Перерождение мира. Том четвертый: Цена
Он откинулся в кресле, его взгляд стал отстранённым, будто смотрел сквозь стены.
– Нам не дано выбирать ни страну, ни язык, ни время рождения. У нас один выбор – быть людьми. Но порой, чтобы не потерять человечность окончательно, нужно лишиться её на мгновение. Мы не хотели этой войны. Мы строили дома, а не казармы. Проводили воду, а не копали рвы. Но они выбрали за нас. Теперь наш выбор – как отвечать.
– Отвечать так, чтобы они никогда больше не решились, – прошипела Амелия.
– Все большое складывается из мелочей, – сказал Хэлл. – И наша сила тоже. Она не в одной армии. Она – в каждом кирпиче наших домов, в каждой капле чистой воды, в каждом свободном взгляде нашего жителя. Они думают, что нападают на герцогство. Они ошибаются. Они нападают на идею. А идею убить сложнее, чем солдата.
Совещание длилось часами. Обсуждали запасы, мобилизацию, укрепление стен Хэллграда и порта. Но с каждым часом разговор смещался от обороны к чему-то большему.
– Он не остановится на нас, – сказала вдруг Ао, её голос был тих, но ясен. – Он уничтожит нас, и пойдёт дальше. На других вассалов, которые не поклонятся достаточно низко. Он сожжёт всё королевство в горниле своей паранойи.
– Любой дурак может родиться с властью в руках, а вот захватить её – нет, – пробормотал Карстен, глядя на карту. – Он её не захватывал. Она упала ему на колени. И он ею подавится.
– Подавится, если ему помочь, – кто-то сказал вполголоса.
Наступило молчание. Мысль, которая витала в воздухе с момента чтения письма, наконец, была высказана вслух. Не защищаться. Не просить мира. А… устранить причину.
Хэлл смотрел на лица вокруг стола. Он видел страх, ярость, расчёт. Он манипулировал ими не словами, а самой ситуацией, подводя их к единственно возможному, по их мнению, выводу.
– Свет тёплый, а тепло – это жизнь. Тьма холодная, а холод – смерть, – неожиданно произнёс он, вспоминая слова золотого дракона Аурума о готовности принести жертву богине Тьмы. – Но иногда, чтобы спасти свет для своих, нужно на миг шагнуть в самую густую тьму и заключить с ней сделку.
Он встал, и все взгляды притянулись к нему.
– Все утверждают, что насилие порождает насилие. Я же убежден, что только насилием можно его искоренить. Они принесли нам насилие. Абсолютное, немыслимое. Мирными просьбами его не остановить.
Он обвёл взглядом зал, встречаясь глазами с каждым.
– Убьешь одного – убийца, убьешь с десяток – серийный убийца, убьешь несколько сотен – герой страны, убьешь несколько тысяч – военачальник, убьешь десятки тысяч – король. – Он сделал паузу, дав цифрам осесть в сознании. – Но порой, чтобы стать королём, хватает всего лишь смерти короля. Но не в нашем случае. Я принял решение. Я стану Князем Тьмы. Пойду один и принесу в жертву богине все войско, которое решит пересечь границу моих владений. Если же не удастся, то бразды правления перейдут к вам. Если не удастся, то мы уже проиграли. Главное заставить Алису Аркхолд не сражаться со мной, а ещё лучше – принять мою сторону.
Слова повисли в воздухе, тяжёлые и необратимые. Это было уже не обсуждение обороны. Это был заговор. И Хэлл, наконец, озвучил его цель.
– Они объявили войну не мне. Они объявили войну будущему, которое мы здесь строим. Будущему, в котором скоро живые будут завидовать мертвым. Население планеты растет, а людей становится все меньше из-за таких, как он. Мы не можем позволить этому будущему умереть. Значит… мы должны сместить того, кто его уничтожает.
Решение было принято. Не голосованием, а молчаливым, леденящим согласием. Отдавались приказы уже другого рода: тайные гонцы к единомышленникам в других герцогствах, активация сети недовольных аристократов и капиталистов, подготовка диверсий и пропаганды. «Гениальные мысли преследовали его, но он оказался быстрее», – с горькой иронией подумал Хэлл о Марселе, не ведавшем, какую бурю накликал своим пером.
Совет расходился, лица озабоченные, но решительные. Остались только Хэлл и Амелия. Она подошла к окну, её силуэт вырисовывался на фоне заката.
– Быть сильнейшим – страшнейшее проклятье, – тихо сказал Хэлл, глядя на её спину. – Если строишь что-то стоящее – это захотят отобрать. Так было и так будет.
Амелия обернулась. В её глазах не было бешенства, только холодная, абсолютная ясность.
– Так что теперь? Ты станешь королём?
Хэлл вздохнул и подошёл к ней, обняв за плечи. Он смотрел на свой город, на огни, что начинали зажигаться в окнах, на пар от МЭГ, на мирную жизнь, которой оставались считанные дни.
– Мне не нужна война, мне нужен мир. Желательно весь… Но ради благополучия моей семьи, я откажусь от этого мира. Пусть меня считаю тираном и ненавидят, но если я нужен тебе и остальным, то мне на это будет плевать, – прошептал он так тихо, что только её вампирский слух мог уловить.
Она прижалась к нему, и её ответ был таким же тихим и безжалостным.
– Хороший враг – это мёртвый враг.
– Да, согласен. К сожалению, всякое добро наказуемо, – произнес он. – И наше добро – этому городу, этим людям – теперь будут судить по страшной мере. Но выбора нет. Такова природа. Если я больше и сильнее, то сожру тебя, – Хэлл прошёлся глазами по телу Амелии, – либо сначала трахну, а потом сожру. – добавил он, улыбнувшись. Они хотят сожрать нас. Значит, мы должны быть теми, кто сделает это первым. Готовься, Амелия. Мы начинаем брать то, что нам нужно. Не только ради нас, а ради них всех. Ради наших подданых…
Он указал рукой на залитый сумеречным светом Кавайград. И в его глазах, отражавших первые звёзды, горела уже не ярость строителя, а холодная решимость завоевателя, принявшего свою судьбу.
– Кто бы мог подумать?.. Еще четырнадцать лет назад тут ничего не было, а теперь в этих землях три города. Долина Мечты стала Кавайградом с более двадцатью тысячами жителей, город-призрак отреставрирован и несет моё имя – Хэллград. Ещё и портовый город развивается. Если добавить их пятитысячное и почти трехтысячное население, то цифра почти в тридцать тысяч жителей кажется немыслимой. Четырнадцать лет мечты, которые привели к такому положению дел…
Глава XXXIX. Обратная сторона войны
Трудий 8, 1128 год IV эры (II новая эра)
Cтолица Вифанции, город Берсель,
что в Королевстве Вифанция
«Я, Мила Огивара, и я…» – мысли девушки, которая лежала голой на кровати в почти полностью разрушенном доме.
Комната, в которой оказалась Мила, была настоящим адом на земле. Воздух был густым от запаха крови, пота и разложения. Стены, когда-то белые, теперь были испачканы темными пятнами, а пол усеян обрывками одежды и осколками мебели. Луна, пробиваясь через разрушенную крышу, освещала жуткую картину: трупы девочек, разбросанные по комнате, их тела были изуродованы до неузнаваемости. Ожоги, порезы, отсутствие конечностей – все это говорило о нечеловеческой жестокости, которая царила здесь. Кровати, на которых они лежали, были покрыты запекшейся кровью, а в углу комнаты валялись инструменты пыток: кочерга, ножи, веревки. Это было место, где умирали не только тела, но и души.
***Берсель горел. Но это было не то ровное, хищное пламя войны, что пожирает города в битвах. Это был хаос, вывернутый наизнанку, гнойник, лопнувший под давлением всеобщего ужаса. Воздух, всегда пропитанный запахом камня, конского навоза и человеческих страстей, теперь вонял дымом, испражнениями страха и сладковатой, приторной нотой горелого мяса.
С того дня, как герольды прокричали на площадях о разгроме двадцатитысячной королевской армии у границ Иллиона, столица перестала дышать. Она агонизировала. А когда над дворцом вспыхнул багровый купол магического барьера – непроницаемый, неумолимый, как крышка гроба, – отчаяние переродилось в безумие.
Король Марсель I, затворившись в своей последней крепости, отдал свой народ на растерзание. Не врагу – самим себе. Он знал, что Хэлл фон Годхэлл идет. И что прорвать барьер, не обратив половину столицы в пыль, тот не сможет. А значит, пока узурпатор будет пробивать себе путь через магические щиты, его, Марселя, будут ненавидеть меньше, чем того, кто принесет с собой грохот обрушающихся домов и рев пламени. Это был расчет обезумевшего ребенка: если уж погибать, то устроить так, чтобы мир сгорел вместе с ним.
На улицах царил закон зверя, выпущенного из клетки. Все, что сдерживалось веками условностей, страхом перед стражей, ленью и надеждой на завтрашний день, выплеснулось наружу. Завтра не будет. Это знали все. И если нельзя спастись, можно хотя бы успеть взять свое.
Они вытаскивали на свет ненависть, копившуюся к соседу, который когда-то насмехался; похоть, которую вызывала жена того самого купца, что всегда заламывал цены; жгучую зависть к красоте, которой сам не обладал. Теперь не было ни закона, ни бога, ни короля. Был только огонь костров, хриплый смех и вопли тех, кто еще пытался цепляться за призраки былой человечности.
Именно в этот ад, на третий день после возведения барьера, попала тринадцатилетняя Мила Огивара.
Ее волокли по брусчатке, вымощенной вековым камнем, который теперь был скользким от крови и нечистот. Двое мужчин, лица которых слились в одно безликое, залитое потом и сажей пятно, тащили ее за руки. Она не сопротивлялась. Шок и голод сделали свое дело – ее тело стало вялым, мысли мутными. Она лишь смутно понимала, что ведут ее к чему-то ужасному, но детали не складывались в картину. Ее сознание, защищаясь, цеплялось за обрывки прошлого.
«Меня зовут Мила Огивара. Мой дед, Кенси Огивара, был самураем из Небесного Сёгуната, из древнего, но обедневшего клана. Он говорил, что продал всё имущество клана, чтобы расплатиться с долгами и увидеть мир за морем. В Вифанции он встретил бабушку – зеленоглазую дочь лесника с огненными волосами. Так появился мой отец… Солдат. Простой стражник. Мечтавший увести нас подальше от этой столицы, в тихую деревню… или в те сказочные земли на юге, о которых шептались все бедняки. Земли, где правит герцог, который не смотрит на твою кровь, а смотрит на твои руки…
Ее вырвали из воспоминаний крики. Не просто крики – визг, смешанный с похабным хохотом и треском горящего дерева. Они проходили мимо небольшой площади, где когда-то торговали цветами. Теперь здесь пылал костер, сложенный из обломков лавок и домашней утвари. Вокруг него металась, привязанная к столбу, девушка лет двадцати. Она была невероятно красива: длинные светлые волосы, тонкие черты лица, изящная фигура в порванном дорогом платье. Ее красота в этом аду казалась кощунством, вызовом.
У костра толпилась пьяная, возбужденная толпа. Мужик в разорванной рубахе, бывший мясник, судя по залитому кровью фартуку, размахивал горящей головней.
– На костер ведьму! – орал он, слюнявя бороду. – Гляньте на нее! Шельма барская! Глазки строит! Наверняка порчу наводила, пока мы в говне копошились!
– Но она же красивая… – проворчал кто-то сзади, молодой голос, полный смутной жалости и не менее смутного желания.
Мясник обернулся, его глаза блестели в свете пламени диким, животным огнем. Он окинул взглядом привязанную девушку, и по его лицу проползла хитрая, отвратительная ухмылка.
– Красивая… ага… – он плюнул в огонь. – Ну что ж… Хорошо. Но потом – на костёр! Пусть перед смертью послужит народу! Кто первый? А? Кто хочет попробовать, каково это – трахнуть бывшую госпожу?
Толпа загудела, смешанно – с одобрением, со страхом, с похотью. Несколько человек шагнули вперед. Красивая девушка, поняв, что ее ждет не мгновенная смерть в огне, а нечто более долгое и мерзкое, забилась в истерике, заливаясь безумным, пронзительным визгом. Ее платье рвали уже не церемонясь.
Мила отвернулась. Ее желудок свело судорогой. Она не хотела этого видеть. Но мир вокруг настаивал. Он вливался в нее через уши, нос, кожу. Запах гари, вони, спермы и страха. Звуки: хруст костей где-то в переулке, пьяное пение, рыдания, похабные шутки. И этот визг… этот бесконечный, раздирающий душу визг, который вдруг оборвался, превратившись в хриплое, беззвучное всхлипывание.
Ее повели дальше. И все, о чем она могла думать, пока ноги волочились по камням, так это о том, что ее дед, самурай Кенси, продавший всё ради свободы, наверное, перевернулся в своей могиле. Он искал лучшей доли для своего рода. А нашел он для своей внучки вот это. Ад, сделанный людьми для самих себя.
Через несколько минут они остановились у полуразрушенного особняка на окраине района зажиточных ремесленников. Окна были выбиты, дверь сорвана с петель. Изнутри доносился смех – жирный, довольный, бесстыдный. И еще один звук – тихий, едва уловимый стон, похожий на писк раненого зверька.
– Хозяин, – хрипло сказал один из мужчин, втаскивая Милу в темный холл, – новую принесли. Молоденькую. Восточную, вы ведь хотели разнообразия.
Из глубины дома, из комнаты, откуда лился тусклый свет масляной лампы, послышался довольный протяжный вздох.
– А-а-а… Приводите. Покажите товар лицом.
Милу толкнули вперед, в дверной проем. То, что она увидела, заставило ее разум, и так висящий на тонкой нити, окончательно оборваться.
Комната была скотобойней для людей. Воздух здесь был густым, тяжелым, сладковато-гнилостным от смеси крови, мочи и разложения. Лунный свет, пробиваясь сквозь окна, выхватывал из мрака жуткие детали: обрывки дорогой, но изорванной в клочья одежды, опрокинутую мебель, темные, вязкие лужи на полу. И тела. Десятки тел девочек, разбросанных, как тряпичные куклы. У одной не было руки. У другой лицо было сплошным кровавым месивом. Третья лежала, скрючившись, с неестественно вывернутыми ногами. Все они были раздеты. Их детские, не успевшие сформироваться тела хранили на себе следы нечеловеческой жестокости: порезы, синяки, ожоги от раскаленного металла. В углу валялась кочерга, ее кончик был черным от нагара и рыжеватым от запекшейся крови.
Посреди этого ада, в глубоком кресле, похожем на трон, восседал Он. Толстый, обрюзгший мужчина с лоснящимся от жира лицом. На нем был богатый, но заляпанный пятнами халат. В одной руке он держал кубок с вином, в другой – короткий, остро отточенный нож. Его маленькие, свиные глазки блестели в полумраке живым, ненасытным интересом, когда они упали на Милу.
– О-хо-хо… – просипел он, и его голос звучал как шелест гнилых листьев. – Восточная кровь… Действительно. Подведите ближе. Дайте рассмотреть товар.
Мужчины, почтительно склонившись, подтолкнули Милу вперед. Она стояла, не чувствуя ног, ее взгляд скользил по трупам, по кочерге, по довольной физиономии чудовища в кресле. Ее разум, отказываясь верить, медленно, как в густом сиропе, соображал: это – конец. Ее конец. Таким же, как эти девочки на полу. Она не закричала. Воздух словно застыл у нее в груди ледяным комом.
– Бледненькая… Худенькая… – толстяк облизнул губы. – Но глаза… глаза хорошие. Полные страха. Самые вкусные. Разденьте.
Руки мужчин грубо рванули ее поношенную, грязную блузу. Ткань с треском разошлась по швам. Холодный, вонючий воздух ласково коснулся ее кожи, и от этого прикосновения Милу затрясло мелкой, неконтролируемой дрожью. Она была голая, хрупкая, как птенец, выпавший из гнезда прямо в пасть кошке.
– Привяжите к той кровати. Аккуратно, не порвите. Хочу попробовать все прелести… неторопливо.
Ее отволокли к массивной, когда-то резной кровати, покрытой смятой, запятнанной тканью. Веревки, жесткие и грубые, впились ей в запястья и лодыжки. Древесина под спиной пахла плесенью и чем-то еще, чем-то металлическим и ужасным. Мила зажмурилась. Внутри у нее что-то оборвалось, и наступила пустота. Тихая, ледяная, всепоглощающая пустота. Она слышала, как тяжело дышит толстяк, как скрипит пол под его весом, как он что-то бормочет себе под нос, восхищаясь «экзотическим товаром».
Дедушка Кенси… Папа… Вы искали лучшую долю. А я нашла эту. Простите меня. Простите, что я слабая. Простите, что не убежала. Простите…
Ей в ноздри ударил тяжелый, кислый запах пота и нечистот. Он навис над ней, заслонив собой лунный свет из окон. Его жирные, липкие пальцы коснулись ее щеки, поползли вниз, к ключицам, к груди. Прикосновение было медленным, изучающим, наслаждающимся каждой дрожью ее тела.
– Первый раз? – прошептал он прямо в ухо, и его дыхание пахло прогорклым вином и гнилыми зубами. – Почти наверняка… Прекрасно. Все первое – самое ценное. Самый чистый страх… самый сладкий крик…
Его рука скользнула ниже. Мила сжала зубы до хруста. Она не хотела давать ему своего крика. Не хотела. Но тело, предательское, живое тело, готовилось к боли, и из ее горла вырвался тонкий, сдавленный стон.
Толстяк захихикал. Он отступил на шаг, и Мила сквозь слипшиеся от слез ресницы увидела, как он роняет халат на пол. Его тучное, отвратительное тело залил лунный свет. Он взял в руки свой нож, лезвие блеснуло холодной сталью.
– Не бойся, не бойся… – он говорил убаюкивающе, как ребенку. – Сначала просто… пометки. Чтобы запомнила, кто был первым. Навсегда.
Он приблизил кончик ножа к ее бедру. Холодок металла заставил ее дернуться. Она увидела, как в его глазах вспыхивает нетерпеливое, садистское оживление. Он был готов. Он собирался не просто взять ее, а расписать, пометить, как собственность, перед этим.
И в этот самый момент, когда отчаяние достигло такого дна, что ниже уже некуда, мир взорвался.
Сверху, прямо в крышу, с оглушительным грохотом обрушившихся балок и клубами пыли, в комнату врезался сгусток чистого, яростного пламени. Огненный шар, размером с телегу, пронесся в метре от её лица, опалив ей ресницы, и пробив стену напротив. Дерево и камень вспыхнули как бумага. Трупы девочек на полу отшвырнуло ударной волной, смешав в чудовищный коктейль из плоти и тряпок.
Толстяк отпрянул с нелепым визгом, потеряв равновесие и тяжело рухнув на пол. Его нож со звоном отлетел в сторону.
А в центре образовавшегося в крыше провала, в клубящемся дыму и падающих искрах, застыла в воздухе фигура. Человек. Молодой мужчина. Темные, почти синие в лунном свете волосы развевались вокруг бледного, как мрамор, лица. Но не это приковало взгляд Милы. А глаза. Глаза цвета свежей крови, в которых горел не просто гнев, а вселенский, леденящий душу ужас. Ужас от увиденного. Он смотрел на комнату, на тела, на связанную на кровати девочку, и его лицо исказила гримаса такого омерзения и боли, что казалось – он сейчас сам рассыплется в прах.
Он что-то сказал. Губы шевельнулись. Звук не долетел сквозь грохот и звон в ушах, но Мила прочла по губам одно-единственное слово, вырвавшееся тихим, разбитым шепотом:
«…ВСЕ…»
Потом его кровавый взгляд упал на толстяка, который, захлебываясь и хрипя, пытался отползти. Незнакомец, не сходя с воздуха, лишь слегка повел рукой.
Толстяк вдруг замер. Не просто перестал двигаться. Его тело скрючилось в неестественной, мучительной судороге. Из его горла вырвался не крик, а булькающий, хлюпающий звук, будто кости ломались изнутри. Он задергался, глаза вылезли из орбит, полные немого, непонимающего ужаса, а потом его просто оторвало от пола и швырнуло, как тряпку вниз, разбив его телом пол, в темноту первого этажа. Раздался глухой, сочный удар, потом тишина.
Незнакомец еще мгновение смотрел в ту сторону, дыша тяжело и прерывисто, будто после невероятного усилия. Потом его взгляд снова нашел Милу. В нем уже не было того первоначального ужаса. Там была пустота. Бездонная, холодная пустота космоса. И бесконечная, всепоглощающая усталость.
Он снова шевельнул губами. На этот раз Мила почти расслышала. Голос был тихим, безжизненным, но он прорезал гул в ушах:
«Прости».
Затем он развернулся. Исчез. Словно его и не было. Лишь горящие стены, дыра в крыше, пронизанная сейчас не адским, а простым ночным небом, и тишина, нарушаемая только треском пламени.
Мила лежала, привязанная к кровати, и смотрела на звезды, которые теперь были видны сквозь дыру. Дрожь не прекращалась. Но теперь это была не дрожь страха перед толстяком. Это была дрожь перед тем, что она только что увидела. Перед этим взглядом. Перед этой пустотой. Перед этим тихим «прости».
Чудовище, которое хотело ее изнасиловать, было мертво. Его убило другое чудовище. Но какое из них было страшнее, Мила в тот момент понять не могла. Она только знала, что ее жизнь, какой она была, закончилась. А новая… новая начиналась с леденящего душу взгляда красных глаз и слова «прости», прозвучавшего как приговор всему миру.
Долгие минуты, а может, и часы, она лежала неподвижно. Дрожь постепенно утихла, сменившись леденящим онемением, которое разливалось изнутри, вымораживая последние следы паники и боли. Пламя вокруг бушевало, но странным образом не подбиралось к кровати, словно невидимая рука ограждала это маленькое пятно ада от полного уничтожения. Сверху, сквозь дыру, на нее смотрели холодные, безразличные звезды. Те же самые, под которыми когда-то поклялся в верности ее дед-самурай. Те же самые, под которыми ее отец мечтал о тихом доме у реки.
И в этой тишине, среди треска огня и запаха смерти, в ней что-то сломалось. Но не для того, чтобы развалиться окончательно. Сломалось, чтобы очиститься. Как ломается лед на реке весной, унося с собой всю грязь и хлам зимы.
Слезы хлынули внезапно. Не истеричные, не детские. Глухие, тяжелые, беззвучные рыдания выворачивали ее изнутри. Она плакала не только за себя. Она плакала за отца, который так и не дошел до своей деревни. За брата, размазанного по турнирной арене в угоду зрелищу. За мать, ушедшую слишком рано. Она плакала за всех тех девочек, чьи бездыханные тела еще не остыли в этом скотобойне. Она плакала за весь этот жестокий, гнилой мир, который сам себя пожирал в предсмертных судорогах.
А потом слезы иссякли. Осталась пустота, но уже не та, ледяная и мертвая. А тихая, выжженная, готовая принять новое семя.
Она повернула голову, веревки все еще впивались в кожу. Ее взгляд упал на обломок того самого ножа, блестевший в свете пламени. Он лежал в полушаге.
«Дедушка Кенси… Ты продал всё, чтобы обрести свободу, включая фамильный меч. У меня нет меча. Но, кажется, мне только что подарили нечто большее. Шанс».
Ей потребовалось неимоверное усилие, но она смогла пошевелить привязанной рукой. Медленно, сантиметр за сантиметром, растягивая веревку, она смогла дотянуться ногтями до края кровати, где древесина была расщеплена. Острый, как бритва, осколок. Она прижала к нему веревку на запястье и начала водить. Туда-сюда. Туда-сюда. Кожа срезалась, кровь теплой струйкой потекла по руке, смешиваясь с грязью. Боль была острой, чистой, почти приятной после того онемения. Она не останавливалась.
Прости.
Это слово эхом отдавалось в ней. Чье это было «прости»? Ей? Или всем? Или самому себе? Этого она не знала. Но в нем не было слабости. В нем была тяжесть. Гора, которую один человек взвалил на свои плечи.
Веревка на правой руке лопнула. Потом на левой. Освобожденными, дрожащими пальцами она развязала узлы на ногах. Ее движения были неуклюжими, медленными, но неотвратимыми. Она сползла с кровати, ее ноги подкосились, и она рухнула на колени среди пепла и крови. Она подняла глаза на дыру в крыше, на звезды.
– Я… – голос сорвался в хрип. Она откашлялась, выплюнув горечь. – Я, Мила Огивара. Мое второе имя, данное мне дедушкой – Кёко. И я…
Она замолчала, подбирая слова. Простые, честные, как клинок.
– Меня переполнял страх. Я больше не хотела жить. Я была сломлена. Я увидела, насколько мир жесток. Насколько нечеловечными могут быть люди…
Она посмотрела на свои окровавленные, но свободные руки.
– Но судьба… или что-то иное… решило дать мне шанс. Еще один. Не для того, чтобы просто выжить. А чтобы начать все заново. С чистого листа. С пепла.
Она встала. Шатаясь, но твердо. Огонь вокруг уже начинал угасать, съев все, что мог.
– Я даже не представляю, как сложно это будет. Как страшно. Но у меня теперь есть долг. Долг перед этим шансом.
Она повернулась спиной к кошмару комнаты и сделала шаг к выходу, к разоренному, горящему городу, за разрушающимся барьером которого ждала новая, еще более страшная война.
– Я, Мила Огивара. Мне тринадцать лет. И я… благодарна своему спасителю. Кем бы он ни был. Каким бы чудовищем его ни считали. Он спас меня. Он показал мне, что даже в самой густой тьме может промелькнуть искра. Пусть даже искра эта – взгляд, полный ужаса, и слово «прости», сказанное над бездной.
Она шагнула из дома в адскую ночь Берселя, оставляя позади пепелище своей старой жизни. Впереди был только мрак. Но теперь она шла в него не жертвой, а кем-то другим. Еще не зная кем. Но уже не той.
Пылающие развалины особняка освещали лишь небольшой пятачок перед входом. Мила, шатаясь, остановилась на краю света, готовая исчезнуть в темноте переулков. В этот момент воздух перед ней сгустился и задрожал, будто нагретый невидимым пламенем. С легким свистом и выбросом искр из ничего материализовалась фигура.