошившись в пыль.
Нима чувствовала, как её начинает клонить в сон. Мерное, изредка прерываемое тяжелыми вздохами, дыхание родителей - убаюкивало, погружая в легкую дрёму.
Мешало, разве что, карканье какой-то игрушки; то и дело выплевывающей восторженные комментарии из окна шипящего телевизора. Но если чуть наклонить голову, прижавшись ухом к колену отца – почти ничего не слышно.
Нима не знала, сколько времени она просидела на коленях родителей, прежде чем заснуть.
Она и не хотела знать. Не хотела погружаться в стирающий все сон.
Единственное, что она хотела – чтоб этот миг длился вечно.
Глава 11
1.Дом сильно изменился. Хотя, возможно, ей так просто казалось. Несколько летних, осенних месяцев пролетели как несколько лет, исказив родной дом в возвышающегося над гаражами урода. Проползли, оставив лишь поганое, склизкое чувство недопетой трагедии...
Ветер гонял лишайные тучи по серому октябрьскому небу. Изредка тучки прятались, цепляясь за кроны обрезанных, уродливых тополей, пытаясь скрыться. Улицы были пусты. Наверное, люди испугались плохой погоды, спрятавшись в уютных квартирах. Или просто умерли.
Остановившись у подгоняемой промозглым ветром, заунывно скрипящей проржавевшей качели, девочка сняла кроссовок, вылив на усыпанную песком щебёнку скопившуюся воду. Подходящей обуви у неё не было - осенняя одежка осталась дома. То же самое она проделала и с вторым кроссовком. В итоге под её ногами оказалась небольшая мутная лужица.
Поплотнее закутавшись в джинсовую курточку и застегнув молнию до самого носа, она зябко поежилась.
Мимо, громыхнув колёсами о "спящего мента", проползла машина, скрывшись в недрах двора.
«Похожа на папину… Но почему он тогда не остановился? Не узнал?».
Она ускорила шаг. Хлюпая насквозь промокшими кедами, прошла сквозь заблеванную арку дома, застланную осколками разноцветных бутылок, словно ковром. Завернула за угол. Остановилась у балкона первого этажа:
«Почти стерлось…»
В закутке, у проломленной решётки подвала, плакали остатки рисунка её сестры. Маша обещала, что к её возвращению из лагеря рисунок будет готов. Её подружка даже придумала какую-то игру, налепив остатки грязной жвачки на карту вместо фишек.
Сейчас же от рисунка остались лишь жалкие, размытые в волнообразное месиво, линии. Другая половина карты была скрыта за примёрзшим к бетону слоем розовой блевотины - свежей, если судить по запаху.
Осторожно обойдя огромную лужу по бордюру, словно канатоходец, девочка выпрямилась. Положила руки в карманы, надвинула обледеневшую кепку на лицо, насупилась и ускорила шаг. Она всегда так делала - не специально, просто так получалось. Она не любила, когда на неё смотрели чужие люди...
Прижавшись друг к другу вздутыми, укрытыми облезлой шалью боками, восседавшие на скамейке старухи вперили в девочку шесть глаз. Пять, если быть точной: правый глаз одной карги был прикрыт компрессом с желтоватыми пятнами, из-за чего она напоминала злого пирата.
Быстро проскочив мимо, девочка наскоро кивнула. Из вежливости пробубнила невнятное «Здравствуйте». Это не впечатлило старух. Они не ответили. Скорее, сгорбившись, одна из них сморкнулась, разозлилась, ещё пристальней уставившись на неё. Молчали, вцепившись мёртвыми, холодными глазами в её спину...
Зябко поёжившись - больше от взглядов старух, чем от холода, - девочка с напускной уверенностью подняла посиневший от холода кулачок, собираясь уж было стучать в дверь. Вовремя опомнилась. В нерешительности задержав руку, она переместила её - дрожащими холодными пальцами набрала в домофоне номер своей квартиры. Ждала.
Она всё ещё ощущала холодные, безжизненные глаза старух - суровые, осуждающие. Они следили за каждым её действием, ожидая малейшей ошибки, что бы... Что? Она не знала.
Экран. Загоревшиеся цифры, вместо звонка, сбросились, оставив девочку в полном недоумении.
«Может уйти? Может вернуться? Может…» - сгорая от стыда и странной, пульсирующей неясной тревоги, девочка набрала номер ещё раз.
Снова тишина…
Холодные слёзы, быстро замерзающие под осенним ветром, снова выступили из её глаз.
«Но почему… Почему?»
Дверь открылась. Чуть не саданув стальной створкой вовремя отскочившую девочку, на порог вышел исхудавший, дряхлый старик.
Без интереса, сжимая в бледных шелушащихся губах кончик сигареты, он окинул продрогшую малышку равнодушным взглядом рыбьих глаз. Щёлкнул зажигалкой, затягиваясь в потоке мёртвого осеннего воздуха.
Неловко обойдя загородившего проход мертвеца, девочка юркнула в подъезд. Дверь захлопнулась за спиной, щёлкнув магнитом, погрузила её в непроглядную тьму.
Лампочку, что перегорела ещё летом, так и не заменили. Нащупав вслепую дрожащей рукой холодный поручень лестничной клетки, схватилась за него. Поднялась, переставляя окоченевшие, мокрые ноги по заблеванным ступеням - дальше, на пролёт второго этажа.
Тусклый свет осеннего солнца уже достигал этих ступеней, бросая лучи, делал окружающую обстановку светлее, но ничуть не жизнерадостнее.
Второй этаж.
«Тихо… Почему так тихо?»
Дом выглядел вымершим. Погружённым в мёртвый, зачарованный сон. Обычно шумные соседи, с которыми так часто ругался отец, все как один будто одумались и не издавали больше ни звука.
Не было ни шума телевизора, что когда-то пробивался сквозь тонкие стены квартир; ни воплей шумящего помехами радио; ни криков ненасытных молодожёнов; ни пьяных перепалок подростков, тусующихся в междуэтажных пролётах; ни весёлых возгласов детей - ничего...
Третий этаж.
Покрытые жёлтыми корочками плевков ступени шли одна за другой. Густой, желчный ком страха, цепляясь жучиными лапками, поднимался со дна желудка девочки к горлу, стремился вылезти.
Четвертый этаж.
«Может, все еще просто спят? Стремятся пережить - пропустить тоскливое утро. Или уже на работе. Но сегодня же воскресенье…»
Пятый этаж.
«Но если сегодня воскресенье, значит папа уже точно дома? Даже когда он ещё работал, в воскресенье он всегда был дома.»
Шестой.
«Может быть, он уже нашел Машу? И… И запил.»- девочка грустно улыбнулась, - «Да, запил. От счастья. Это на него похоже... Забыл меня забрать. Забыл позвонить дедушке. Потому что счастливый. Счастливый… дурачок папа».
Остановилась перед дверью. Квартира 28. Дом.
«Сестра, наверное, тоже спит… Обрадуется. Попьем чаю...»- счастливо улыбаясь, робко постучала, ожидая ответа, - «Накроем папу. Он, наверное, как всегда на диване уснул. Нальем ему. Воды. Из банки с огурцами».
Облокотившись на дверь, прижавшись ухом к холодной стали, прислушивалась.
Тишина…
Дверь открылась.
2.Туман сна ещё не рассеялся, но лёгкая полусонная эйфория уже улетучилась, оставив лишь привкус обиды. Нима не видела лица подруги: Мария спала к ней спиной.
Мирно сопела рядом с сестрой, поджав ноги поближе к центру. Нима тяжело вздохнула, смахнув прилипшие к вспотевшему лицу волосы с затылка подруги, подвинулась ближе. Обняла. Уткнулась в тёплую шею Марии, пощекотав её носом. Мария не отреагировала - крепкий сон сковал её крепче любых верёвок.
«Наверное, так просто удобней», -пробормотала Нима, будто оправдывая подругу, - «Иначе спала бы я на полу», -ей было тяжело дышать из-за лезущих в нос волос, но она и не думала ослаблять объятья, - «Мария любила толкаться. Случайно, во сне».
Раньше, когда они спали вдвоём, по пробуждении Нима часто обнаруживала себя в углу домика. Или на пороге. Правда, на пороге она была и сейчас: почти стянутая плечом Нимы шторка под большим углом выходила далеко за пределы крыши стола.
«Нужно найти еще парту… расширить», - чуть ли не мурлыкая, Нима плотнее прижалась к Марии, слушая тихое, мерное дыхание подруги,- «Или отправить Сару спать отдельно. У неё же свой домик, что тут ютиться!» - довольная улыбка тронула губы девочки, - «Да, так даже лучшее».
Робко, чуть коснувшись губами, поцеловала шею Маши. Привстала на локте, посмотреть...
Улыбка - наивная, дурацкая - так же быстро исчезла с её губ.
Сара не спала. Смотрела…
Обхватив худые колени руками, девочка вжалась в угол напротив. Наблюдала холодными, немигающими глазами. Не за сестрой - за ней. Тоскливый... Осуждающий взгляд, будто в нём застыла вся тяжесть невысказанных слов.
- Уже… Не спишь? – немного сконфузившись, Нима поджала ноги. Отвела взгляд.
Сара молчала. Просто смотрела, не отрываясь. Как бы Нима ни пыталась отвернуться, закрыть глаза - ничего не получалось. Голубые, промозглые огоньки её глаз ослепляли, выжигали изнутри, оставались даже под опущенными веками.
Нима знала эти глаза. Не хотела их видеть... Знала, что от них не укрыться.
- И чего ты молчишь? –отвернувшись в сторону, прорычала Нима, - Давай… Говори! Осуждай!
Сара по-прежнему не отвечала. Смотрела...
-И что, тебе помочь?! – Нима цокнула языком, выплёвывая слова одно за другим,- Давай! Ты же ненавидишь меня? Скажи… Мразь, да? Предательница?!
Сара молчала. Чуть наклонила голову, - «Не укрыться…», - кулаки Нимы сжались.
- Ну да, гад я! И что? – не замечая, Нима повысила голос,- Я ни о чем не жалею! Ни-о-чем!!!
Глаза Сары стали ещё грустнее. Девочка наклонила голову, пряча слёзы. Нима оскалилась, как загнанный зверь:
- Мне все равно, слышишь?! –голос Нимы сорвался на хриплый шёпот.; глаза бегали, не находя убежища, – Все равно, что с Питером…
Голова Сары вновь повернулась к Ниме.
Синие, выжигающие насквозь звёздочки глаз...
Открыла рот - но не произнесла ни звука.
- Да… И знаешь что? – выдавливая слова, Нима вжалась в стенку. Едкие фразы, обрывавшиеся на языке, теперь походили на змеиное шипение, - Мне все равно на вас! Я заберу Питера себе! Что ты сделаешь? Ничего! Что скажешь? Скажи… Скажи… - голос девочки утонул в неразборчивой мольбе.
Нима до боли зажмурилась. Закрыла лицо руками, не в силах вынести этот слепящий, карающий свет.
Сара молчала.
- Я больше не могу… -взмолилась Нима, - Я больше не буду... Не смотри. Скажи…