- Но что же делать, что?
- То, что умеешь, только то, что всегда умел.
- Но что же, что... Помоги мне!
- То, что всегда умел! Неужели не догадываешься, дурачок? Тогда еще ведро ледяной воды! На голову, на голову! Дошло наконец?
- Подожди, постой, пылинку несет, но она...
- Ты на верном пути, дорогуша… Правильно! Пылинку несет, а она… Она придумывает себя заново!
- В точку! Она уже не пылинка… Она решительно вырастает! До размера таракана?
- Кто как дорогуша, кто как ! Иные до размера слона…
- А! Вот оно, вот оно, но... В этом мире я букашка… но в том, другом…
- До тебя сегодня с трудом доходит… Дорогуша, там ты тигр, лев, царь зверей, всё, что пожелаешь. Ты творишь миры! И они неотделимы от тебя самого, ты их творец, Демиург, если вещать высоким штилем… И ты даришь эти миры другим, за скромное, впрочем, вознагражденье... - Итак, начнем, только не здесь, а где-нибудь далеко, где ты никто, где родился заново!
Теперь в его голове четко выстраивалась последовательность действий.
«Искать не будут… Не до меня и некому. Одеться, прибраться, стакан чаю на дорожку, но к черту… На чай нет ни времени, ни терпения».
...Ноги сами несли его, как тогда, в детстве, когда он представлял что-нибудь из своей невероятной, загадочной, захватывающей будущей жизни. На вокзале, на последние деньги, он купил билет в самую дальнюю точку.
. «Постепенно, но неуклонно», — повторял он, лежа на верхней полке грязного плацкартного вагона, — «постепенно, но неуклонно».
Никогда ничего не вернуть.
Сначала нужно было долго идти вдоль большой реки, которая в этом районе уже потеряла свою великолепную гранитную набережную и выглядела как дворянка, одетая в лохмотья.
Поросшие пожухлой травой низкие берега, заброшенная трамвайная линия, ветхие здания заводов с мертвыми трубами и старая булыжная мостовая, ведущая к железнодорожному мосту, — этот хорошо знакомый путь, который он когда-то с легкостью проделывал пешком, ныне показался ему нескончаемым.
У моста надо было свернуть направо и оказаться среди панельных пятиэтажек, наскоро слепленных во времена их детства, с их тесными квартирами, низкими потолками и тонкими стенами.
В одной из таких квартир и жил Димыч. Гольц поднялся на третий этаж и позвонил.
«Кто там?» — спросил из-за закрытой двери немолодой женский голос.
— Здравствуйте! Я школьный друг Дмитрия Ивановича, могу я его увидеть?
Дверь осторожно открылась, но не полностью, только узкая полоска, насколько цепочка позволяла.
- Школьный друг ?
Александр Борисович Треплев. В детстве — Санечка.
Дверь наконец открылась. На пороге стояла женщина с усталым, поникшим лицом.
- Дмитрий Иванович болен. Лежит. Лучше его не беспокоить.
- Простите, я не знал. Мы недавно случайно встретились в поезде, вот я и решил навестить.
- Ну что ж, проходите.
Она провела его в комнату, которая, как он вспомнил, была гостиной. Он часто сидел здесь с Лимычем за большим круглым столом, разложив на нем чертежи космических кораблей и карты будущего Космограда.
- Когда он заболел ?
Три дня назад. Ему стало плохо в командировке, и его сняли с поезда и увезли на скорой в больницу. А потом стало лучше, и отпустили домой. Но он всё равно чувствовал себя неважно. И еще эти деньги…
- Деньги? Какие деньги?
- Сообщение пришло на телефон. Миллион ему кто-то перевел. И сообщение какое-то странное: «Начни сначала».
- А Димыч?
- Кто?
- Дмитрий. У него в школе такое прозвище было — «Димыч»…
- Понятно. Он расстроился и слёг.С тех пор лежит и смотрит в потолок. Или спит.
- А что врачи говорят ? Диагноз какой ?
- Говорят – депрессия. Тяжелая.
- А с Вами разговаривает ?
- Говорит он очень мало. Часто повторяет, как будто в бреду: «Нет смысла. Смысла нет».
Она тихонько заплакала.
Гольц, который не выносил женских слез поднялся.
- Могу я его увидеть?
- Зайдите, но только на пару минут. Я вас провожу.
Димыч лежал на узком диване, укрывшись по самый подбородок.
Гольц не сразу узнал его, настолько этот человек не был похож на человека, с которым совсем недавно сидел в вагоне-ресторане. Бледное лицо, остановившийся взгляд, крепко сжатые губы.
Увидев Гольца, Димыч быстро натянул одеяло на голову, как маленький ребенок, который хочет спрятаться.
- Димыч, не бойся – это я, Санечка, - громко сказал Гольц, - чем я могу тебе помочь?
Но Димыч не отвечал и продолжал прятаться под одеялом.
- Вот видите, — сказала женщина, — бесполезно. Вам лучше уйти.
Санечка никогда не знал, что нужно говорить в таких случаях. У двери он на минуту остановился.
- Вы должны знать, — сказал он, — Димыч заработал эти деньги. Это важно.
И не попрощавшись вышел.
Ему было не жаль Димыча. Все юношеские мечтания оказались бесполезной требухой, которую давно следовало забыть, забыть навсегда. Ничего этого нет и никогда не было. Есть только две стрелы, летящие в цель. И всё таки то что он увидел оставило какой-то мерзкий осадок.Не жалость, нет, а нечто другое. И он хорошо понимал, что именно.
Вернувшись в отель он позвонил Сергею Петровичу.
- Непорядок, дружище!
- А что случилось, дорогуша?
- Помнишь того типа в поезде?
- И что?
- Он не в себе. Как минимум – тяжелая депрессия.
- Вот как?
- Опять эксцесс исполнителя? Я же тебе сказал — никаких эксцессов!
- А мы при чём? Доставлен домой в лучшем виде. Средства переведены на его счет. Что не так, дорогуша?
- Тяжелая депрессия, он - почти овощ! Через пару дней после инцидента!
- Мало ли от чего случается, дорогуша… Повторяю, мы тут ни при чём!
А мне кажется – твои ребята помогли!
Во-первых, не мои, а наши! А во-вторых, при чем тут мы, если здоровье у него хлипкое! И не надо пыль поднимать из-за всякой ерунды…
- Пыль? Его депрессия не входила в мои планы!
- Дорогуша, разве ты не знаешь, что болезнь и смерть часто нарушают любые планы? Психика у него оказалась хрупкая, а мы его доставили бережно...Клянусь всем святым, мы тут не при делах.
- Ничего святого не существует, особенно у нас с тобой. Не много ли e y нас эксцессов в последнее время ?
- Разве я тебя когда обманывал, дорогуша? Служу тебе верой и правдой, как договаривались. Кстати, что ты решил с пиарщицей?
- Не перебивай ! Поместишь его в лучшую клинику и чтоб чрез месяц был как новенький ! И не дышать на него, не дышать ! Уразумел ?
- Будет сделано, мой генерал ! Ну что ты так возбудился, дорогуша, не стоит того... Так что мы будем длать с красавицей ?
- Берём. Она тут статью про нас затеяла для своего христианского журнальчика.
- Вот и славненько. Обработай её как следует, как ты умеешь, дорогуша!
- Пошляк!
- Я же по-простому, по-солдатски. Барышня с двойным дном, но нам пригодится.
- Ладно, проехали. Беру. Мы возвращаемся. .
- Когда ?
- Завтра, часов в 10.
- Будет сделано.
«Хорошо, я тебе пришлю», — сказал Гольц, что, как всегда, означало конец связи.
Вечером он пригласил Настёну в ресторан отеля, что-то вроде торжественного ужина на двоих.
«Рад сообщить Вам, Настёна, — сказал он, поднимая бокал, — что Вы приняты в клуб. Мы уезжаем завтра».
.- Куда ?
- В клуб , пиарщица, в офис клуба. Руководство считает, что Вы будете полезны именно там. Что-то не вижу особой радости на лице ?
- Я рада, начальник, но это несколько неожиданно.
- Ничего, собраться успеете. Завтра утром, около десяти я жду Вас внизу.
- А это далеко?
- Увидите, Настёна, всё увидите и узнаете. Кстати, как подвигается Ваша книга?
- Не книга, начальник, интервью для журнала. Или статья.
- Нет, Настена, интервью – только первый этап. А в перспективе – книга!
- Я даже название уже знаю – что-нибудь вроде этого: «Наедине с А. Б. Гольцем». Нет, это пошловато! Лучше – «Другая жизнь А. Б. Гольца».
- Ну вот, Александр Борисович, Вы уже сами все придумали.
Увы, Настёна, я не могу написать эту книгу. Её должен писать очевидец, а не главный герой. Впрочем, что мы всё болтаем? Давайте выпьем!
- На вас же не действует, начальник.
- Откуда Вы знаете?
- Читала где-то, когда-то.
- Да,от журналистов всегда узнаешь о себе много нового. И все таки- выпьем. За Вас и за Вашу удачу, Настёна !
- И Вам не хворать, начальник ! Поехали дальше !
- Уже едем. Завтра.
- Нет, я про интервью.
- Завтра, Настена, завтра. А сейчас – спать.
- Я не хочу спать, я хочу разговаривать !
- Нет, спать. И пить Вам больше не стоит.
Он расплатился и, осторожно поддерживая её за локоть, помог подняться по лестнице. Удивительная вещь: все женщины, с которыми он пил, начинали вести себя одинаково. Они легко хмелели, не желали расставаться и откровенно предлагали себя.
Однажды в его прошлой жизни его позвали на очередные посиделки к приятелям – хороший повод чтобы как-то отвлечься и развлечься.
Пьянки с умными разговорами – обычное в те годы развлечение, в коих, он времени от времени участвовал. Они неторопливо пили под полузапретные песни и говорили о разных благоглупостях.
Всё вокруг хуже некуда, — говорили они, — и нет никакой возможности жить в этой несчастной стране с ее забитым народом и осатаневшей от вседозволенности властью.
У каждого из его тогдашних приятелей были гигантские, далеко идущие замыслы. Один задумал роман, который потрясет весь мир, другой готовился уехать и снять великий фильм, третий мечтал о театральной карьере. Гениальные мысли и образы наполняли насквозь накуренную комнату. Девушки внимали мужчинам и посильно участвовали в разговоре, побуждая последних к словесным перепалкам и зажигательным речам.
Санечка не мог предъявить ничего такого и поэтому считался милым, умным, но достаточно обыкновенным. Тем более он был «технарем», то бишь человеком от искусства далеким, а значит, несколько прозаичным. Он спокойно потягивал винцо, наблюдая за окружающими, и время от времени принимал участие в разговоре, ограничиваясь короткими репликами.
По исчерпании разговоров начались танцы. Его пригласила одна из девушек, старше его года на три. Танцевали молча. Девушка была пьяная, красивая и всё время прижималась к нему.
Когда стали расходиться, оказалось, что её нужно обязательно проводить. Несколько раз звонил её муж, он страшно обеспокоен и будет ждать на выходе из ближайшего метро, а кроме Санечки, проводить её совершенно некому.
Санечка держался спокойно, с сознанием долга, изо всех сил придерживая нетрезвую даму, и решительно вел ее в спокойную семейную гавань. По дороге она болтала без умолку. Санечка внезапно узнал, что муж — скучная скотина, идиот, а ревнует ее как Отелло, а она просто любит поговорить с интересными людьми и выпить, а он — он бесится, когда она ходит по друзьям, он ревнует, он просто придурок. А Санечка — он замечательный, милый, застенчивый и галантный, но, когда они подойдут к месту встречи, он должен оставить ее одну, не дай бог, что этому придурку мужу придет в голову. В метро она почти обнимала его и шептала на ухо всякую дребедень.
А он никак не мог избавиться от подлой мысли — послать к черту мужа, привести ее домой и воспользоваться ее состоянием. Его тошнило от одной мысли, что он поступит таким образом, но наваждение не проходило.
И как только это всё уживалось в нём? Он представлял, как приводит её домой, и как они всю ночь занимаются пьяной грязной любовью, а наутро она и глаз не может поднять от стыда, но и от него не может отказаться.
Уже передав её мужу (муж стоял внизу эскалатора, а Санечка пустил её по эскалатору одну, провожая глазами до конца), он ещё играл с буйной своей фантазией и последними словами отчитывал себя то ли за то, что не осмелился, то ли за то, что хотел...
И сейчас, двадцать лет спустя, выйдя везде и во всём победителем, он переживал всё то, что случилось тогда: дерзкий замысел, унижение, наслаждение, позор и собственную нерешительность, обернувшуюся сдержанностью и благородством.
К черту воспоминания !
Самое время бежать, дружище Гольц! Из слякоти, столь обычной для этого, будь он пуст, города, из собственной юности, прошедшей в бесплодных мечтаниях и неутоленных желаниях, вернуться туда, где он уже не был наивным и беззащитным Санечкой Треплевым, а великим и ужасным Александром Борисовичем Гольцем.
Ночью ему приснился Димыч. Гольц сразу узнал его среди той самой очереди у моста, где охранники в грязно-зеленой форме пропускали народ, покрикивая и матерно ругаясь. Он хотел окликнуть его, но голоса не было. Однако Димыч почему-то оглянулся, узнал его и на прощание помахал рукой. Санечка облегченно вздохнул. А несчастные тени всё шагали и шагали хмурым сырым утром среди каких-то заброшенных построек.
«Никогда ничего не вернуть», – вспомнил Гольц и внезапно проснулся.
В дверь громко стучали. В коридоре раздавался топот, будто бежала рота солдат. Гольц открыл дверь, и тотчас же едкий дым наполнил комнату. Медлить нельзя было ни минуты. Быстро одевшись, схватив мобильник и рюкзачок, он почти кубарем скатился по лестнице.
Настена была уже внизу на улице, оказывается, всё это время она названивала ему по мобильному, и телефон его… телефон был попросту отключен! «Александр Борисович, пожар!»
«Спокойно, Маша, я Дубровский», — пошутил Гольц.
— Вам бы всё шуточки, Александр Борисович!
— Я в огне не горю и в воде не тону. Который час?
— Около семи.
— Хорошо, едем.
Гольц набрал Петровича.
- Ты в курсе?
- Еще бы. Ты не отвечал, но, к счастью, наши тебя уже засекли.
- Да, мы уже на улице.
- Машина будет через три минуты.
Садясь в машину, Гольц бросил короткий взгляд на здание отеля.
На третьем этаже дым валил из распахнутых окон, это пожарные поливали разбушевавшийся огонь и вытаскивали из здания испуганных, заспанных людей.
«Больше я сюда не вернусь, — решил он. — Некуда возвращаться. ».
Исчезновение.
Тепло, уютно, мягкие кресла, милая, предупредительная стюардесса, вкусная еда. Именно таким и должен быть самолет отца-основателя Корпорации.
Он развернул свежие газеты, бумажные версии которых еще выходили. На первых полосах сообщалось о пожаре в злополучном отеле и его, Гольца, предполагаемой гибели. Впрочем, исходя из того, что было известно, эту информацию невозможно было ни подтвердить, ни опровергнуть. Было не слишком ясно, жил ли в этом отеле сам А. Б. Гольц или его представитель, некто Треплев. Полезная, однако, неопределенность!
Отбой, Александр Борисович, отбой. Суши весла.
Лететь предстояло пять с лишним часов туда, где за тысячи километров от этих гиблых мест, за высокими горами и дремучими лесами, среди обширной и безлюдной равнины располагалась Корпорация.
А пока можно расслабиться.
- Можно расслабиться и поговорить, госпожа пиарщица! - Устала? Ну тогда можешь молчать и слушать меня внимательно.
- Хорошо, начальник.
- На нас объявлена охота. Точнее - на меня. И посему рядом со мной, быть там где я опасно. Очень.
- Очень, очень ?
- Это не шутки, Настена.
- Так ведь и я уже не маленькая. Сколько раз на вас покушались, начальник?
- Неважно сколько. Важно – кто. А еще важнее – кто на этот раз.
- И кто же?
- Понятия не имею. Вот это и есть самое опасное.
- А зачем им это?
- Причин много, но не это главное. Главное — что с этим делать. Представь, что ты едешь на легковушке, а тебя преследует сошедший с ума грузовик.
— Это страшно. Я смотрела какой-то древний фильм — там как раз про это.
- Вот-вот. Зачем он тебя преследует? Ты не знаешь. И пока не знаешь, остановить его невозможно. Так что – подальше от меня, Настена!
- Мне все равно.
- Готова умереть вместе со мной?
- Я много думала о вас. Я много про вас читала. Я все время наблюдаю за вами.
- И?
- Вы мне не нравитесь! Но…
- Обаяние зла?
- Да.
-Вот с этого момента попрошу поподробней !
- Вы еще тот злодей !
- Увы, увы… Полный джентльменский набор.
- И богатый фактический материал – налицо.
Половину можешь смело выкинуть в корзину, зато всё остальное — правда, тут деваться некуда. И этой правды достаточно, чтобы целую вечность корчиться где-нибудь на задворках преисподней.
- Всё действительно так серьезно?
- Такие фабрики, как наша, не бывают белыми и пушистыми. Тем более – отцы-основатели подобных заведений. Это очень серьезно и очень грустно.
- Вы серьезный и грустный человек?
- Я серьезный, грустный и невероятно спокойный. И у нас осталось только пять часов для того, чтобы поговорить.
- Целых пять часов ! Замечательно !
- Спрашивайте, Настёна, я во всем сознаюсь…
- Правда?
- Теряем время, Настёна! И давай, наконец, перейдем на «ты»…
- Вот ты сделал себя сам... Ты, купался в грязи, ел дерьмо («Ого, какой слог», — подумал Гольц) и, наконец, добрался, добился, пробился, ободранный, оплеванный но живой... Это триумф, ты богат, знаменит и еще сравнительно молод. Так скажи мне, ты что-нибудь чувствуешь?
- А что я должен чувствовать?
- Не смейся, ну гордость, торжество победителя...
- Слушай, Настёна, где учат так хорошо складывать слова?
- Не увиливайте, мне очень хочется знать.
- Ну ты же сама догадываешься...
- Да, – сказала она, – это как в детстве. Когда тебе дарят игрушку, о которой мечтал годами, а она надоедает через пару дней.
- А дальше хочется другую игрушку, а потом еще одну… И так до бескоечности.
- Остановиться невозможно?
- Нет. Остановишься – и тебя обязательно настигнет тот сумасшедший грузовик. Эта игра не имеет конца.
- Но ведь когда-то игра началась?
- Конечно.
Гольц закрыл глаза, и снова оказался в том времени и в том месте.
...Поезд всё шел.
Казалось, Санечка отсыпался за всю предыдущую жизнь. Спокойный и без сновидений сон на верхней полке под мерное покачивание вагона, под топот ног, плач детей и оживленный полупьяный разговор соседей.
Он окончательно проснулся только на следующий день, когда солнце уходило за горизонт. Миновав центральные районы, поезд двигался на восток, набирая скорость. А внизу, за столиком, сидел только один человек. Он с аппетитом жевал бутерброд, прихлебывал чай и смотрел в окно.
Санечка спустился и, протирая глаза, уселся напротив. За окном проносился невероятной высоты сосновый лес. Санечка так и прилип к окну; верхушки сосен, освещенные солнцем, всегда действовали на него завораживающе. Временами ярко вспыхивал среди ветвей солнечный прожектор и тут же угасал, скрываясь за более густыми деревьями, будто само солнце играло в прятки с поездом.
Завороженный, Санечка не сразу заметил, что на него смотрят. Смотрят внимательно, не отрываясь и даже не скрывая своего любопытства.
Нет, ошибки быть не могло.
Сосед наблюдал за ним беззастенчиво и целеустремленно, но демонстративно поворачивался к окну, когда Санечка пытался поймать его взгляд. «Поговорить хочет что ли» ? - подумал Санечка с неприязнью.
Он терпеть не мог, когда на него смотрели столь пристально, взламывая взглядом границы его личного пространства. Оставалось либо делать вид, что ничего не происходит, и продолжать разглядывать пейзаж в окне, либо… Впрочем, он еще не придумал, что. Снова лезть на верхнюю полку не хотелось, а спокойно смотреть в окно он уже не мог. Впрочем, если опасность грозит тебе сзади, не лучше ли двинуться ей навстречу, чтобы получше разглядеть?
Он повернулся к соседу и широко улыбнулся. Сосед улыбнулся в ответ.
- Простите, но Вы с таким удовольствием смотрите в окно, что мне показалось любопытно...
- Любопытно что?
- Любопытно наблюдать за Вами. Да Вы не берите в голову, я вообще люблю наблюдать за людьми. И Вы, по-моему, тоже.
- Откуда Вам это известно?
- О, мне известно многое ! Ну хватит дуться, давайте знакомиться.
«Сергей Петрович», - представился он, подавая руку.
Санечке ничего не оставалось, как только пожать ее и, в свою очередь, назвать свое имя.
- Ну вот и познакомились, — сказал Сергей Петрович весьма добродушно. — А Вы, осмелюсь спросить, откуда и куда?
- Из ниоткуда в никуда.
- Правильный ответ, – Сергей Петрович громко засмеялся. – Все мы сегодня так. Прошлое прошло, а будущее еще не наступило. Такие дела.
Санечка ничего не ответил, он решил не проявлять инициативу и ждать. А там видно будет.
- И все-таки нам с вами, Александр Борисович, о будущем надо думать, о будущем.
- Каждому в отдельности, Сергей Петрович, каждому в отдельности.
- Вот и я говорю, каждому, - ничуть не смутился тот. - Кушать каждому хочется. К примеру, на какие шиши Вы будете кушать, Александр Борисович?
- Найду.
- А вы по специальности кто, если не секрет?
- Пишу программки. Развлекаюсь.
- Вот как! Интересная у вас профессия, Александр. Может быть, по рюмке чаю?
- По рюмке, пожалуй, нет. А по кружке – не откажусь.
Во мгновение ока появился чай, так себе чай, с железнодорожным привкусом.
«Ну вот, – сказал Сергей Петрович, сделав глоток, – теперь давайте разговаривать».
- Давайте. Вы, случаем, не из отдела критики?
- Ха-ха-ха! Уморили! Нет, уважаемый, я совсем из другой службы!
Гольц хорошо помнил тот, казалось бы, нескончаемый разговор.
О, Сергей Петрович умел слушать, он был, можно сказать, профессиональным слушателем, а Санечке нужно было выговориться за столько дней молчания.
«Так какие же программки Вы пописываете? — спросил Сергей Петрович, иронически сощурившись. «Автоматизируете бардак? Таблички с циферками умножаете-складываете?»
- И это тоже. На работе.
- Бросьте. Работа кончилась.
- А Вы откуда знаете?
- У всех кончилась. И у меня тоже.
- А Вы чем занимались?
- Служил государству. А оно взяло да и кончилось.
- Разве совсем кончилось?
Совсем или почти совсем, какая разница? Для моего рода занятий пол-государства или его четверть — сплошное недоразумение, служить ему бесполезно и ведет к профессиональной деградации.
- Так Вы, стало быть, из тех самых служб?
- Из тех. Возможно, не из самых-самых, но из тех.
Санечка не стал вдаваться в подробности. Некоторое время они молча прихлебывали чай и жевали бутерброды. Сергей Петрович первым прервал молчание.
«С работой мы покончили, — сказал он, — но для себя ведь тоже чем-то балуетесь?»
- Книжки читаю. На диване лежу. В окно смотрю. Еду куда глаза глядят.
- Ха-ха-ха ! Забавно. Но – не верю. Не верю, как Станиславский говаривал.
- Интересно, почему ?
-Программки писать — штука затягивающая. Что-то вроде игры.
- В точку попали, Сергей Петрович. Игра и есть.
- Стало быть, Вы от этой игры отказаться никак не сможете. Никогда.
- Но и другие игры есть ?
- Э нет… Для настоящих программеров нет игры слаще этой.
- А почём Вы знаете, что я настоящий?
- Глаз наметан. Так будем сознаваться, молодой человек?
- Или?
- Или — специальные методы. Шучу, шучу! Говорю же, кончилась моя служба. Я теперь — лицо сугубо частное. И разговор у нас частный, дорожный, от нечего делать.