Перерождение мира. Том четвертый: Цена

Глава XXXX. …да здравствует Царь!

Тэний 26, 1128 год IV эры (II новая эра)

Граница герцогства Иллион,

что в Королевстве Вифанция

Рассвет не принес света. Небо было затянуто тяжелыми, свинцовыми тучами, словно само небо скорбело о том, что должно было произойти. Воздух был неподвижен, влажен и густ от предчувствия.

Граница герцогства Иллион проходила по широкой реке. Через нее был перекинут монументальный каменный мост – творение краснолюдов, чья надежная кладка должна была служить столетиями, связывая зачищенные земли Хэлла с прогнившим королевством. С востока, из чащи, к мосту вела широкая, укатанная дорога – начало пути, который убегал на запад, через возрожденный Хэллград (некогда город-призрак), через процветающую столицу Кавайград, что выросла из скромной Долины Мечты, и дальше, вглубь гор, к поселению союзных краснолюдов. Расстояние было огромным. Целый мир, отвоеванный у скверны и бесплодия.

По левую сторону реки, в тени вековых деревьев, стояли двое. По правую – простиралось вырубленное, обезображенное поле. Лес был сведен под корень на много километров вокруг, чтобы расчистить место для армии. Теперь тут царил муравейник из земляных валов, частоколов, осадных башен и бесчисленных палаток. Лагерь королевских сил, двадцати тысяч солдат, дымил утренними кострами, и металлический лязг, и приглушенные крики командиров долетали через воду. Солдаты были уже готовы к вторжению и стояли за спинами своих командиров в нескольких десятках метров от них.

На этом фоне, у самого края леса, фигуры Хэлла и Амелии казались призрачными, почти нереальными.

Хэлл фон Годхэлл оперся на ствол дерева. Время и недуг оставили на нем следы. Его волосы ниспадали тяжелой волной до пояса, цвета воронова крыла с редкими, тревожными серебряными прядями у висков. На переносице покоились очки в тонкой оправе – без них мир за пределами вытянутой руки расплывался в бесформенные, цветные пятна. Его одежда напоминала мрачный гибрид доспехов самурая и владетельного лорда темного мира: черный, многослойный камзол и хакама из плотной, матовой ткани, по краям отороченные тусклым серебром. На груди едва заметный герб нового дома – двуглавый золотой дракон на черном фоне. На поясе, кроме ножен для главного клинка, висели свитки и маленькие мешочки с магическими компонентами. Он выглядел не как воин перед битвой, а как усталый ученый или судья, прибывший вынести окончательный приговор.

Рядом, вплотную к нему, стояла Амелия. Ее собственные изменения были тоньше, но не менее значимы: окончательно человеческая внешность, лишенная демонических черт, лишь глаза хранили ту же глубину и остроту. Она смотрела не на лагерь, а на его профиль, на напряженную линию скулы под очками.

– Ты ведь понимаешь, что мне придется ей предложить? – голос Хэлла был низким, ровным, без колебаний, но и без былой самоуверенности. В нем звучала лишь усталая констатация факта.

Амелия отвела взгляд, уставившись в темную воду.

– Понимаю, – она чуть слышно вздохнула. – Ведь на другое она не согласится… – В ее голосе, впервые за все годы, прозвучала сдержанная, горькая ревность, которую она не смогла полностью подавить.

Хэлл наконец повернул к ней голову. Линзы очков на мгновение отразили свинцовое небо.

– Как бы я сам не желал быть с ней, – сказал он с внезапной, редкой искренностью, – но то, что это может ранить тебя… Мне действительно это не нравится. Совсем.

– Но ведь другого выхода нет, – Амелия снова посмотрела на него, и ее глаза были тверды. – Иначе сил не хватит воплотить то, что ты задумал. Не только на эту… жатву. Но и на то, что будет после. Ты и так на пределе.

– К сожалению, – он кивнул, смирившись. – Ладно… Жди тут. Если все пойдет прахом… – Он сделал паузу, подбирая слова, которые были хуже любого заклинания. – …беги в столицу. В Хэллграде обозы уже готовы. Твоя задача – сопроводить их в Кавайград, он более укреплённый. Но… – он сжал рукоять меча. – Это лишь отсрочка неизбежного. Тебе придется взять моих детей, жен… и бежать. Как можно дальше. Только ты сможешь их защитить. И только тебе я могу это доверить.

Амелия шагнула вперед и положила ладонь ему на грудь, поверх ткани, под которой билось уставшее, отравленное сердце.

– Я знаю. Но я верю, что у тебя все получится. Что ты не только станешь сильнее… но и перестанешь, наконец, страдать.

– Страдать я перестану в любом случае…

Он накрыл ее руку своей, на мгновение закрыв глаза. Потом кивнул – коротко, резко. Без слов. Время дискуссий истекло.

Она посмотрела на мост, на дальнюю фигуру у лагеря, и беззвучно растворилась среди деревьев, став тенью среди теней.

Хэлл вздохнул, поправил очки и твердым шагом направился к каменной арке моста.

По ту сторону реки, стояла генерал Алиса Аркхолд. Она не сводила глаз с приближающейся одинокой фигуры. Рядом, нервно переминаясь с ноги на ногу, находился капитан Эммануэль Мигуна. Его некогда надменное лицо было бледно, взгляд метался от спины генерала к мосту и обратно. Семена сомнения, посеянные когда-то в академии, давно проросли в нем буйными, ядовитыми побегами. Он видел отчеты. Он знал, что творилось в Иллионе: не рабство и страх, а странный, немыслимый порядок. Уничтожение Туман смерти, расчистка земель, города, где работали бок о бок люди, каны, зверолюды и, по слухам, даже демоны. Общество, которое не просто выживало, а процветало, и чей правитель, этот герцог, был силой, перед которой меркли старые титулы. Эммануэль чувствовал, как почва уходит из-под ног. Он не хотел умирать здесь, за короля-самодура и королевство, которое гнило изнутри. Мысль о переходе на сторону Хэлла, дикая и предательская, все настойчивее стучалась в его сознание. Но над ним, как ледяная гора, нависала Алиса. Он боялся ее больше, чем армии по ту сторону реки. Он все еще видел в ней ту же непоколебимую, бесчувственную «Снежную королеву», не подозревая, что ее холод – теперь лишь тщательно поддерживаемая маска, скрывающая бурю иных, куда более сложных чувств.

Когда Хэлл ступил на середину моста и остановился, Алиса сделала шаг вперед.

– Генерал… – голос Эммануэля сорвался, полный непрошеной тревоги.

– Замолкни! – отрезала Алиса, даже не оборачиваясь. Ее голос был ровным, но в нем вибрировала сталь.

– Но, генерал, он…

– Я сказала, завали свою вонючую пасть! – она резко повернула к нему голову через плечо. В ее синих глазах не было ни привычного безразличия, ни гнева. Там пылало нечто иное – нетерпение, граничащее с яростью, и болезненная, живая напряженность, которую Эммануэль никогда раньше не видел. Он отпрянул, словно его ударили.

Алиса отвернулась от него, как от назойливой мухи, и твердым, звучным шагом пошла навстречу мосту, навстречу своей судьбе, оставив позади растерянного капитана и застывшую в ожидании двадцатитысячную армию.

Камень моста был холодным под ногами, хоть и погода была теплой. Хэлл остановился точно в центре, где сходились тени от обеих опор. Со стороны леса ветра не было, но здесь, над водой, гулял низкий, тоскливый сквозняк, трепал его длинные волосы и одежду.

Алиса приближалась. Ее шаги отдавались четким, размеренным эхом по камню. Никакой спешки, никакой суеты. Она была воплощением ледяной выдержки. За ее спиной, у края лагеря, замерла фигура Эммануэля, а дальше – затихшая, притаившаяся масса солдат. Двадцать тысяч пар глаз, устремленных на них.

Она остановилась в пяти метрах от него. Дистанция, достаточная для атаки, но недостаточная для внезапности. Ее взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по его фигуре, задержался на очках, на посеребренных висках, на глубокой усталости, которую не могла скрыть никакая осанка.

И тогда он заговорил. Его голос прозвучал неожиданно мягко, почти задушевно, нарушив гнетущее молчание.

– Ты все так же прекрасна, как и пять лет назад. Твоя страсть так и рвется наружу. Видимо, ты умеешь не только замедлять время, но и свое старение. Что пять лет назад ты выглядела немного моложе своих лет, что сейчас – тебе сложно дать больше двадцати.

Слова повисли в воздухе, странные и неуместные для поля будущей бойни. Алиса не дрогнула, лишь чуть сузила глаза.

– И ты это отверг, – констатировала она. Голос был ровным, но в нем, как тончайшая трещина во льду, проступила давняя, незаживающая обида.

– Да, – согласился он просто, без оправданий. – Но мы вновь встретились по разные стороны. Мы так и будем каждые пять лет встречаться? Может, хоть место встречи на следующий раз выберем? К тому же, тогда мы выясняли свои отношения, скрестив клинки. А теперь стоим по разные стороны в чужой игре. Только вот, когда игра окончена, король и пешки отправляются в одну коробку. Ты долго держала свое слово… Возможно, увидела тонкую щель, с помощью которой можно обойти правила.

Она улыбнулась, но улыбка не добралась до глаз, скрытых линзами.

– Возможно… – она позволила себе этот туманный ответ. – И что ты предложишь на этот раз? Попробуешь вновь торговаться? Очередная сделка, где ставкам придется быть еще выше?

– Верно! – он кивнул, и его тон внезапно стал деловым, жестким. – Ты и я. Больше никто.

Алиса выдержала паузу, давая этим словам проникнуть в сознание не только её, но и, как ей казалось, всех, кто мог слышать.

– Я так и думала… Проиграю – проиграет и королевство. Ибо эти пешки за моей спиной ничего не смогут сделать против тебя. Победишь ты… Значит, победишь.

– Ты не поняла, – он покачал головой, и в его голосе снова появилась та странная, усталая мягкость. – Зачем мне с тобой сражаться? Ты ничего плохого мне не сделала и держала свое слово достаточно долго, чтобы довериться вновь. Поэтому и я сдержу свое.

Он сделал шаг вперед, сократив дистанцию. Алиса не отступила. Он видел, как в ее глазах вспыхнуло что-то – недоверие, горечь, азарт.

– Если ты уйдешь и не будешь мешать, то на один день… – Хэлл запнулся, словно пересчитывая что-то в уме, и улыбка на его лице стала иной, менее расчетливой, более… человечной. – Нет. На один месяц я буду твоим, а ты будешь моей. Я дам тебе то, чего никто не сможет – любовь. Не ту, о которой ты мечтаешь со мной. Да, мы можем насладиться не только друг другом, но и временем, которое будем вместе. Только ты и я. Там, где нас никто не потревожит. Там, где нет ни политики, ни войн, ни всего остального… А затем… – он выдохнул, и его голос стал тише, почти шепотом, но оттого не менее весомым. – Ты получишь хотя бы крупицу любви. По крайней мере, я на это надеюсь… Ты получишь дитя, которое полюбишь как мать. От того, кого так желала все эти годы.

На лице Алисы вспыхнуло не просто недоверие, а яростное, обжигающее презрение. Она засмеялась – коротко, сухо, без капли веселья.

– Ты во мне идиотку увидел? Думаешь, я поверю в то, что ты будешь изменять на стороне своей Амелии? – ее голос зазвенел, как лед под давлением. – Которую так сильно любишь, что готов был пожертвовать собой, лишь бы она была в безопасности!

Его лицо не дрогнуло. Он лишь медленно кивнул, принимая этот удар.

– Ну, во-первых, я тогда говорил про все то, что мне дорого, а это не только Амелия. То, что ты не вслушивалась в мои слова, про «все что мне дорого», про «мои труды»… это не мои проблемы. Но и не твоя вина. Тогда тобой двигала ревность и злоба. – Он сделал паузу, давая этим словам осесть. – А во-вторых… это та цена, которую ты сможешь принять. И которую я могу дать. Ничего не поменялось, я все так же дорожу безопасностью тех, кто мне дорог. Мои владения, его жители, жены, дети… – Он выпрямился, и в его уставшем голосе зазвучала непоколебимая сталь. – Если ты сможешь от этого жалкого короля защитить все это, то я готов сложить оружие. Ведь я верю, что ты сдержишь то обещание, которое дашь. Ты это уже доказала… Выбор за тобой.

Тишина, последовавшая за этими словами, была оглушительной. Казалось, даже река под мостом замедлила течение. Алиса смотрела на него широко раскрытыми глазами. Маска холодного командира треснула, обнажив под ней израненную, одинокую женщину. И тут же – ярость.

Именно после этих слов, после этого вызова и признания в одном флаконе, Алиса и совершила свой стремительный бросок вперед, стремительно и плавно. Она обнажила клинок окутанный чистым, сияющим льдом, с легким шипением рассекающий влажный воздух. Она не нападала. Она подошла вплотную и приставила ледяное острие к его горлу. Холодное лезвие коснулось кожи, оставив тонкую, алую царапину. Капля крови скатилась по лезвию клинка и застыла, превратившись в крошечный рубин.

Хэлл не дрогнул. Не отпрянул. Он даже не изменился в лице, лишь смотрел на нее сквозь линзы очков с бесконечной, изматывающей усталостью и… принятием. Он поставил на кон все, что у него оставалось: не силу, не магию, а эту жалкую, отчаянную надежду на сделку.

– Твои слова заставляют переосмыслить то, что является силой, – прошептала она, и ее дыхание, которое должно было быть холодным, как горный ветер, но оказалось очень тёплым, коснулось его лица.

Он молчал. Ждал.

Долгие секунды тянулись в немом противостоянии. Она вглядывалась в его глаза, ища обман, насмешку, слабость. Но находила лишь решимость и ту самую усталость, которая была страшнее любого вызова.

Наконец, она отвела клинок.

– Хорошо.

Это слово прозвучало тихо, но было громче раската грома. Оно повисло между ними, меняя все.

– Как только закончишь со всей этой ерундой и вытекающими от этого последствиями… – она говорила отрывисто, снова отстраняясь. – Буду ждать тебя в моих родных краях. У «Ледяных врат». Надеюсь, ждать долго не придется. Я, итак, уже ждала этого десять лет…

Она замолчала, отвернувшись, но ее плечи были напряжены. И тогда, почти неслышно, словно боясь, что само небо подслушает, добавила:

– Хотя… Я ждала не такого… А большего, чем ты мне предлагаешь…

И она совершила поступок, который был красноречивее любых слов. Алиса резко шагнула к нему, схватила за отвороты одежды и, притянув к себе, поцеловала. Сначала это было просто прикосновение губ – жесткий, почти злой поцелуй. Но через пару секунд в нем вспыхнула невиданная страсть. Это был танец, сражение, взаимное поглощение – яростное пламя его воли сталкивалось со сковывающим, всепоглощающим холодом ее тоски. Мир вокруг перестал существовать. Этот поцелуй превратился в танец хаоса пламени и сковывающего льда – в столкновение! В котором не было ни победителя, ни проигравшего, лишь взаимное поглощение.

Когда она наконец оторвалась, ее лицо было неузнаваемо. Холодная сдержанность растаяла, уступив место яркому румянцу. Глаза, широко раскрытые, выражали смущение, растерянность и потрясение от собственной дерзости. Она молча, будто в трансе, прикоснулась кончиком языка к своим губам – легкое, почти неуловимое движение, ловя остатки его вкуса.

Затем, резко развернувшись, она уставилась в небо.

– Вот я тебя и переиграла, – вдруг сказала она, и в ее голосе зазвучала странная смесь торжества и горечи. – В твоей же игре. Я и не планировала сражаться с тобой. Мешать тебе. Просто появился повод посмотреть… Посмотреть на то, чем ты дорожишь, что ты тут строишь. Посмотреть… на тебя. Ты сам себе чего-то там напридумывал и сделал то, чего я хотела. Мне не пришлось ни врать, ни сражаться. Просто ждать и подыгрывать.

Она улыбнулась, но это не была улыбка победительницы. Скорее, усталое удовлетворение от завершенного долгого пути.

– Так сказать, училась у лучших, – повернув голову в его сторону, добавила она. И, не дожидаясь ответа, снова отвернулась, медленно начиная движение прочь, к своему лагерю, чтобы он наверняка услышал ее последние слова. – Только мне даже не пришлось для этого ни придумывать план, ни каких-либо усилий вообще применять. После того, как еще тогда ты заставил меня играть по твоим же правилам, я думала, ты не поведешься на такую уловку. Твоя хватка мыслителя ослабла.

Она удалялась, и лишь развевающийся чёрный камзол мелькал воздухе. Она уходила с поля, которое должно было стать жатвой, оставляя его одного перед лицом двадцатитысячной армии.

– Алиса! – его оклик заставил ее вздрогнуть. Она замедлила шаг, затем, нехотя, почти против своей воли, развернулась наполовину, словно даже этот жест давался ей с трудом.

Хэлл стоял все там же, посреди моста. Ветер трепал его длинные черные волосы. Он снял очки, протер линзы краем одежды и снова надел, глядя на нее.

– И все же ты победила!.. – крикнул он, и в его голосе прозвучало что-то вроде горького восхищения. – Лучше поздно, чем никогда, верно?

Алиса ничего не ответила. Лишь легкая, едва уловимая улыбка тронула ее губы – улыбка, в которой была и печаль, и обретенный покой, и прощание. Потом она резко отвернулась и пошла прочь, уже не оглядываясь, растворяясь в серой массе лагеря, покидая его навсегда.

Алиса Аркхолд шла через лагерь, не снижая шага, не глядя по сторонам. Солдаты расступались перед ней, как вода перед ледяным торосом, но на их лицах было не почтение, а полная, оглушительная растерянность. Шепот, похожий на шелест сухой травы, пронесся по рядам: «Что происходит?..», «Она уходит?..», «Они договорились?..», «Где битва?..»

Эммануэль Мигуна застыл на своем месте, будто врос в землю. Его мозг отказывался обрабатывать увиденное. Он видел поцелуй. Он видел, как генерал, символ непоколебимой мощи и холодного долга, прижалась к тому, кого они пришли уничтожить. Видел, как она ушла без единого приказа, без объяснений, бросив их здесь, на краю этого поля жатвы. В его груди бушевала дикая смесь чувств: облегчение (он не умрет сегодня), унижение (его снова проигнорировали, использовали как статиста), и нарастающая, леденящая паника. Если Алиса ушла… значит, она знает. Знает, что здесь, на этом мосту, стоит не просто мятежный герцог, а нечто, против чего ее лед бессилен. Страх, который он испытывал перед ней, мгновенно переключился, устремившись к одинокой фигуре на мосту, и удесятерился.

– Генерал! Генерал Аркхолд! – его голос, хриплый от напряжения, сорвался на крик.

Алиса даже не обернулась. Она просто шагнула за линию укреплений и растворилась в серой дымке утра, направляясь на север, к «Ледяным вратам». Она выполнила свою часть сделки.

Над двадцатитысячной армией воцарилась гробовая, недоуменная тишина. Дисциплина держала их в строях, но души были вывернуты наизнанку. Они остались без своего ледяного сердца, лицом к лицу с тишиной по ту сторону реки.

Хэлл наблюдал за её уходом, пока последний проблеск чёрного камзола не исчез вдали. Тяжесть на душе не ушла, но она сменилась иной, более мрачной решимостью. Сделка заключена. Теперь – его часть.

Он глубоко вдохнул, и воздух вокруг него зашевелился. Слабый ветерок, гулявший над рекой, вдруг стих, а потом сменился контролируемым вихрем, закрутившимся у его ног. Пыль и мелкие камешки с моста пришли в движение. Магия Воздуха, не самая сильная его сторона, но более чем достаточная для простой левитации.

Его ноги мягко оторвались от каменной кладки. Он медленно, почти невесомо, поплыл вверх, словно темный призрак, возносящийся на эшафот. Десять метров. Двадцать. Он завис высоко над центром моста, так что мог видеть все вырубленное поле, усеянное палатками, орудиями и крошечными, смутно различимыми фигурками людей. С этой высоты армия казалась огромным, беспокойным муравейником, раскинувшимся у подножия леса.

Он снял очки, аккуратно сложил их и убрал в складки одежды. Мир вокруг расплылся в мутные пятна, но ему уже не нужны были детали. Ему нужен был масштаб. Он видел достаточно: море жизней, которое должно было стать топливом.

Пришло время творить тьму.

Он поднял правую руку, ладонью вниз, к армии. Левую прижал к груди. Губы Хэлла дрогнули, и он заговорил. Но это не был человеческий язык. Звуки, рождавшиеся в его горле, были низкими, скрежещущими, словно гранитные плиты, двигающиеся в глубине вековой гробницы. Они вибрировали в воздухе, заставляя камень моста под ним мелко дрожать.

– «Ак’равал дуум. Шеол на-харат. Велендор фен-мортис!» (Врата бездны, откройтесь. Царство теней, прими дар. Живая плоть – вкуси угасание!)

Последнее слово, «мортис», повисло в воздухе не звуком, а ледяным выдохом самой смерти. Заклинание тёмной магии «Теневые Узы Аваддона» было активировано. И в тот же миг мана, сочившаяся с его ладони, вспыхнула чёрным сиянием, и руна под ним завершила своё формирование, испуская пульсирующую волну неслышимого, но ощутимого всеми живыми существами призыва

Мана не хлынула из него потоком – она сочилась, как черная смола, начиная капать с его поднятой ладони, но вместо того, чтобы упасть, капли зависали в воздухе, формируя сложную, пульсирующую руну прямо под ним.

Эффект был мгновенным и ужасающим.

Тени под ногами солдат – от палаток, орудий, друг друга – вдруг ожили. Они сгустились, приобретя маслянистую, почти жидкостную плотность, и потянулись вверх, словно чёрные щупальца из бездны. Это был не просто мрак. Это была анти-жизнь, магия чистого угасания, принявшая форму.

Сначала это вызвало лишь испуганные крики. Но через мгновение крики стали переходить в хрипы.

Щупальца теней, холодные и неосязаемые как дым, но смертельно реальные в своём действии, находили свои цели. Они вливались в открытые от ужаса рты, просачивались в ноздри, втискивались в слуховые проходы, обволакивали глазные яблоки. Солдаты хватались за горло, давились невидимой сажей, их глаза заволакивались мглой изнутри. Они падали, корчась в беззвучных конвульсиях, как рыбы, выброшенные на берег. Не было крови, не было ран – лишь быстрое, неуклонное угасание жизненного огня, поглощаемого жаждущей тьмой. Заклинание работало не на физическом, а на витальном уровне, высасывая саму жизненную силу, минуя плоть.

Лагерь превратился в немой ад. Тишину нарушали лишь звуки падающих тел, глухие удары о землю и предсмертные хрипы. Эммануэль Мигуна, увидев, как тень от его собственного знамени обвивается вокруг шеи его ординарца, вскрикнул и бросился бежать, но тени были повсюду. Одна из них, скользнув из-под колеса катапульты, рванулась ему навстречу. Он успел выхватить меч и бессмысленно махнуть им, но сталь прошла сквозь дым без помех. Холодная, липкая пустота влилась ему в открытый от крика рот. Его глаза, полные последнего осознания – не страха перед Хэллом, а горькой иронии за то, что он так и не сделал выбор, – помутнели. Он рухнул на вытоптанную грязную землю, в сотне шагов от своего командного шатра.