Дочь княжеская
Хрийз всё же купила себе тёплый плащ, беспокоясь о подступающей осени. Купила сапожки и длинную шерстяную юбку, тёплое бельё. На это ушли все упырёвы деньги; не пожалела о них ни разу. Связала сумочку себе, как и хотела. Взялась за тёплый свитер…
Перевязки больше не пропускала и от того не чувствовала боли, но рука заживала медленно, дико было видеть обожжённую, багровую в жёлтых гранулах кожу, над которой порхали, исцеляя, пальчики Хафизы Малкиничны. Прогресс пока не намечался, по крайней мере, визуальный. Млада обещала, что на жемчужных плантациях будут ждать, сколько понадобится. Хорошо, если так. Хрийз сомневалась, какая в том хозяевам выгода, но надеялась, что всё же возьмут… От бесконечной уборки мусора хотелось лезть с воем на стены.
Через несколько дней послали на другой участок, в район Площади Девяти. Площадь представляла собой большой овальный круг из зелёной зоны. В центре находился барельеф памяти, рассказывающий о том, кто были эти Девять и почему в их честь назвали площадь. Девять скульптур из серого гранита изображали обыкновенных мальчишек и девчонок, трое из них были моревичами, остальные – береговыми. Самый младший выглядел совсем крохой… девочка, береговая, совсем детские кудряшки по плечам…
Имя и даты жизни были выбиты в постаментах под каждой фигурой. Хрийз старательно разбирала официальные надписи. Читала она до сих пор медленно, путаясь в буквах, да ещё не захватила с собой верный вендарик. Кто же знал, что на работе доведётся читать? Фиалка Ветрова… Погибла при штурме Алой Цитадели. По датам получалось, что… в тридцать семь лет? В нормальные земные тридцать семь, а не местный двадцать один. А почему тогда на памятнике вместо взрослой женщины девчонка?!
Хрийз обошла всех. Почти все погибли в боях за Алую Цитадель, один – в мирное время, в море, у Барьерной стены, транспортник наткнулся на магическую мину военных времён, пропущенную в свое время тральщиками. На данный момент в живых оставались всего двое – Ненаш Нагурн и Дахар Тавчог, герои Империи, почётные граждане Сосновой Бухты. Но возраст павших в боях оставался странным: от тридцати до тридцати пяти.
За скульптурами возвышалась гранитная стела в виде книжного разворота, с ровными столбиками текста. Хрийз подошла, стала читать, шевеля от усердия губами. На первых же фразах ощутила всю горечь случившейся с героями жути…
«… Зимы седьмой декахрона второго через Перевал Семи Ветров прошла группа из детей и подростков числом девять. Они были истощены, обморожены и заражены магически усиленным вирусом. Заразу удалось выжечь, но восстановление обещало быть долгим, без существенных гарантий. Жить инвалидами в глубоком тылу? Никто на это не был согласен.
Ребята призвали господина сТруви и потребовали от него инициации. Он отказал им, потому что никто из просящих не достиг ещё возраста свершений. И тогда самый младший из них сказал: 'Даже погребальный костёр не остановит нас. Мы восстанем из пепла безглазой нежитью, пойдём грызть врага железными зубами, и не надо нам нового рождения, лишь бы враг не топтал больше нашу землю'. И остальные поддержали его.
Отчаянное мужество детей произвело впечатление. Канч сТруви дал им посмертное рождение, которого они просили, и Братство Девяти, как они назвали себя сами, превратилось в ветер смерти для третичей, захвативших к тому времени всё побережье, от Сосновой Бухты до острова Светозарного.
Навьими тропами ходили они за душами врагов, и маги третичей ничего не могли сделать с неуловимыми мстителями, берущими жизнь за жизнью у захватчиков, и погибали сами, в тщетной надежде уничтожить угрозу.
А когда пришло время штурмовать Алую Цитадель, проклятое вовеки место, одну из Опор Третерумка в нашем мире, Девятеро откликнулись на призыв и влились в ряды регулярной армии Сопротивления.
Алая Цитадель была смята и уничтожена, но храбрецы пали в битве почти все. Их имена навечно в наших сердцах: Ветрова Фиалка, Драй Ктальш. Нагурн Ненаш, Аркин Славен, Рутов Твёрд, Каменева Злата, Каменев Стоян, Занчови Станч, Тавчог Дахар.
Никто не забыт!
Ничто не забыто!»
Хрийз зябко поёжилась, несмотря на полуденный зной. Понятно теперь, отчего в тридцать семь лет та же Фиалка Ветрова выглядела девочкой. Наверное, возраст, в котором перерождаешься в упыря, остаётся твоей внешностью навсегда…
Вокруг площади стояли недлинные двухэтажные особняки из белого камня, каждый со своей придомовой территорией, ухоженной, с яркими цветами на клумбах, ровными дорожками, небольшими фонтанчиками. Девять улиц (каждая носила имя одного из увековеченных в граните героев ), выходивших на площадь, составляли точно такие же дома. Типовая застройка.
Трамвайные пути выныривали из нижней, идущей от моря, улицы, огибали зелёную зону площади полукругом и уходили вверх, в горную часть города. Опорные столбы контактной сети шли друг за другом как гигантские, раскинувшие руки-кронштейны, великаны. Дорога была прямой, просматривалась очень хорошо: где-то там, далеко-далеко, шёл вагон, казавшийся игрушечным с такого расстояния.
Хрийз рыхлила тяпкой клумбы с рыжими цветами. Служба Уборки по совместительству занималась ещё и озеленением общественных мест; приходилось копаться в земле, осваивая нехитрую науку возделывания культурных растений. Рыхлить, поливать, удобрять, срезать отцветшие бутоны… Помнится, дома с какой неохотой бралась за огородные работы. Воооосемь сооооток, люди, кошмар! Летом надо из моря не вылезать, а не из грядок!
Сейчас эти восемь соток расцеловала бы. За их ну очень скромный относительно городских пространств размер.
С нижней улицы выбрался трамвай. Большой высокий вагон, белый, с узкой красной полосой по бортам, с широкими окнами и красным токоприёмником. Он величественно прошёл мимо, негромко, – так-так, так-так, – простучали по стыкам колёса, мелодично прозвонил, отдавая дань павшим героям, и пошёл дальше, ускоряясь. Хрийз, опершись на тяпку, смотрела вслед.
Тем же днём она приобрела на трамвайной остановке карту маршрутов и книжечку по истории развития трамвайного сообщения в Сосновой Бухте. Появилось чем занять пустующий вечер…
Маршруты различались не номерами, а цветом вагонов; очень удобно, издалека видно, твой вагон идёт или нет. Оплатить проезд можно было либо деньгами (сумма была невелика) или же зарядом магии с раслина, на выбор. Дети до семи лет ездили бесплатно, школьникам полагались льготные проездные. Всего маршрутов было двадцать семь, двенадцать из них пролегало в подводной части города. Логично. Если моревичи амфибии, то что им всё время на суше делать?
В скором времени собирались открыть двадцать восьмой, двадцать девятый и тридцатый, и да, не забываем, что местное тридцать – это нормальное восемнадцать, умноженное на три… Шло обсуждение, какие цвета назначить вагонам новых линий, к карте прилагался билет для голосования. Надо поставить «птичку» напротив одного из сочетания цветов в списке и опустить в специальный кармашек на любой из остановок.
К конечной станции «Горная Поляна», откуда по подвесной дороге можно было попасть в Алую Цитадель, ходило целых четыре маршрута, из разных концов Сосновой Бухты. Удобной оказалась белая линия, проложенная через Площадь Девяти. Почему бы не съездить? Завтрашний день свободен от мусора и от посещения больницы, можно потратить его на долгую прогулку.
Но поездку пришлось отложить.
За больничными приключениями как-то забыла о важной дате: день взятия Алой Цитадели праздновался здесь с размахом. Придут боевые корабли с Островов, и с ними военный правитель островных моревичевй, Стальчик тБови, сам князь Бранислав встретит его на набережной, и будет совместный военный парад, и официалные торжества и фейерверк, всё такое. То есть, опять работы Службе Уборки привалило.
Снова город украсился княжескими штандартами и флагами Островов. В воздухе повисло карнавальное веселье, чем-то схожее с тем, что охватывало прежний Христинкин мир перед Новым годом.
Все свободные деньги ушли на тёплые вещи. К празднику Хрийз оказалась не готова совсем. Ни тебе нового платья, ни новой заколки для отросших волос, ни браслета… Ни мороженого на палочке, если там, конечно, будет мороженое. И одежда будничная, а все наверняка явятся расфуфыренными. Как себя показать в таких условиях?
Но вариант не идти совсем даже не рассматривался. Сидеть, киснуть, плакать, – надоело, хватит. Ничего, будут и другие праздники.
Парад смотрела издалека. Кто же пустит в первые ряды безродную приблуду? Но даже к лучшему. Нашла хорошее место, откуда набережная и площадь при ней видны были как на ладони. Смотрела, не отрываясь, как идут ровными рядами флотские, в белоснежной форме, как гарцует на крупных жеребцах-единорогах княжеская конница, как сам князь и могущественный его союзник, военный правитель Островов, принимают парад. Звучали резкие военные марши, хлопали на ветру многочисленные флаги Сиреневого Берега и Узорчатых Островов.
Юная девочка-моревична подошла к правителям и приняла от них в ладони шар лилового огня. Не девочка, догадалась Хрийз, кто же ребёнку магический огонь доверит! Дахар Тавчог, Одна из Девяти. Она высоко подняла шипящий и плюющийся маленькими молниями шар. С силой грянула его о мостовую площади. До небес взметнулся язык злого фиолетового пламени.
Город накрыла тяжёлая тишина минуты молчания, дань памяти всем, погибшим и не вернувшимся с войны.
Никогда не простим.
Никогда не забудем.
Во всех городах и поселениях Сиреневого Берега, Островов, Двестиполья, Луговины, Небесного Края и Пятиречья стояла сейчас эта тишина, единая для всех людей Третьего Мира Двуединой Империи.
Никто не забыт и ничто не забыто.
Тишина взорвалась громом победных выстрелов: солдаты отдавали воинский салют павшим героям.
Официальная часть праздника завершилась, начались гуляния. Правители испарились с народных глаз по своим великим делам. Ушли и военные, чтобы вернуться через время уже не такими парадно-надутыми и важными. А возле пылающего огня появилась тоненькая фигурка девушки-моревичны со скрипкой в руках.
– Лисчим, – радостно всколыхнулась толпа. – Лис-чим!
Лисчим улыбнулась, вскинула инструмент и над набережной взлетела задорная музыка.
Хрийз никогда не думала, что скрипичную музыку можно слушать, рот открыв, да так, что ноги сами рвутся в пляс. Бабушка любила, но тоска же тоскливая, согласитесь. Здесь тоски не было. Живой огонь гения Лисчим никого не оставлял равнодушным. Скоро затанцевала вся набережная и близлежащие улочки. Военные пользовались закономерным успехом, что княжеские, что флотские. Воздух кипел радостью и неудержимым весельем.
Хрийз не раз ловила на себе незлое любопытство островитян. Это и грело её самолюбие и смущало. Смотрят, значит, не такая уж записная уродина, особенно по сравнению с нарядными девчонками Сосновой Бухты. Смущала собственная дикая нетолерантность: с жабой оранжевой охоты под руку бродить не возникало ни разу. Пусть другие с ними целуются, а она, Хрийз, не будет. Нечего потому что.
А они правда ведь как жабы, с этими их глазами на выкате. Красивые жабы, признаем очевидное. Но жабы. Земноводные. Моревичи. Не люди.
Напрягала собственная свобода. Абсолютная и страшноватая. Никто не будет звонить и требовать срочно вернуться домой. Никто не отругает, если вернёшься слишком поздно или под утро или вообще не вернёшься в ближайшие сутки. Куда хочешь, туда и пойдёшь. Как сама захочешь. С кем захочешь сама. Если, конечно, с тобой кто-то захочет пойти…
Задорная мелодия сменилась другой, тягучей, плавной и чувственной. Медляк. Белый танец. Время поцелуев. И тут же, как по заказу, нарисовался кавалер:
– Потанцуем?
Хрийз в испуге вытаращила глаза, – жаба оранжевая! – замотала головой, шарахнулась в сторону. Бежала так, будто за ней черти гнались, не разбирая дороги. Наткнулась на кого-то, её отпихнули, обругали…
Очнулась у парапета, далеко от всеобщего веселья. Одна.
Солнце клонилось к закату, бросая на волны золотисто-зелёную дорожку. Чёрными громадинами застыли у причалов хищные, ощетинившиеся стволами ракет и пушек, военные корабли. И так стало невыносимо горько, жалко себя, что слёзы сами поехали по щекам.
… И что, спрашивается, недотрогу из себя скорчила? Не урод, флотский боевой маг, ну, моревич, ну, оранжевая жаба – очень симпатичная оранжевая жаба, взглянем правде в глаза, так и что, танцевать – не целовать. Все танцуют. Дура, одним словом. Набитая молью и нафталином. Глас рассудка тонул в слезах и почти физической боли.
В темнеющем небе с грохотом расцвёл фейерверк. И ещё один. И ещё… Огни складывались на несколько мгновений в батальные сцены и рассыпались ворохом ярких искр, бросая на воду горбатые блики. Ветер донёс с площади восторженные вопли гуляющих. А Хрийз вновь ощутила, насколько она лишняя на всеобщем празднике жизни. Нездешняя. Чужая. Совсем не своя.
Руки на парапет. Одно движение, и вода сомкнётся над головой, уже навсегда. Никто не заметит. Была чужая девчонка из другого мира, и не стало её. Одной волной больше, одной меньше. Мир не рухнет, солнце не погаснет и небо не прейдёт…
– С ума сошла?!
Её держали за плечо железной хваткой, трясли и что-то спрашивали ещё. Хрийз не понимала. В мыслях она уже была там, в воде. Медленно опускалась в зелёновато-синих сумерках на дно, и воздух вырывался изо рта последними пузырьками жизни.
И только потом вломилось в сознание: не на дне, а всё ещё на набережной. Потому, что в плечо вцепился своими клещами, по ошибке именуемыми пальцами, один из островных гостей. Жаба оранжевая. Только не оранжевая, а скорее, бурая. От бесконечных морских походов и не сладкой жизни на палубе боевого корабля. Светлые волосы до плеч, светлые беспощадные глаза, усы как у моржа… Да. Это не мальчик, от которого позорно сбежала, это – боевой офицер высокого ранга. Может, даже капитан, чёрт его разберёт, в сумерках. От такого сбежишь!
– … медуза бесхвостая, дура! – закончил он ругаться, и Хрийз поняла, что пропустила немало славных определений в свой адрес.
– Отпустите меня! – пискнула девушка, безуспешно пытаясь вывернуться из цепких пальцев. И вдруг неожиданно даже для себя завизжала ультразвуком: – Отпустите! Отпустите сейчас же!
Военный разжал пальцы. Хрийз не удержалась на ногах, шлёпнулась на землю, сильно ушибла выставленный сдуру локоть. На мгновение перехватило дух: попало, что называется, в косточку, да и рука была та самая, в больничной «перчатке».
– Что с рукой? – резко спросил непрошеный спаситель.
– Да вам-то что?! – с испугу нахамила Хрийз. – Что вы прицепились ко мне!
– Как со старшими разговариваешь, сопля, – моревич грозно шагнул к ней, и Хрийз внезапно осознала, какой он огромный, злющий и страшный.
Она проворно подхватилась на ноги и кинулась бежать. Бежала, как никогда в жизни не бегала ещё. В уши било тяжёлым топотом: за нею гнались, конечно же. Закончилось всё печально: запнулась обо что-то. Проехалась по земле, ободрала щёку, коленки, ладони… Тридцать три раза умерла от мысли, что всё, догнал.
Но никто не стоял над душой, не ругался, не хватал железными пальцами. Никого. Никто не гнался за ней. На пустой ночной улице она была совсем одна. Хрийз осторожно села, шипя от боли. Ссадины горели огнём. Самый противный вид травмы, – ободранная кожа…
Улица оказалась одним из вариантов «санта-барбары». Богатый квартал, в смысле. Особняки, большие придомовые пространства, занятые всякими интересными композициями: фонтанчиками, бассейнами, горками и ансамблями из кустарников-деревьев-цветов. Низенькие фонари вдоль ровных дорожек горели мягким зеленовато-оранжевым огнём. Из-за крыш вышла маленькая алая луна, заливая мир призрачным лиловым сиянием.
Как же теперь отсюда выбираться?
Тёмная тень скользнула справа и бросилась едва ли не в лицо, заливаясь оглушительным лаем. Хрийз с визгом отпрыгнула, едва не упала снова. Собачка, мать её! Громадный чёрный пёс надрывался с той стороны невидимой границы, кидался, хрипел в ярости, капал бешеной пеной с зубищ. Он не мог преодолеть преграду, но дело своё исполнял на славу: сторожил дом, пока хозяева гуляли на празднике.
– Хорошая собачка, – сказала девушка, истерически подхихикивая, – пёсик… миленький… Хорошая собачка!
«Собачка» комплимента не оценила. Кто бы сомневался. На гам и бедлам выскочили другие псы; через пару минут остервенело лаяла вся улица. Хрийз поспешно пошла прочь, стараясь держаться середины улицы. Улицу-то местные нувориши не покупали, она оставалась общественной, потому и псы не могли преодолеть невидимый, явно магического толка барьер, и рельсы, опять же. Здесь ходил трамвай…
Трамвай! Не обращая больше внимания на собачье сумасшествие, Хрийз заспешила по рельсам. Надо найти ближайшую остановку, там будет карта-схема. Трамваи, конечно, уже не ходят, слишком поздно. Но по трамвайным путям можно выйти в свой район…
Остановка обнаружилась через четыре квартала, перед большой площадью с фонтаном и огромным бассейном-прудом. Бассейн подсвечивало изнутри жёлтым и зелёным. Он оказался пуст, ни рыбёшки, ни лягушки, ни жабы оранжевой. Но, судя по глубине, это был один из выходов подводно-подземной части Сосновой Бухты на поверхность.
Хрийз внимательно изучила карту, стараясь запомнить маршрут. Занесло её очень далеко, остановка относилась к зелёной линии. Зелёная делала изрядный крюк прежде, чем пересечься с фиолетовой и красной, по фиолетовой надо было добираться до красной, а уже с красной линии следовало переходить на белую и уже по ней идти вверх, в сторону Площади Девяти. Нормально. Километров десять, не меньше. Как раз добредёшь до родной общаги к утру… а там можно уже не ложиться в постель, сразу идти на смену.
Хрийз пошла вдоль путей, настраиваясь на долгую, нудную, изматывающую дорогу. Ныли ссадины, начало болеть плечо. Расплакалась от слабости, боли, от того, что идти придётся до утра, а потом на смене ползать сонной мухой, от злости на проклятого моревича. Просили его! Не дал утопиться, гад! Впрочем, утопиться ещё не поздно. Девушка аж остановилась. Вернуться назад к тому пруду и…
Не факт, что опять не помешают. И возвращаться лень. И вообще…Топиться что-то расхотелось. Совсем. Нет уж, фигу всем без мака, мы ещё поживём!
На этой оптимистичной мысли Хрийз побрела дальше.
Неожиданный звонок за спиной заставил подпрыгнуть и убраться с путей. Ну да, не пассажирский, служебный. Короткий, с двумя поднятыми токоприёмниками, жёлтый в тонкую чёрную полоску наискось, с мигалкой наверху. Но не уборщик, коллега по профессии, а что-то другое. Ну, невезуха. Утопиться не дали, под колёса попасть – тоже. Придётся жить…
Вагон вдруг остановился, и водитель высунул в окно лохматую голову:
– Эй! Тебе куда? Там рельсы есть?
– Есть… – удивленно ответила Хрийз.
– Пили сюда, – створки дверей приглашающе разошлись.
Хрийз, не долго думая, вскарабкалась по высоким ступенькам в кабину.
– Садись вон там, за вторым пультом. Руками только ничего не трогай… Куда тебе, говоришь?
– Площадь Девяти… – назвала адрес Хрийз. – Но это далеко.
– Ничего. Мне всё равно до утра по городу болтаться…
– Спасибо.
Он только отмахнулся. Не за что, мол.
В кабине царил уютный полумрак. Неярко светились консоли управления, крутилась какая-то схема на боковом… телевизоре? Трёхмерное изображение не было редкостью в прежнем мире, 3D кинотеатры тому порукой, но здесь была совершенно иная трёхмерность. Не оптическая иллюзия, а реальные предметы. Они перестраивались и группировались, создавая целое представление. Как на сцене. Только понять этот театр Хрийз не могла, не хватало знаний.
Рельсы весело бежали навстречу. Периодически водитель что-то говорил типа: «А-сорок-три-десять, зелёный, в норме» или «А-сорок-три-семнадцать, коррекция на понижение, доступ три, зелёный». За спиной при этом что-то тихо щёлкало и стукало, а схема менялась, медленно поворачиваясь вокруг своей оси.
– Интересно, что я делаю? – спросил водитель, не отрываясь от своих приборов.
– Да, – отозвалась Хрийз. – Объясните, пожалуйста. Если это возможно.
– Что такое ток электрический знаешь?
– Ну… это… поток свободных электронов?
– Верно. Только усиленный магически стихией огня. А магия, это штука такая… – он наставительно воздел палец. – Учёт и контроль требует!
Хрийз внимательно слушала. Чтобы не мешать движению служебные накопители ходили по городу обычно по ночам, корректируя и выравнивая напряжение магического поля в контактной сети. Работа непыльная, смеялся водитель, но под утро очень уж спать хочется.
Раньше, в послевоенное безвременье, на накопители охотились всякие несознательные элементы преступного толка: ещё бы, крупный артефакт, целая бочка магической нефти. Сейчас означенные элементы связываться не рискуют: системы защиты с тех времён стали круче и патруль княжеский бдит. А уникум семи пядей во лбу, способный играючи взломать щиты, выбрать энергию, отмахаться от патруля и остаться в живых, найдёт себе занятие интереснее разбоя на трамвайных дорогах города.
Постепенно разговор сошёл на нет. У водителя была своя работа, отвлекать его лишний раз Хрийз стеснялась. Накопитель шёл плавно, слегка покачиваясь, как на большой воде. Стук колёс почти не слышен был в звукоизолированной кабине. Навалилась усталость, потянуло в сон…
– Приехали, – сказал водитель. – Площадь Девяти…
Хрийз рывком подняла голову и поняла, что героические усилия, направленные на то, чтобы не заснуть, оказались напрасными. Она задремала и всю дорогу проспала.
Залитое призрачным лиловым светом алой луны пространство. Площадь Девяти. Она приближалась неспешно и так, будто сам трамвай стоял на месте, а двигалось пространство вокруг него. Хрийз почувствовала, как поневоле шевелятся волосы от ужаса. Там, впереди, разливался чёрным океаном страха уже знакомый кошмар, пережитый однажды в обществе упыря Мальграша.
На площади, перед мемориальным комплексом Девяти героев, стояла маленькая тоненькая фигурка девочки-моревичны. На одном колене, со склонённой головой, сама похожая на застывший серый памятник…
– Дахар, – одними губами выдохнула Хрийз.
Водитель кивнул. Шевельнул рукой, и воздух вспорол мелодичный звонок. Переливчатая тревожная трель… Дахар Тавчог обернулась, подняла руку в приветствии. Накопитель медленно прошёл мимо. Хрийз умирала от ужаса, сердце колотилось как бешеное. Ничего не могла с собой поделать, именно так воспринимала чужую опасную магию, – как страх, как панический ужас, желание бежать с воплями за горизонт и направо, лишь бы подальше от источника угрозы.
– Кажется, мы проехали, – сказал водитель виновато. – Выйдешь здесь? Или… назад сдать?
– Не надо, – отозвалась Хрийз. – Я не…
Хотела сказать «не боюсь», но слово застряло в глотке. Жуть брала при мысли о том, что придётся пройти мимо площади, мимо…
– Не жалей её, – тихо подсказал парень, останавливая вагон. – Жалость унижает…
Выходить из тёплой кабины в прохладную ночь очень не хотелось. Хрийз отвесила себе мысленного пинка, выбралась из-за пульта, спустилась по крутой лесенке.
– Спасибо, что подвёз.
– Не за что!
Трамвай-накопитель закрыл дверь и пошёл дальше. Хрийз проводила его взглядом. Сунула руки подмышки: холодно! Выдох завивался в ночном воздухе белым парком.
Девушка решила обогнуть площадь по дороге вдоль домов. Подальше от мемориала. Но боялась она напрасно: Дахар ушла, распределив цветы из своего букета каждому из Девяти, кроме Ненаша Нагурна. Логично, Нагурн ведь живой, как и она. Если их состояние ещё можно назвать жизнью…
Хрийз не стала задерживаться, поспешила к себе.
Наутро, невыспавшаяся и злая, она, вместе с коллегами, собирала мусор, оставленный на набережной вчерашним празднеством. Болело плечо: на светлой коже во всей красе отпечаталась четырёхпалая клешня вчерашнего спасителя. Синяки получились отменные, с отливом в черноту. Сойдут не скоро. Ну, хоть, кости вроде целы. Иначе не махала бы так бодро граблями.
Солнце ещё не встало, но небо на востоке наливалось зеленоватым золотом. Военные корабли островных моревичей щетинились дулами пушек и обтекателями ракет, огромные, серые, настороженные. Ветер колыхал флаги, выбивал пену с макушек волн, дышал северным холодком. Группу офицеров Хрийз заметила ещё издали, слава богу. Конечно, вчерашний тип был с ними! Девушка поспешно повернулась спиной, стала тщательнее возиться с клумбой, в которую пьяные гуляющие набросали бумажек, цветных лоскутков, пустых коробочек и прочего в том же духе.
Униформа обезличивает не хуже магической вуали, заклинания на невидимость. Работник Службы Уборки – не личность, а винтик в системе наведения порядка. Ещё внимание на него обращать… Островные прошли мимо, разговаривая между собой по-своему. Их звонкая, щёлкающая речь производила странное впечатление. Как будто ручей бежит по перекатам, срывается вниз водопадиками, звенит о камни и летит вперёд, к близкому морю…