Другая жизнь А.Б.Гольца

Ухабино

Самолет шел на посадку, постепенно погружаясь в снежную мглу.

Стюардесса с плохо скрываемым волнением заставила их вести себя, как и подобает пассажирам: пристегнуть ремни, привести кресла в вертикальное положение и терпеливо ожидать прибытия в аэропорт.

И вот самолёт уже стоял на летном поле, заметаемый снегом, а рядом у трапа два одиноких путешественника сиротливо ёжились от холода и прятали лицо от ветра.

Когда они добрались до здания аэровокзала и немного отогрелись, Гольц понял, что впервые за много лет остался без охраны и обслуживания. Никто не приехал за ними, и в поле зрения не наблюдалось людей в черном: незримая охрана и опека исчезли.

Ну что же, оно и к лучшему. Вспомним молодость, Александр Борисович, разомнем старые кости! Увлекая за собой Настену, он вышел на привокзальную площадь и влез в первое попавшееся такси.

- Куда везти, хозяин?

- В ближайший отель.

- У нас тут только один отель.

- Тем лучше.

В отеле, как ему показалось, их уже ждали и были даже излишне предупредительны.

Гольца поселили под именем Александра Борисовича Петрова, программиста, следующего из отдаленных районов в столицу в поисках лучшей доли, а Настену — как Анастасию К., его случайную попутчицу.

Администратор, быстро набирая их паспортные данные, понимающе улыбался — благо паспорт Гольца был одним из набора паспортов, используемых им в деловых поездках. Покончив с формальностями, им выдали ключи от номеров, причем их номера оказались рядом.

Гольц так устал от всего того, что случилось в этот день, что повалился на кровать и впал даже не в сон, а скорее в тяжелое забытье.

...В сопровождении свирепых стражников он брёл куда-то вниз по облёденелой, припорошенной снегом дороге, всё в той же предрассветной мгле.

- Куда меня ведете, ребята?

- Князь велел доставить и показать…

- Что показать?

- Увидишь, не мельтеши.

Его бил всё тот же мерзкий мелкий озноб, но одновременно прошибал пот и подгибались ноги.

- Не бойсь, не бойсь, – подбадривала стража, – скоро увидишь, тебе понравится!

Они вошли в некое подобие леса, и в этом лесу, сплошь состоящем из сухих, голых деревьев, Гольц увидел её. Вернее, их было много, они стояли, привязанные к деревьям, с одинаковыми мертвыми глазами и застывшими лицами. Он пошел вдоль деревьев, внимательно всматриваясь в каждую. Лёд покрывал их тела, так что оставалась свободной только голова.

- Они же мертвы! – закричал он во сне.

- Оживим, разморозим! Забирай свою! Только смотри не ошибись, хозяин ошибок не прощает! Выбирай, время не ждет!

Они дружно загоготали, и то ли от этого мерзкого гогота, то ли от холода Гольц проснулся.

Настёна сидела за столом и что-то набирала на клавиатуре.

«Привет, — сказал Гольц, — передай всем нашим, у нас всё в порядке, я в отпуске».

— Уже передала, Александр Борисович, правление в курсе.

— Вот и хорошо. Иди к себе.

- Я лучше у Вас посижу, поработаю. У меня всё нужное – здесь.

- Хочешь остаться – оставайся. С тобою веселее как-то. Только водички дай из той бутылки. Вот так. Кстати, а как ты у меня оказалась?

Вы не выходили на связь. Тогда я позвала портье, и он открыл дверь запасным ключом. А вы лежали и бредили.

- Что-нибудь интересное?

- С кем-то беседовали.

- Надеюсь, ты сделала запись?

- Мне как-то в голову не пришло.

- Почему? Такую запись можно продать по сходной цене.

- Вы сегодня особенно циничны, начальник.

- «Все мы грешники здесь, блудницы», как сказано в одном старом стихе.

- Там написано не «грешники», а «бражники».

- Ого, вы весьма образованны, мадам!

- Просто много читала. А с каких пор мы на «вы»?

- Ладно, перейдем на «ты». А теперь иди поделай что-нибудь А я посплю.

На этот раз он спал почти без сновидений, а когда проснулся, солнце беспощадно било в окно, и ослепительно белый снег покрывал всё вокруг.

Гольц снова почувствовал себя абсолютно спокойным, то есть самим собой, каким он становился по мере того как его игры завоёвывали мир.

В гостиной он с удивлением обнаружил Настену, прикорнувшую на маленьком диванчике, и не стал будить. На столике – выключенный ноутбук. Ага, значит, писала. То ли книгу, то ли… Ладно, не будем уточнять сейчас, главное – душ, потом что-то перехватить в кафешке и двинуться дальше.

Когда он вышел из душа, пиарщица уже снова сидела за компьютером и что-то быстро набирала.

- Привет, начальник, как вы?

- Привет. Ты всё, что я сказал, сделала?

Да, Александр Борисович, Вы в отпуске… А там… Всё идет хорошо! Сергей Петрович передал: «Всё под контролем, отдыхайте».

- А еще он просил (тут она немного замялась) соблюдать осторожность.

- Стало быть, мы совершенно свободны и отдыхаем?

- Вы отдыхаете, Александр Борисович, – не то сказала, не то выдохнула она. – Вы отдыхаете, а детали, как обычно, не разглашаются.

- Быстро учишься, молодец. Мне кажется, мы уже переходили на «ты»!

- У меня не всегда получается.

— Ладно, подруга!

— Я тебе не подруга, а сотрудница.

— Э, нет, Настена, здесь у нас другие роли. Здесь я странствующий программист, а ты моя верная подруга. Таков расклад на сегодня. Надеюсь, ты и облачишься соответственно. Приводи себя в порядок и спускайся в фойе, буду ждать тебя там. В фойе он быстро просмотрел новостные сайты. Информация о его гибели была по-прежнему главной новостью. Версии разнились. По одной из них, он сгорел в отеле, по другой — частный самолет с его телом лежал на дне пропасти, немного не дотянув до Корпорации.

Он позвонил Петровичу.

- Привет, я в порядке. Как заново родился.

- Везет тебе, дорогуша.

- Мне всегда везет. Как погода ?

- У нас еще метет.

- А у нас уже рай земной. Как оппоненты ?

- Бодрствуют. Пляшут на костях.

- Знаю, читал. Вбрось, что-нибудь вроде : «Смерть А.Б. Гольца до сих пор не подтверждена»

- Как там наша новенькая ? Хороша ?

-Ты неисправим дружище. Нас рядом поселили, это твои проделки ?

- Все мы неисправимы, дорогуша. Будь осторожен с ней. У меня на нее есть кое-что новенькое

- Что-то серьезное ?

- Нет, основное мы с тобой уже обсуждали. Деталь - журнальчик «Крисчет вумен» - просто крыша. Она из соответствующих служб.

- У нас или у них ?

- У них. Даже звание имеет.

- - Мы же договорились, дружише, что нам это на руку. Пусть лепит свои статейки про нас.

- Все верно, дорогуша. Дай ей какое-нибудь духоподъемное интервью, но будь осторожен.

- Хорошо, я тебе пришлю, - сказал Гольц.

А вот и Настена !

- Прикид что надо пиарщица, одобряю !

- Как учили, шеф.

- Поздравляю, по версии почти всех новостных агентств мы погибли. Впрочем, о тебе они ничего не знают.

- А что дальше, начальник ?

- Ничего. Будем гулять и развлекаться. А потом за нами пришлют вертолет. Думаю два совершенно свободных дня у нас есть .

Улицы были завалены снегом, тротуары превратились в узкие тропинки, так что двигаться приходилось только гуськом. Ссделавший шаг в сторону неизбежно проваливался в снег по колено. Наконец они выбрались туда, где снег уже успели убрать, эта улица и была главной.

Она начиналась от невзрачного вокзала и вела к центральной площади с памятником давно забытому вождю. Тогда, много лет назад в этот забытый Богом городок прибыл тот самый поезд , и они с Сергей Петровичем направились в ближайшую и единственную гостиницу.

До этого, проведя часов шесть за непрерывны м разговором, они вчерне набросали контуры того, что предстояло достичь. От громадья планов захватывало дух, от бессонной ночи пошатывало, но теперь он твердо знал, что первый шаг сделан.

«Постепенно, но неуклонно, повторял он пересохшими губами, - постепенно, но неуклонно.

«Вот здесь», - сказал он, показывая Настене два зарешеченных окна в первом этаже ветхой

пятиэтажки, - вот здесь мы и трудились первый год.

- Что то я не вижу здесь мемориальной доски ?

- Будет. Обязательно будет. А пока перекусим немного. А хороший ужин нам не помешает не правда ли ?

Ресторан к оказался маленьким и уютным.

В фойе заглянув в зеркало он чуть не расхохотался, до чего же он был не похож на того Гольца,

который существовал еще пару дней назад

Джинсы и свитер теперь точно соответствовали тому сюжету. В зеркале он увидел программиста не слишком высокой пробы, бродячего сисадмина, хакера-самоучку и геймера-фаната. Что до подруги, она выглядела соответственно: неряшливо одетая, симпатичная и, должно быть, не слишком далекая. На последнем Гольц настаивал. «Больше смейся, говори что-нибудь невпопад и стреляй глазами по периметру», – сказал он, когда они уселись за столик.

- Постараюсь, - сказала она и громко захохотала.

- То, что надо, Настёна, то, что надо. Будем кушать, пить вино и разговаривать. И ты возьмёшь у меня интервью для своего журнальчика.

- Но ведь ты погиб?

- К моменту, когда интервью будет напечатано, я уже воскресну. И твое интервью будет очень, очень ко времени. А сейчас будем пить и веселиться!

Гольц жестом подозвал официанта.

- Принесите нам лучшее, что есть в вашем заведении, лучшую еду и лучшее вино.

Ресторан постепенно оживал, столики заполнялись народом. В основном это был местный молодняк, веселый и шумный. На небольшой эстраде появились музыканты, ударил в литавры барабанщик, выдал первые протяжные рулады саксофонист.

Вечер начался.

Они здорово проголодались и то, что принес официант показалось им особенно вкусным.

Гольц наполнил бокалы.

- Выпьем не чокаясь и не будем грустить , Настена ! За упокой раба Божьего Александра Треплева ! Они молча осушили бокалы.

Гольц встал и галантно поклонился: «Хватит грустить, Настёна, давай лучше потанцуем!»

- Разве я в чем-нибудь могу отказать тебе, начальник ?

Под протяжную мелодию саксофона он осторожно и бережно вел ее в медленном танце. С первого же такта ему показалось, что он открывает ее заново, как бы вступая в неведомую ему страну. Здесь всё было незнакомо: и доверчивый взгляд широко раскрытых каре-зеленых глаз, и та уступчивость, с которой она позволяла себя вести, и плавная осторожность, с которой они двигались среди других пар.

Они разговаривали полушепотом, глядя глаза в глаза и едва разбирая слова.

- Ты хорошо танцуешь, начальник, я бы никогда не подумала.

- Меня немного учили. Считалось, что я очень застенчив, и, когда мне было лет пятнадцать, моя тетка записала меня в кружок бальных танцев.

- Помогло ?

- Только отчасти. Танцевать я немного научился, а застенчивость осталась.

- А я совсем не была застенчивой. Наверное, поэтому меня никогда не учили танцевать.

- А зачем тебе учиться? Ты и так прекрасно танцуешь.

- О! Тебя учили говорить комплименты?

- Ну конечно. Во время танца, говорили нам, нельзя молчать. Нужно разговаривать. Но не очень много и не очень о чем.

Не очень о чем — это как?

А вот так, как мы сейчас.

Танец кончился и они вернулись за столик.

Гольц снова наполнил бокалы.

- Ты знаешь, - сказала она, - я всё время думаю о том, что было с нами там…

- Не помню, - сказал он, - ничего особенного там не было…

- Не смейся надо мной!

- Я смеюсь не над тобой, Настена.

- Послушай, начальник, а тебя и вправду алкоголь не берет?

- Вправду, Настена. Неправдоподобно, но правда. Но к делу, Настена, к делу! Я уверен, что наша беседа за бокалом вина произведет неизгладимое впечатление на читателей и поднимет тиражи на небывалую высоту!

- Беседа за бокалом вина ! Отличный заголовок !

«Молодец, – подумал Гольц, – справилась с эмоциями, настоящая профессионалка!»

Ну что же - сказал он , сделав большой глоток – поехали !

Настена включила диктофон и беседа началась.

Беседа за бокалом вина

- Так вы и естьтот самый А. Гольц ?

- Тот самый.

- А я Настя К., журнал «КрисченВумен».

- Христианка!Замечательно! Вы действительно христианка?

— Конечно. Как ивсе сотрудники нашего журнала. И у нас 2 миллиона подписчиков.

- Два миллионахристианок ?

— Шутитьизволите, мистер Гольц. Нас читают не только христианки.

— Вот и нашлегкий алкоголь, Настя! Или Настасья? А можно — Настёна?..

- Лучше Настя. Авы не пьете алкоголь, мистер Гольц?

- За компанию,пожалуй, выпью. Хотя и не вижу в этом особого смысла.

- Осмелюсьспросить — почему?

- Меня не береталкоголь. Только согревает или в жар бросает, вот и всё.

— И так быловсегда?

- Нет. В юностибыло по-другому. А потом стало так.

- Вот и перваястранность! Но, кажется, не последняя.

- Одна измногих. Так и напишите: одна из многих его странностей.

- Я придумаю,как это обыграть, мистер Гольц.

- Не сомневаюсь,Настя. Поехали дальше.

- Мы уже едем.Вы один из самых известных людей в мире. И самых

богатых. Это то,о чем Вы мечтали?

- Если честно,мне это нравится (тут он улыбнулся, - писала она, и

оказалось, чтоулыбка немножко застенчивая). Но мечтал я не об этом.

- А о чем же?

- Видите ли, мнене нравился мир, в котором я оказался, и моя жизнь в нём. Я хотел жить совсемдругой жизнью и в другом мире, но переделать этот мир невозможно. Революциибессмысленны и только ухудшают то, что и без того скверно. Вот я и подумал:большинству ведь не нравится собственная жизнь, не правда ли? А что, если я дамим возможность построить для себя другую жизнь! И они смогут проживать ее вкаждую минуту свободного времени?

Но ведь эточисто виртуальная, воображаемая жизнь? Это игра в жизнь, а не настоящая жизнь!

- Какая из них?Чем отличается «настоящая жизнь» от игры?

- Мне кажется,ответ очевиден. Тем же, чем сон отличается от яви.

- Не совсемточная аналогия, Настена. Вы не можете управлять своими снами – они вамнавязаны так же, как и так называемая реальность.

Сон,хочешь – нехочешь, заканчивается пробуждением. И отправляет туда, где ты в поте лицадобываешь кусок хлеба, вечно должен перед кем-то прогибаться, подчинятьсязаконам, обычаям, людям, обстоятельствам, и ни шагу вперед, ни шагу в сторону!И ведь ничего нельзя переиграть, осуществим только один сюжет. Все прочиеотбрасываются. Какое однако расточительство ! А у нас множество вариантов и всеобратимы. Всегда можно начать сначала Разве это не то о чем человечествомечтало веками.

- И все равно выпредлагаете только игру, всего лишь игру !

Всякая жизнь –сон, игра. Это еще древние знали. А степень реальности сна – более чем вопроссредств, Настя. Чем совершеннее средства, тем труднее отличить игру от жизни ижизнь от игры. Многие шли по нашему пути: возьмите кино или телевидение – этотоже не более чем фабрики снов, но там сон остается сном, а явь – явью. Апочему? Средства несовершенны. Вы можете представлять себя героем фильма, но выне можете им стать. Мы пошли дальше, намного дальше. У нас не смотрят фильмы, унас в них живут.

- Разве этожизнь? От поцелуев дети не рождаются!

- Их и так рождаетсявсё меньше. Но, может быть, пойдем дальше? Так мы и за три часа не закруглимся.

- Пожалуй. Нашихчитателей, как вы понимаете, мало интересуют философские тонкости. Ихинтересует, что вы за человек? Каковы ваши идеалы? Любили ли вы когда-нибудького-нибудь? Верите ли вы в Бога?

- Ого, вот мы идо Бога добрались! А можно не отвечать на этот вопрос?

-Можно. Нотолько это может быть использовано против Вас.

-Но мы пока ещене в суде?

- Пока нет, новедь суд не за горами Александр Борисович ! Высший суд!

- А ! Я совсемзабыл – где Бог там и судилища… Наивный вы человек – я родился 45 лет назад встране , где судилилища были обычным делом, повседневным и любимым !

- Вы сидели втюрьме?

- Почти нет, ноэто не имеет значения.

- Почти?

- Меня хотелипосадить, но не смогли. Не будем об этом.

- Хорошо, пойдемдальше. Я говорю не о суде человеческом… Вовсе нет… Я просто не хочу, чтобы выбыли осуждены на вечную кромешную тьму…

- Развехристианские сказки могут испугать нас, детей тьмы? Еще вина?

- Не откажусь.

- И я – закомпанию. Меня немного познабливает. Что ж, продолжим? Что бы еще вы хотели отменя услышать?

- Расскажитенашим читателям, как начать жить другой жизнью.

- В этом нетничего сложного. Приобретаешь наше игровое оборудование, наши программы и живешь.Придумываешь себя. Придумываешь ситуации. Разыгрываешь их. Совершенная свобода!Если зашел в тупик – возвращаешься обратно. Можешь переделать все.

- Но это всёпонарошку?

- Что значитпонарошку? Когда дети играют понарошку, ну, скажем, в «дочки-матери», они живутполной жизнью! Дети играют в реальную жизнь и играют всерьез. Почему бы то жесамое не делать взрослым?

- А каким былоВаше детство, господин Гольц? Наверное, трудным?

- Я бы неназывал его трудным. Я не голодал. Я жил в теплой квартире. Меня воспитала моятетка – человек исключительной доброты. Я учился. Но чего-то в нем не хватало.

- Может бытьигрушек ?

- Ну почему же?Я много играл, но больше сам с собой. Из детства мне больше всего запомнилиськубики.

- Кубики? А чтоэто такое?

- Забавно! Ясовсем забыл, что их сейчас не делают! Это такие маленькие кубической формыштучки. А на каждой стороне – часть картинки, и если сложить их правильно,складывается картинка в целом.

- Что-то вродепазла?

- Будем считать,что так.

- И вы собиралиэти картинки?

- Сидел на полуи собирал. Но иногда просто строил из них разные сооружения.

- Сначала кубики– потом программы ?

- Что-то вродетого. Звучит банально, но доля истины в этом есть.

- Спасибо. А уменя к вам еще много-много вопросов.

- Начните спервого.

- Почему Вы неженаты?

- Ага, вот пошлинастоящие вопросы для женского журнала.

- Вы плохоотноситесь к женщинам?

- Нет.

- Но, как пишутвы живете в одиночестве. Ни жены, ни подруги...

- Ни однаженщина не могла бы быть счастлива рядом со мной. Я настолько поглощен своейработой, что не смог бы уделять ей достаточно внимания. И потому лучше честноотказаться от всего этого.

- Но это жестрашно, страшно! Закончить жизнь в одиночестве. Без семьи, детей. Этобессмысленно!

Вы и вправдустоль чувствительны? Для кого-то страшно, а для меня нет. Закончить жизнь водиночестве? Да неужели вы думаете, что легче умирать в окружении детей,внуков? Умирающий всегда одинок, и люди вокруг только усиливают егоодиночество! Что же касается бессмысленности — бессмысленность не зависит оттого, скольким еще столь же обреченным на бессмысленность ты дашь жизнь.Бессмысленность родилась вместе с нами и никуда от нас не денется.

- Я толькоодного не понимаю Александр Борисович как можно с этим жить и не утопится.

-Хороший вопрос! Как с этим жить ?

- Точнее, как вы с этим живете ?

- Ну у меня жеесть другая жизнь. Множество других жизней. В конце концов, в одной из них ямогу придумать любящую жену и целый выводок детей. Мне кажется, это толькоподчеркивает бессмысленность и доводит отчаяние до какой-то безумной степени.

- «Отчаяние мнесилу придает». Вам знакомо эта фраза ?

- Нет. А кто этопридумал ?

- Один поэт иразбойник. Лет 600 назад. Отчаяние страшная сила Настя. Так и объясните своимхристианкам.

- Отчаяние –грех

- Да, я ужасныйгрешник.

- Зря выгордитесь этим.

- Я не горжусь.Тем не менее это так.

- Скажитечестно, вы любили кого-нибудь когда-нибудь?

- Да. В детстве.Свою тётку. Она помогала мне по алгебре и называла меня «Македонский».

- Но ведь и уВас были реальные привязанности, девушки.

- О нет! Терпетьне могу девушек! Я предпочитаю взрослых женщин.

- Вау! Этот факточень заинтересует наших читательниц.

- Я рад, чтосмогу доставить им удовольствие. Еще вопросы, Настя?

- Пока, пожалуй,всё. Но мы обязательно продолжим. - Это была первая часть большого интервью сАлександром Борисовичем Гольцем.

«Отлично,Настена, – сказал Гольц, когда они прослушали запись. – Это интервью взорветсеть и добавит подписчиков твоему христианнейшему журналу».

- Не смейся надомной, начальник. Я устала, очень устала. Умеешь ты, однако, убеждать. Толькозябко с тобой, у меня зуб на зуб не попадает!

- Он взглянул нанее и увидел, что глаза ее полны слез. Да она пьяна ,изрядно пьяна. Ага,бутылка почти пустая ! Не хватало еще, чтобы ее развезло прямо здесь. Надоскорее в отель, а там что-нибудь придумаем.

- Пей, Настёна,кофе, и пойдём, - сказал он. - Ну что ты как маленькая, тебе же уже тридцатьдва...

- Тридцать, -совершенно спокойно ответила она. - Грубиян, женщине не говорят о её возрасте!Просто я тебя боюсь, мне страшно!

- Пойдем,Настёна, возьмем машину, а то так мы до утра не доберёмся.

Она встала,чуть-чуть покачиваясь.

- Не надо машину– я и так дойду.

- Пешком нам,боюсь, не дойти.

- То есть какэто не дойти?! Это не Вам решать, начальник!

- На то яначальник, чтобы решать.

- Но я сейчас нена работе.

- Ошибаетесь.Раз со мной – то на работе.

- Но времясейчас нерабочее.

- У нас небывает нерабочего времени. Тем более в командировке.

- В деловойпоездке.

- Именно.

- Нет, непоедем. В машине меня укачает.

- Вас всегдаукачивает?

- Постоянно.Особенно после четырех бокалов.

- Да вижу,Настёна, вижу. Не слепой.

- В машину, безлишних разговоров. Это приказ.

- Хорошо, яподчиняюсь. Но учтите, меня будет тошнить. А на воздухе, наоборот, станетлучше.

Спокойствиестало изменять Гольцу.

- Уговорила, -сказал он. - Только ради тебя, Настёна.

Они шли по, иНастёна покорно держалась за его руку. Точнее – он вел её под руку. Впрочем,степень её опьянения, как ему показалось, была несколько преувеличенной.

«Разыгрываетменя, — подумал он с раздражением. — Не понимает, что ли, что здесь игрыпридумываю я?»

Я вижу, тебе ужечуть получше, Настёна!

- Да, всё впорядке. Сначала немного в голову ударило, а теперь прошло.

- Вот мы ипришли. Теперь – баиньки.

- С тобой?

Гольц почтипривык, что женщины в его присутствии становились не вполне адекватными.Впадали в истерику. Становились навязчивыми. По-детски капризными.Откровенными. Болтливыми. Податливыми, как воск. И так далее и тому подобное.

Настёна, –сказал он спокойным ровным голосом, – давай покончим с этим театром одногоактёра. Я предпочитаю спать один.

- Да, – ответилаона, но голос ее звучал как-то странно и глухо, – а знаете, что мне большевсего в вас не нравится? Ваше глупое тщеславие, ваше хваленое спокойствие, вашанаигранная таинственность, ваша старомодная глубокомысленность! Мне ничего ненравится в вас, особенно ваши мерзкие игры, завораживающие и затягивающие впустоту и во мрак! Вы мне отвратительны! Понимаете, отвратительны!

Гольц почувствовалсебя как гонщик на полной скорости натолкнувшийся на какое-то мелкоеприпятствие и вылетевший из машины головой об асфальт .

- О, ты мастерпритягивать, ты как паук, раскидывающий сеть для бедных мушек. Ты дьявольскипритягателен, и ты это знаешь, конечно знаешь! Ты плетешь сладкую паутину своихигр… А потом, когда мушка уже попалась и запуталась, ты высасываешь ее додонышка, и ты это отлично сознаешь!

— Я в восторгеот того, как вы владеете словом, пиарщица, — улыбнулся Гольц. — Но не кажется ливам, Настёна, что вы несколько противоречите сами себе?

— Кажется — некажется, какая разница, — огрызнулась она. — Да, я боюсь, я боюсь за тебя и засебя, а потому ненавижу, ненавижу тебя… и себя!..

— Что за детскийлепет, Настёна! Вот и ваши апартаменты, мадам. Прошу. Завтра мы во всёмразберёмся. А сейчас — спать.

- Пожалуйста, неуходи. Мне страшно одной.

Что ж, эту игруон изучил вдоль и поперёк.

- А со мной нестрашно? Его опять пробирал легкий озноб.

- С тобой жутко.Ты как затягивающая черная воронка…

- Молодец!Знаешь слова, сестренка! А промозглое утро и длинную-предлинную очередь упереправы видела…?

-Не...е, а гдеэто?

- Нигде и всюду,глупая, - приговаривал он, неторопливо раздевая её. - Ну что же ты такдрожишь... Мы же с тобой обязательно в той очереди стоять будем. Голенькимибудем стоять, с дрожью до костей, прозрачными и без лиц. Здесь мы еще сможемотогреть друг друга, а там этот фокус уже не получится.